Дорогой Эван Хансен: Роман

Поездка на автобусе до дома Мёрфи занимает сорок минут. На машине было бы в два раза быстрее, но я не вожу. Сперва я не мог дождаться, когда же я получу права. Я жаждал возможности просто сорваться с места и уехать туда, куда захочу. Но мое романтическое представление о дороге быстро испортили. В школе вождения сперва показывают кошмарные видео про аварии и угрожающую статистику уровня смертности, а потом просто выдают разрешение учащегося и бросают за руль. Конечно, на пассажирском сидении будет «эксперт», который вас натренирует, но ответственность все равно будет лежать на вас, пока вы пытаетесь вспомнить все выученные правила. А потом приходит понимание, что даже если вы безупречный водитель, вам придется поверить, что другие водители на дороге такие же. А они не такие. Там хаос. Никто не включает поворотник, не останавливается полностью и не пропускает пешеходов. Зеленый свет едва включился, а водитель сзади уже вам сигналит. А ещё есть животные, которые выбегают на дорогу, полицейские за поворотом и водители, смотрящие в телефоны. Просто чудо, что все добираются, куда нужно, не навредив себе или другим, потому что столько ужасных вещей — паралич, инвалидность, повреждения мозга, непреднамеренное убийство, утопление, обезглавливание, расчленение, горение, смерть от кровопотери за время ожидания помощи — могут случиться в машине. В день сдачи теста я закрылся в ванной. Я слышал через дверь, как моя мама нарочито громко разговаривала по телефону: — Какой ребенок не хочет получить права? В один момент она попыталась дать мне телефон. — Твой отец хочет поговорить с тобой. Я ненавижу её за то, что она позвонила ему. Когда я наконец открыл дверь, мама плакала. — Так не может продолжаться, — сказала она. — Ты не должен так себя чувствовать. Неужели ты не хочешь, чтобы тебе стало лучше? Кажется, я сказал, что хочу, потому что через неделю я впервые увиделся с доктором Шерманом. Через несколько месяцев, с помощью моего дружка Лексапро, я смог получить права. Хотя я никогда их не использую. К счастью, мы не можем позволить себе вторую машину. Мёрфи живут в новой части города, где дома больше, газоны шире, а подъезды к дому длиннее. Когда автобус проезжает мимо парка Эллисон, я вижу хорошо освещенную вывеску «Добро Пожаловать», которую я так долго подкрашивал. Я всегда знал, что Зои живет рядом с парком, но не был уверен, где именно. Наверное, я сотни раз проходил по её улице по пути на работу и даже не догадывался. Идти от автобусной остановки было не долго, но, тем не менее, когда я прихожу, из моих подмышек течет, а бумага, в которую завернуты цветы, превратилась в мокрую тряпку. На крыльце я сдираю бумагу с цветов, сминаю её в шарик и засовываю в карман штанов. Дом Мёрфи мирно притаился между двумя роскошными буковыми деревьями в конце широкого тупика. Входная дверь покрашена в темно-красный. Время позвонить в звонок, но я не могу поднять руку. Эти цветы должны были быть для Зои в знак симпатии, но вместо этого я дарю их её матери, потому что она потеряла сына. Я здесь только потому, что Коннора здесь нет. Что я должен чувствовать от этого? Я так занят тем, что не звоню, что едва замечаю, как входная дверь открывается и с растерянной улыбкой появляется мама Коннора. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она. — Доброй ночи. В смысле, добрый вечер, миссис Мёрфи. — Заходи. И, пожалуйста, называй меня Синтией. Я дарю цветы. — Оу. Это очень мило, Эван. Спасибо. Она обнимает меня и не отпускает немного слишком долго. Я переживаю, что она чувствует, как мое сердце выпрыгивает из груди. А потом я замечаю через её плечо, как по лестнице спускается Зои. В отличие от своей матери, она явно не рада меня видеть. Кажется, её глаза знают, что я большой лжец и к тому же дурак, раз согласился сюда прийти.

