Дорогой Эван Хансен: Роман

Вся моя семья собралась в гостиной, будто на картине Нормана Роквелла. (Я не собирался приходить домой. Зачем-то же я ушел, правда? Оказывается, я просто не мог не зайти). Ларри потягивает скотч. Синтия и Зои читают одну и ту же стопку бумаги. «Я не знала, что Коннор так интересовался деревьями», — говорит Синтия. Лёгок на помине. Не могу сказать, что я удивлен тем, что оказался темой разговора. Они и при моей жизни любили поговорить у меня за спиной. «Я уверена, что он говорил о траве», — говорит Зои. «Где? Я не вижу», — говорит Синтия. «Когда они говорят про деревья?» «Оу, — говорит Синтия. — Оу». Я смотрю через плечо матери и вижу на бумаге свое имя. А ещё я вижу имя «Эван Хансен». «Ты должен это прочитать, Ларри». Ларри кивает, отпивая Laphroaig. (Понимаете, зависимость от скотча не считается. Это часть его работы. Черт, фирма старика дарит ему новую бутылку каждое Рождество. Я продегустировал коллекцию отца. Не моё. Алкоголь всегда был моим наименее любимым поводом покутить). «Он кажется, я не знаю, другим», — говорит Синтия. Они читают письма. Эвану от меня. Мне от Эвана. Что это? «Мне понравилась документалка, про которую ты мне рассказал. Она удовлетворительная». Кто вообще так разговаривает? «Жду не дождусь, когда мы летом пойдем с тобой гулять». Как в какой-то стремной истории. «Я серьезно обдумал то, что ты сказал. Однозначно, семья — самое важное». Я был вне себя слишком много ночей, чтобы сосчитать их. Я сидел допоздна укуренный и рисовал всякое странное дерьмо. Но мне никогда не приходило в голову что-то настолько безумное. «Дорогой Эван Хансен, ты мужик». Удивительно. «Жизнь стала светлее. Гораздо светлее». Беру свои слова назад. Это дерьмо гениально. «Я готов измениться. И всё это благодаря тебе». Зачем Эван это делает? Сперва он кладет письмо так, чтобы я его нашел. Теперь он подключил сюда ещё и мою семью и вешает им лапшу на уши? Угадай, мам. Я «другой», потому что это, черт подери, не я. Моя мама снимает очки для чтения, те самые, в которых никогда не хотела фотографироваться. «Я не знала, что те поездки в яблочный сад так много для него значили». Яблочный сад. Сто лет не думал об этом месте. Надо сказать, что когда я думаю о нем сейчас, в голову не приходит ничего ужасного. Никаких взрывных драк или травм. Обычно так получается, когда я ухожу в воспоминания слишком далеко. Худшее всегда всплывает первым. Но во время поездок в сад ничего не случалось. В хорошем смысле. Мы вели себя, как нормальная семья. Мама паковала ланчи. Мы с Зои скатывались с ухабистой горы. Отец отвлекался от работы. Обращал на нас внимание. Почему так не могло быть чаще? Почему мы не могли увезти это чувство с собой домой? «Он пишет, что детство закончилось, когда сад закрыли. Если так подумать, то в этом есть доля правды. Как раз тогда начало меняться его поведение». Эм, нет. Если тебе нужны ответы, мам, то ты копаешь не в том направлении. В этом проблема моей мамы. Видите ли, мой отец убежден, что на каждый вопрос есть только один правильный ответ. Но моя мама будет искать вечно. Она испробует абсолютно все. Звучит благородно — и, может, так оно и есть — но даже такой подход может превратиться в пытку. Особенно, если лабораторная крыса — я. «Я так не могу», — говорит Зои. Она бросает бумажки и встает с дивана. Спасибо, что хоть у кого-то в моей семье детектор бреда работает, как надо. Но ей не удается сбежать. Ларри бьет её одним из своих заранее заготовленных вопросов: «Как школа?» «Отлично, — говорит Зои. — Внезапно все захотели стать моими друзьями. Я сестра мертвого паренька». Мертвый паренек. Я. «Я уверена, мистер Кортелл рад, что ты снова ходишь на уроки», — говорит мама. «Ребят, вам не стоит это делать», — говорит Зои. «Делать что?» «Если Коннор не здесь, не пытается выбить мою дверь, не кричит, что убьет меня просто так, это не значит, что мы стали чертовой семейкой Брейди». Не лучшее, что можно услышать от своей младшей сестренки. Но, вообще-то, где-то в этом есть и комплимент. По крайней мере, какое-то оправдание. Потому что я часто говорил: может, это не я загрязняю наше семейное озеро, а наоборот. Она выбегает. По правде говоря, не сильно-то она и бежала. Если бы это был я, я бы что-то