Дорогой Эван Хансен: Роман

Я не знаю, зачем я продолжаю отчитываться Джареду после каждой новой катастрофы. Мне никогда не становится лучше после наших разговоров. Джаред способен указывать на мои ошибки так, что они кажутся ещё хуже, чем вначале. Но сейчас я сижу один на диване в темной гостиной, и я слишком растерян. Джаред один во всем мире способен хоть немного оценить, где я. Я лечу по космосу, а он — голос центрального командования в моем наушнике. Я могу не соглашаться с его тактикой, но без него велики шансы, что я не попаду домой никогда. Я быстро рассказываю Джареду, что случилось у Мёрфи. Как обычно, мне почему-то не удается предположить, что он раскритикует на этот раз. Его родители думают, что вы любовники. Ты же понимаешь это, да?

Почему? С чего им так думать?

Эмм. Вы были лучшими друзьями, но он не разрешал тебе разговаривать с ним в школе? А когда ты заговорил, он тебя побил? Это абсолютная формула секретных гейских отношений в старшей школе.

О Боже.

Я же сказал тебе, что делать. Что я сказал? Кивай и соглашайся. Всё.

Я пытался. Ты не понимаешь. Все по-другому, когда они смотрят тебе в глаза. Я разнервничался. Я просто начал говорить, а когда я начал

Ты не смог остановиться.

Они не хотели, чтобы я останавливался!

Это правда. Не думаю, что я понимал это тогда, но они будто помогали мне, заполняя пробелы, когда я не знал, о чем говорить дальше. Я не виню их. Конечно же. Я знаю, что во всем виноват я, но ещё я знаю, что, судя по их лицам, они хотели, чтобы я продолжал. Они в этом нуждались. Все дело в том, что я пытался сказать им правду. В смысле, я и сказал правду. Я сказал родителям Коннора, что это не он написал письмо. Я сказал это им в лицо, но они не послушали. Что ещё ты умудрился просрать?

Ну, я уверен, что Зои теперь ненавидит меня. Она думает, что мы с Коннором торговали наркотиками.

Ты лучший. Я серьезно. Что ещё?

Ничего.

Ничего?

В смысле, я сказал, что мы писали электронные письма.

Электронные письма.

Да. Я сказал им, что переписывался с Коннором. И у него был секретный аккаунт.

Ох, да, один из тех самых «секретных» аккаунтов. Конечно. Чтобы слать друг другу фотки членов. Для него это все одна большая шутка. Я не знаю, зачем я продолжаю обращаться к Джареду за советом.

Нет, я сказал, что у него был секретный аккаунт, и мы писали друг другу письма.

В смысле, серьезно? Ты не мог придумать что-то ещё хуже?

Всё настолько плохо?

Они захотят увидеть письма.

О нет.

О да.

Дерьмо.

Конечно, они захотят увидеть наши письма. Что со мной не так? Серьезно. Почему я продолжаю врать себе, что худшее, что могло случиться, уже случилось? Всегда есть что-то ещё хуже. Гарантировано. Так работает жизнь. Ты рождаешься и становишься старше, серее и больнее, и не важно, как сильно ты пытаешься обратить этот процесс, ты каждый раз умираешь. Сплошное повторение: хуже, хуже, хуже и смерть. Мне ещё долго до самого худшего. Всё только начинается.

Я в жопе. Что мне делать?

Я могу помочь с письмами.

В смысле?

Я могу написать письма.

Ты можешь? Как?