***

В центре стола стоит тарелка яблок. Они настолько блестящие и идеальные, что сперва я подумал, будто они искусственные. Но теперь, пропялившись на них последние десять минут, я уверен, что они съедобные. Как и еда в моей тарелке, но мне тяжело дышать, не то что есть. Я пытаюсь захватить рисинки между зубьев вилки. Просто маленькая игра, чтобы убить время. — Здесь жарко, — говорит миссис Мёрфи, обмахиваясь рукой. — Кому-то ещё жарко? Я плавлюсь, но молчу. — Слишком душно для сентября, — говорит мистер Мёрфи. — Если хотите, я могу сделать опустить температуру в кондиционере. — Нет, все в порядке, — она промакивает лицо салфеткой. Зои не проронила ни слова с тех пор, как я пришел. На прошлой неделе мы поговорили впервые за столько лет (дважды!), но теперь мне кажется, что эти два первых раза могут стать последними. Я думал, что, раз уж сегодня понедельник, она наконец-то будет в школе, но она снова не пришла. Интересно, придет ли она вообще. Мистер Мёрфи поднимает блюдо. — Кто-то хочет ещё курицы? — Думаю, у тебя одного есть аппетит, — говорит миссис Мёрфи. Он минуту сомневается, потом кладет кусок себе в тарелку. — Ну, я не дам ей пропасть. Очень хорошо, что Харрисы решили её принести. Я отрезаю кусочек курицы, но не подношу его ко рту. — Коннор говорил тебе о Харрисах? — спрашивает миссис Мёрфи. Когда я тренировался в парке, частью нашего обучения было учить кодекс чести рейнджера. В книжке был отрывок про «честность в мыслях и поступках». К сожалению, кодекс чести парковых рейнджеров не упоминал, как выжить в джунглях старшей школы или как не усугубить и без того плохую ситуацию. В этом я обращаюсь за помощью к совету Джареда. Каким бы ужасным это решение ни казалось, если бы я сразу послушал его, я бы не пошел на поминки Коннора и меня бы не пригласили на сегодняшний ужин. В ответ на вопрос я просто киваю и делаю глоток воды. Я согласен с Джаредом — это не то же самое, что врать. Я ничего не говорю. — Они были нашими старыми друзьями, — говорит она. Я вижу, что она ждет, пока я что-то скажу. Я не должен — таков план — но сейчас, когда я сижу лицом к лицу с этой женщиной и её умоляющими глазами, не сказать ни слова за весь вечер кажется нереальным, а то и грубым. — Ммм, — говорю я, а это можно не считать словом. Даже если считать, то почти не словом и, к тому же, оно могло относиться к еде, которую я пытаюсь есть. — Мы ездили кататься на лыжах семьями, — говорит миссис Мёрфи. — Мы хорошо проводили время на спусках. Я киваю и киваю, и киваю, а потом, прежде, чем я успеваю себя остановить, я открываю рот. — Коннор обожал кататься на лыжах. — Коннор ненавидел кататься на лыжах, — говорит Зои. Я чувствую, как Зои смотрит на меня, но не осмеливаюсь встретиться с ней взглядом. Почему я подумал, что справлюсь? Я отступаю, как только чувствую малейшее давление. Давление — мой криптонит. Коннор ненавидел кататься на лыжах так же, как я — давление. — Да, он ненавидел кататься. Я это и имел ввиду. Он был, да, полон ненависти, как только мы заговаривали о лыжах. Он обожал говорить, как он ненавидел лыжи. — Так вы проводили много времени вместе? Ты и Коннор? — спрашивает миссис Мёрфи. Отрывать взгляд от тарелки яблок — ошибка, но я все равно это делаю. Лицо миссис Мёрфи умоляет меня хотя бы о крупице информации. Хоть что-то. Что угодно. Я наконец-то отвечаю: — Вроде того. Вообще, я горжусь этим ответом, потому что это не «да», а ещё потому, что «много» значит разные вещи для разных людей. Много ли я говорю с папой? По сравнению с тем, как часто разговаривают со своими отцами солдаты в Афганистане, да, наверное, можно и так сказать. Зои хочет подробностей. — Где? — Ты имеешь ввиду, где мы проводили время? — Да, где? Джаред не уточнял, что делать, если вопрос требует другого ответа, кроме «да» и «нет». Оказывается, что это не просто задание на правда/ложь. Это экзамен с эссе. — Ну, — говорю я, покашливая, — большую часть времени мы проводили у меня дома. Я имею ввиду, что иногда мы приходили в его дом — в смысле, сюда — если тут больше никого не было, — она вот-вот назовет меня вруном и фальшивкой — я знаю. Меня вышвырнут из этого дома, и тогда я буду не просто незаметным, я стану