разбил. (Потом я бы пожалел об этом. Но недостаточно, чтобы извиниться. Или не сделать это снова). «С ней все будет в порядке, — говорит мама. — Все мы скорбим по-своему». Ларри допивает скотч. Мама возвращается к письмам. «Я будто вижу его по-новому. Здесь он выглядит настолько светлее. Я не помню, когда я в последний раз слышала, как он смеется». Я много смеюсь. В смысле, я много смеялся. Я смеялся над тем, как всё до абсурда неправильно. Я смеялся, потому что больше делать было нечего. Можно или смеяться, или плакать. Я делал и то, и другое. Но понимаете, каждый раз, когда мама видела меня настоящего, она не могла этого вынести. В её глазах было столько страха. В них была и любовь, я видел её. Но страх… он засел во мне. Поймав этот взгляд, вы поймете, что вам уже не свербит открыться вновь. Нет, вы поскорее закроетесь. «Я иду спать», — объявляет мой отец. «Посиди со мной». «Я устал». «Знаешь, Ларри, тебе все равно придется…» «Не сегодня. Пожалуйста». Думаю, это я получил за то, что выстроил такие высокие стены. Моя семья никогда ничего не знала о моей жизни. Время от времени я упоминал друга (иду погулять с другом; это мне дал друг). Но, думаю, они мне не верили. Особенно потому, что я так и не удостоился назвать его имя. (Я и сейчас не люблю произносить его. Я думаю: заметил ли он, что меня нет?) Я иду наверх в комнату Зои. Я нахожу её, когда она трогает струны не подключенной электрогитары. То, что она сказала, правда лишь отчасти. Я накричал на неё пару раз. Постучал в дверь. Но я никогда не угрожал, что убью её. Разве она на самом деле в это верит? Конечно, я бы никогда не сделал ей больно. Как в той цитате: «много слов и страсти, нет лишь смысла». Так и я. (Это был Шекспир. То, что я не сдал эссе по «Макбету», ещё не значит, что я не уделил ему внимания. Может, наоборот, я уделил слишком много внимания). Она сидит на ковре, прислонившись спиной к кровати. Она перестает бренчать, берет медиатор в зубы и что-то записывает в блокноте. Я не помню, когда я последний раз был в её спальне. Мы были соседями, которые останавливались лишь затем, чтобы поздороваться. Я думал, что она чистюля, но в комнате бардак. Раскиданная одежда. Размытые фотографии с Полароида. Куча растянутых гитарных струн. На блюдце черствый тост, рядом с ним — грязный нож. (Леди Макбет — ещё один известный суицид. Я подчеркнул её реплику. Что-то про то, что не получаешь длительного удовольствия от разрушения. В конце концов, единственным решением остается разрушить себя). Новый звук. Зои говорит. Нет, не говорит. Мягко поет: I could curl up and hide in my room Here in my bed still sobbing tomorrow Она заглушает аккорд. Пишет в блокноте. Поет, а капелла: I could give in to all of the gloom But tell me, tell me what for? Она что-то напевает, пока пишет. Это развивающаяся мелодия. Она снова берет медиатор. Прижимает гитару к груди, как лохматого мишку, которого она в детстве таскала за собой. Раньше мы хорошо ладили. Всегда сидели вместе на заднем сидении. Когда мы куда-то ездили, спали в одной кровати. (До того, как имя Ларри стали писать в шапке договоров фирмы, мы все заваливались в один отельный номер). Мы кормили котов под столом. (Это было ещё в старом доме. Синтия не хотела, чтобы мы пускали их внутрь. «Нанесут болячек», — говорила она). Мы менялись конфетами на Хэллоуин. (Зои любила шоколадные. Я обожал кислинки). Она хотела делать все, что делал я. Играла в мои машинки и Людей Икс. Притворялась, будто она солдат в моей армии. Но в какой-то момент она перестала драться за меня. Где же верность? В тот день за обедом, когда я поссорился с Эваном, она пошла проверять, в порядке ли он. А как же я? Кто проверит, в порядке ли я? Why should I have a heavy heart? Why should I start to break in pieces? Why should I go and fall apart for you? Я не знал, что она здесь пела. Но теперь, когда я её слышу, я больше не могу не слушать. Она четко выговаривает каждый слог, привлекая мое внимание. Личный момент, разделенный по незнанию. В её голосе столько боли. И ещё больше боли в словах. Why should I play the grieving girl and lie? Saying that I miss you and that my World has gone dark withought your light I will sing no requiem tonight Я бы не назвал это колыбельной.