Легко. Просто заведу аккаунт и буду датировать письма задним числом. Я не просто так был единственным вожатым в лагере с ключом-картой в компьютерный класс: я умею делать штуки, сынок. Я дам им то, чего они хотят — то, что им нужно. Я помогу им. Это соблазнительно. Очень. Но ещё немного… ненормально? Я не могу продолжать обманывать бедных людей. Это не моё. Этим вечером я чувствовал себя так, будто потею даже глазами — настолько я волновался. Вспотей я ещё немного, я бы превратился в мумию. Так не может продолжаться. Я полностью выжат. Я переворачиваю телефон экраном вниз. Свет льется на мой гипс. Воспоминание об истории, которую я выдумал для Мёрфи, снова накатывает на меня. Они говорили о саде, и, думаю, их слова заставили меня подумать о Парке Эллисон. И я больше не могу думать о парке, не вспоминая дерево и падение. Конечно же, Коннор не был со мной в тот день. Но, думаю… он мог быть. Я ухожу из темной гостиной и поднимаюсь по лестнице. Когда я наконец-то ложусь в кровать, я надеваю наушники и включаю плейлист «Джаз для Чайников». Не могу сказать, что я полностью понимаю джаз, но я пытаюсь. Я жду, когда музыка унесет меня куда-нибудь, но у неё никогда не получается. Я слишком сосредоточен на том, что я слушаю, чтобы мой разум отключился. Если честно, меня интересует только один инструмент. Я жду, что же будет играть гитара. В дверях появляется мама, и мне приходится поднять голову с подушки. Я снимаю наушники, чтобы слышать её. — Ты уже поел? — спрашивает она. — Эм. Ага, — я уже знаю, что она спросит дальше, поэтому быстро продумываю возможные ответы: сделал сендвич, подогрел замороженную пиццу, купил китайскую еду. — Черт, — говорит она вместо вопроса. Прозвучало так, будто она надеялась, что я ещё не поел. — Было весело, да? — говорит она. — Когда мы вместе завтракали? После того завтрака случилось столько всего, что кажется, будто прошел целый год. — Ага. Конечно. Было весело. — Я подумала: что, если я возьму отгул на этой неделе? Когда мы в последний раз устраивали вечер тако? Я не помню, но, уверен, тортильи в морозилке уже официально испортились. — Оу. Не стоит. — Нет, я хочу. Мы могли бы подумать над вопросами для тех эссе вместе. Эссе. Конечно же. На её лице написано ожидание. — Конечно, — говорю. — Было бы классно. — Оу. Звучит захватывающе, — говорит она с победным видом. — Я так рада. Уже не терпится. — Ага.

***

На следующий день я вижу, как Зои присоединяется к своим друзьям за столиком в столовой. Если бы я не сидел, мне пришлось бы сесть. Настолько я шокирован. Я не видел её в школе с первого дня. За эту неделю столько всего случилось. Я пересекался с Зои больше, чем когда-либо — на поминках, в доме, в машине — и все эти моменты случались при худших обстоятельствах. Видеть её сейчас, сидящую за столиком в школьной столовой, так нормально. Я привык видеть её такой. В этом есть смысл. Наверное, Зои почувствовала, как я пялюсь на неё, потому что теперь она пялится в ответ. Она смотрит на меня так напряженно, будто заставляет меня отвернуться. Я не могу. Не хочу. Я не знаю, что я должен делать. Я улыбаюсь в надежде, что она ответить тем же. Она не улыбается. Кажется, она не смогла бы, даже если бы попыталась. Она берет поднос и бросает своих друзей за столиком. Её еда отправляется в мусор, а она сама выходит из столовой, даже не посмотрев на меня. Мне гораздо легче разбирать книги и рассказы, чем понимать решения живых, дышащих людей. Но в этом случае я могу применить стратегию миссис Кичек для критического анализа реального поведения, свидетелем которого я стал. То, что прекрасная и справедливая героиня Зои выбросила еду в мусор, не что иное, как метафора на её отношение к нашему рассказчику. В глазах Зои Мёрфи Эван Хансен — мусор. И вот я снова переоцениваю свою важность. Как быстро я забываю о своей личности «мэх». Почему я решил, что это связано со мной? Её брат мёртв. Может, у неё просто нет аппетита. Я могу понять это. Просто мне трудно видеть её такой обеспокоенной, особенно после того, как ей стало легче за ужином. Её настроение изменилось, когда мы говорили о Конноре. Когда я рассказывал ей и её родителям вещи, о которых они не знали. Заполнял пробелы. Будто бы я помог им забыть про груз их горя. Я принес им облегчение. Я смотрю туда, где сидит Джаред. Оставляя свой желудок питаться только утренними лекарствами, я пакую свой обед и иду к его столику. — Как работает электронка? — Что же, «электронка» — это сокращение от «электронная почта», — говорит Джаред. — Считается, что её изобрел Рэй Томлинсон в 1971, но мы все знаем, что на самом деле это детище Шивы Айядурая. — Я серьезно, — я говорю так тихо, как могу. Джаред отклоняется для конспирации. — Это будет тебе дорого стоить. — Сколько? — Две штуки, — говорит Джаред. — Две тысячи долларов? А ты не офигел? — Пятьсот. — Я могу дать только двадцать. — Хорошо. Но ты — хрен, — говорит Джаред. — Встретимся после школы. Я скину адрес смс-кой.