изгоем. Меня переведут на домашнее обучение, и моей единственной связью с окружающим миром будут социальные сети и электронная почта. О! — Электронка, — говорю я. — Мы писали друг другу электронные письма. Иногда он не хотел видеться со мной. Я его понимаю. Наверное, это у нас было общим. — Мы проверили его почту, — говорит Зои. — Там нет ничего от тебя. Может, я радуюсь, что она снова говорит со мной. Может, поэтому, вопреки здравому смыслу, я начинаю говорить всё больше и больше. — Ну, да, потому что у него был другой аккаунт. Секретный аккаунт. Нужно было сказать раньше. Наверное, это запутанно. Простите. — Почему это было секретом? — спрашивает Зои. — Почему это было секретом? — повторяю я. Кажется, сейчас самое время начать есть. Я запихиваю в рот немного риса и жестом показываю, что я отвечу на абсолютно логичный вопрос Зои, как только проглочу еду, потому что, конечно же, говорить с набитым ртом некультурно, и все это, очевидно, знают. Я проглатываю рис и запиваю водой. — Это было секретом, потому что… просто он думал, что так это будет более личным. Миссис Мёрфи качает головой. — Я же говорила, Ларри. Он знал, что мы читаем его почту. — И я об этом не жалею, — говорит мистер Мёрфи, взяв в руку бокал с вином. — Кому-то нужно было быть плохим копом. Они смотрят друг на друга, молча продолжая разговор сильными словами. Я отворачиваюсь, давая им личное пространство. — Просто странно, — говорит Зои. — Единственный раз, когда я видела тебя и моего брата вместе, это когда он на прошлой неделе толкнул тебя в школе. Черт. Она помнит. Конечно, она помнит. Миссис Мёрфи наклоняется вперед. — Коннор толкал тебя? — Я бы так не сказал, миссис Мёрфи. Не совсем так. Я споткнулся, вот и всё. — Пожалуйста, Эван, называй меня Синтией. — Оу, да. Простите, — со сменой темы приходит облегчение. — Синтия, — я улыбаюсь ей. — Я там была, — говорит Зои. — И все видела. Он толкнул тебя. Сильно. Капля пота стекает из моей подмышки по всему телу вплоть до ремня штанов. Никакая смена темы меня отсюда не вытащит. — О, теперь я вспомнил, — говорю я, — что случилось. Это было недоразумение. Потому что, видите ли, он не хотел, чтобы мы разговаривали в школе, и так я и делал. Я попытался поговорить с ним в школе. Это ничего, правда. Я виноват. — Почему он не хотел, чтобы вы говорили в школе? — говорит Зои. Это никогда не закончится. Чем больше я отвечаю, тем больше они спрашивают. Мне нужно это прекратить. Но как? — Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что мы друзья, — говорю я. — Думаю, он стеснялся. — С чего бы ему стесняться? — говорит миссис Мёрфи — в смысле, Синтия. Я вытираю лоб салфеткой. Это некрасиво, но так необходимо. — Наверное, потому, что он считал меня… — Заучкой? — говорит Зои. — Зои! — её отец стреляет в неё взглядом, но Зои игнорирует его, не собираясь отставать от меня. — Разве ты не это имел ввиду? — Вообще-то, я хотел сказать «лузером». Но «заучкой» тоже подходит. Синтия накрывает мою руку своей. — Это не слишком приятно. — Ну, — говорит Зои, — Коннор не был приятным, так что все сходится. Синтия вздыхает. — Коннор был… сложным человеком. — Нет, Коннор был плохим человеком. Есть разница. — Зои, пожалуйста, — говорит мистер Мёрфи. — Пап, не притворяйся, будто ты со мной не согласен. — Здесь слишком жарко, — говорит Синтия. Я как раз думал об этом. — Я сделаю температуру пониже, — говорит мистер Мёрфи, но из-за стола не встает. Теперь я могу оценить плюс разведенных родителей и отсутствие семейных ужинов дома — мне не приходится это выдерживать. Синтия трёт бровь. — Вы отказываетесь помнить что-либо хорошее о нем. Вы оба. Вы не хотите видеть ничего хорошего. — Потому что хорошего не было, — говорит Зои. — Что было хорошее? — Я не хочу говорить об этом перед гостем, — говорит Синтия. Я пью ещё воды и ещё долго притворяюсь, что пью, хотя стакан давно пуст. — И что же было хорошего, мам? — Хорошее было. — Отлично, так скажи. Скажи мне, что было хорошего. — Оно было. — Да, ты продолжаешь так говорить. Где оно было? Синтия не отвечает. Мистер Мёрфи смотрит в тарелку. Вопрос повисает в комнате тяжелым, горячим смогом, из которого нельзя выбраться. Я смотрю, как они борются за каждый вздох, борются, чтобы быть. Борются. — Я помню много хорошего про Коннора. Все оборачиваются. Только что заговорил я. Это я сказал. Зачем я сказал это? Кто вложил эти слова мне в голову? — Например? Зои хочет знать. — Не важно, — говорю я. — Мне не стоило… простите. — Ты опять извиняешься, — говорит Зои, полностью уничтожая мое существование. — Давай, Эван. Ты что-то говорил, — говорит Синтия. — Правда. Это не важно. — Мы хотим услышать, что ты хотел сказать. Пожалуйста, Эван. Я не знаю, как это сделать, как подвести эту женщину после всего, через что она прошла. Её сердце в моих руках. Я так чувствую. Рядом даже её муж, настороженный, опустивший вилку и ждущий. Я бросаю взгляд на последнего человека за столом: Зои. Её лицо смягчилось, будто любопытство на секунду победило сомнения. Этой семье нужно что-то. Им нужно, чтобы я сказал что-то, что заставит их чувствовать себя лучше. — Что ж, — начинаю я. — Мы с Коннором отлично провели время, однажды, недавно. Это и есть то хорошее, что я помню о Конноре. Я постоянно об этом думаю. О том дне. О том единственном дне. Я уже знаю, что сказанного будет недостаточно. Они захотят большего. Я загоняю себя в угол. Им нужны точные факты, детали. Они нуждаются в них. Я пытаюсь выдумать ещё что-нибудь, все время пялясь на тарелку яблок в середине стола. — Яблоки, — говорю я, даже не успев подумать. — Мы поехали в яблочное… место, — я поднимаю взгляд. — В любом случае, это тупо. Я не знаю, зачем я это вспомнил, — мне нужно уйти. Прямо сейчас. Я сжимаю в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Как можно уйти отсюда, не показавшись грубым? — Он отвез тебя в сад? — спрашивает Синтия. Я рассматриваю её выражение лица. Кажется, я что-то задел. У всех снова светятся глаза. Их лица вдохновляют меня. Я не могу уйти сейчас. — Да. — Когда? — спрашивает Синтия. — Один раз. Это было только один раз. — Я думал, что это место закрыли, — говорит мистер Мёрфи. — Много лет назад. — Точно, и поэтому мы так хотели туда поехать, потому что его полностью закрыли, и Коннор сказал, что там самые лучшие яблоки. Синтия улыбается, но разрывается внутри. — Мы все время ездили в сад. Устраивали там пикники. Зои, ты помнишь? — Ага, — говорит Зои. Её лицо выражает что-то между печальным удивлением и напускным безразличием. Синтия смотрит на мужа, который сидит на другом конце стола. — Вы с Коннором запускали маленький игрушечным самолетик. Пока он не залетел в речку. Мистер Мёрфи почти что улыбается. — Это былa экстренная посадка. — Ох, Эван, я не могу поверить, что Коннор отвез тебя туда, — говорит Синтия. — Спорим, было весело. Спорим, что вам двоим было по-настоящему весело. — Да, было. Весь день был просто… превосходным. Думаю, это было ещё весной. — Ларри, как назывался ларек с мороженым, которое ему так нравилось? — спрашивает Синтия. — А Ла Мод. — Да, да, — говорит она с неподдельной благодарностью. — А Ла Мод. — Вообще, мы туда и пошли, — меня охватывает энтузиазм. — Мы купили мороженого в этом ларьке А Ла Мод. — Ещё там были домашние ириски, — вспоминает мистер Мёрфи. — Мы сидели на лугу под сикоморами, — говорит Синтия, улыбаясь Зои. — И вы с братом искали четырехлистный клевер. — Я совсем забыл про этом место, — говорит мистер Мёрфи. — А вот Коннор, кажется, нет, — говорит Синтия. — Да, Эван? Я смотрю на неё, потом на мистера Мёрфи, потом на Зои, выдыхаю и говорю то, что они так хотят услышать: — Именно. Они тоже выдыхают. В комнате появляется настоящее, маленькое, но ощутимое облегчение. Что бы я ни делал, что бы я ни говорил, оно работает, оно помогает, а я хочу именно этого. — На самом деле, мы всё время так делали, — говорю я, не зная, как теперь остановиться. — Просто шли куда-нибудь и говорили, — как приятели. Как друзья. — Мы говорили про фильмы и людей в школе. Про девушек. Ну, знаете… про всякое обычное. С Коннором было легко говорить. Я вижу, как много для них значат мои слова. И мне хорошо от того, что им хорошо. То, что я делаю, — правильно. Я облегчаю их боль хотя бы на минуту. — И в тот день, — говорю я, — в саду, я помню, как мы увидели поле и повалились в траву, и лежали, и смотрели на небо, и просто… говорили. О наших жизнях. Где мы были. Что мы делали. Что будет после школы. Мы не знали точно. Мы просто знали, что все как-то сложится. И мы будем стоять друг за друга горой. Что бы ни случилось… — …всё казалось возможным. Я останавливаюсь, думая, что я потерял их, я потерял себя, но уже слишком поздно. Мой рот продолжает говорить отдельно от разума, а слова выходят так, будто были невысказанными целую вечность. — И я прямо вижу, каким ярким в тот день было солнце. И мы просто лежали там, глядя в небо. Оно казалось бескрайним, будто оно уходило в вечность. И дерево. — Там мы увидели дерево. Ужасно высокий дуб. Выше, чем все другие. Мы встали, побежали к нему и стали лезть на него. Мы даже не подумали. Мёрфи карабкаются за мной, цепляясь за каждое слово. — И мы лезли. Выше и выше, — всё выше и выше, почти на верхушку, а потом… — Ветка сломалась. Я упал. — Я на земле. Не чувствую руку. Я жду. В любую минуту. В любую минуту. — И я смотрю, и вижу… Я вижу… — Коннора. Он спустился, чтобы помочь мне. Я наконец-то перестаю говорить. Они все смотрят на меня и ждут, чтобы я рассказывал дальше. Но я едва могу осознать уже сказанное. Будто бы я проснулся ото сна. Я просто сидел здесь и описывал тот день, тот кошмарный день, но это был не совсем он. В этот раз со мной был Коннор. В смысле, на самом деле его там не было, но в моей голове он был, и внезапно тот день перестает быть кошмаром. Он стал чем-то другим. Боковым зрением я замечаю, как Синтия тянется ко мне, а затем я чувствую, как она обнимает меня обеими руками. — Спасибо тебе, Эван, — говорит она. — Спасибо. Это лучшее чувство. И худшее.

***

Зои следует за мной на улицу. — Я подвезу тебя. Никогда не думал, что будет ситуация, в которой я откажу Зои, но именно сейчас я больше всего хочу остаться один. — Не стоит. — Мне все равно нужно ехать. Запрыгивай. Она проезжает по подъезду в форме подковы и выезжает на дорогу. Я думал, что впервые за столько часов смогу вздохнуть спокойно, но нет. Теперь я сижу в голубом Вольво Зои Мёрфи. Я серьезно мечтал о таком моменте, о шансе побыть с ней наедине, вот так, чтобы она была в нескольких дюймах от меня. Но сейчас я абсолютно не могу включаться. Кто-нибудь, пожалуйста, выключите меня. Тишина умоляет, чтобы я её нарушил. — Хорошая машина. Она что, немецкая? — Это кусок дерьма, — говорит Зои. — С ней постоянно что-то не так. Мотор рычит, когда Зои набирает скорость. Она не говорит мне ни слова за всю дорогу домой, даже когда я говорю ей, на какие улицы сворачивать. Тихая поездка дает мне возможность обдумать вечер и прийти к заключению, что это был абсолютный, однозначный провал. Когда стрелка спидометра сдвигается за шестьдесят, я начинаю подумывать, как бы мне расстегнуть ремень безопасности, потянуть ручку двери и выкатиться на оживленную дорогу. Какая трагедия. Припарковавшись перед моим темным домом, Зои оборачивается и обращает на меня внимание. — Ты, наверное, думаешь, что я младше и ничего не понимаю, но я знаю, в чем дело. Выражение её лица пугающе резкое. — Я не понимаю, о чем ты. — Ты переписывался с Коннором по секрету не потому, что вы были друзьями. Все-таки надо было выпрыгнуть из машины, пока была возможность. — Что? — Я весь вечер ломала голову, о чем вы двое могли говорить, — говорит Зои. — Дай угадаю. Про наркоту? — Наркоту? — Поэтому он тогда разозлился на тебя в столовой, да? За обедом, когда он толкнул тебя? Пожалуйста, не ври мне. Я хочу знать правду. — Нет. Ты с ума сошла? Я? Да никогда. Я таким не занимаюсь. Клянусь, — наконец-то правдивая правда. — Ага? Клянешься? Мать Зои не выпускает меня из объятий, а сама Зои только подозревает меня. — Клянусь. Она секунду изучает мое лицо, а затем отворачивается, давая мне понять, что я свободен. Я пытаюсь открыть дверь, но она закрыта. Зои нажимает кнопку, но в тот же момент я тяну ручку. Я отпускаю ручку, давая ей открыть дверь, пока не мешают никакие дурацкие ручки. Когда я наконец-то слышу божественный щелк, я быстро открываю дверь и полной грудью вдыхаю свежий воздух. Я аккуратно закрываю за собой дверь и смотрю, как Зои уносится в ночь. Как же я ошибался в самом начале. Худшее, что могло случиться. Оно случается до сих пор.