Вкус безнаказанности

      Весь мир превратился в размытое пятно. Я помню автоматы, вой сирен и чьи-то крики.       Я лежал на холодном снегу и невидящим взглядом смотрел в ночное небо, чувствуя, как снег огромными хлопьями падает мне на лицо и быстро тает, оставляя мокрые дорожки, которые смешиваются с моими слезами.       Пахло кровью. Она была повсюду – на моих руках, на куртке, на снегу. Целая лужа крови натекла в том месте, где застрелили маму…

***

      Когда я услышал выстрел, у меня как будто остановилось сердце. Я замер на месте, смотря как мама с простреленной головой падает на снег, а Стив падает на колени возле неё и что-то говорит. Я не верил в то, что видел и полминуты пребывал в шоке, а потом меня пробила дрожь. Я закричал. Я начал вопить не своим голосом и побежал, я должен быть рядом с мамой, помочь ей подняться, она ведь не умерла. Мой душераздирающий крик, кажется, напугал Хэнка. Он обхватил меня руками, не давая мне приблизиться к месту происшествия, что-то говорил мне, успокаивал, но я так кричал, что не слышал его. Я не хотел его слышать, я должен помочь маме.       Я укусил Хэнка так сильно, что у него пошла кровь, я чувствовал её металлический привкус на губах. Лейтенант вскрикнул и разжал руки, мне удалось вырваться и убежать. Я не смотрел по сторонам, мой взгляд был сосредоточен на лежавшей в снегу маме и упавшем возле неё на колени Стиве. Мне казалось, что время остановилось, я видел всё как сквозь водную призму. Это слёзы заливали моё лицо.       Потом я увидел, как взбесился Стив. Он вскочил на ноги и бросился на одного из полицейских, с яростью выхватив у него автомат. В этот момент я проскользнул в брешь, возникшей между копами, и побежал к маме, сотрясаясь от бившей меня истерики.       — Мама! — кричал я охрипшим голосом. — Мама, мама…       Я так и не смог добежать до мамы – началась настоящая перестрелка. Прежде чем я услышал где-то на заднем фоне голос Хэнка и чьё-то: «Не стрелять», что-то очень тяжёлое вонзилось мне в плечо, и я повалился в снег. Я хрипло и надрывно дышал, а слёзы застилали мне глаза. Я не мог пошевелиться, а руку будто пронзило миллионами острых игл, но боль от выстрела отошла на второй план. Мне казалось, что я умер вместе с мамой.       Я лежал на спине, смотря остекленевшими от слёз глазами в небо, не понимая, что со мной происходит. Я звал маму, я хотел, чтобы она услышала меня и пришла ко мне, прижала к себе и успокоила.       Я увидел лицо Хэнка, нагнувшегося надо мной – оно было страшно бледным и испуганным. Андерсон что-то кричал, но я не мог разобрать слов. Потом он приподнял меня, и я громко застонал, чувствуя, как намокла куртка от моей крови. Он обхватил меня руками, не давая моей голове упасть, и меня начало выворачивать. Меня рвало и рвало, я запачкал куртку, руки и Хэнка, который придерживал меня и не давал захлебнуться собственной рвотой.       Нас стали окружать копы, они что-то кричали, смотрели на меня, потом указывали руками на наш дом и снова кричали. Я почти ничего не соображал, у меня в голове была такая каша, что всё происходящее казалось мне просто кошмарным сном. Сейчас я проснусь на нашей кухне, в ворохе собственных тетрадей, потому что не успел выучить уроки и снова заснул за столом. Мама снова подойдёт, поцелует меня в макушку и отведёт в кровать. Она улыбнётся и скажет, что это просто кошмар…       — Скорую, чёрт побери, вызовите наконец скорую, тут раненый! Если вы немедленно не сделаете это, я сам вас всех пристрелю, вы чуть не убили ребёнка!       Голос Хэнка прорвался через туманную призму, отделявшую меня от реальности, и наполнил мою голову бесконечной болью. Я вдруг почувствовал, как сильно болит рука и снова застонал, смаргивая набежавшие слёзы. Но я должен был держаться, ради матери, она не могла умереть, не сегодня, не сейчас…       — Мама… — через боль звал я, — мама, помогите маме…       — Тихо-тихо, парень, не трать силы, прошу тебя, держись. Я здесь, я с тобой, всё будет в порядке, — приговаривал Хэнк, укачивая меня, будто пятилетнего глупого малыша.       Я стал отталкивать его, вырываться из его рук, а когда мне это не удалось, я опять стал кричать. У меня началась истерика. Перед глазами было тело мамы с простреленной головой, а вокруг море крови…       Стива уничтожили на месте, как только смогли обезвредить. В него выстрелили из огромной штуки, напоминавшей огнемёт, и он загорелся. Он тоже кричал, из него потекла голубая кровь, капала на снег и смешивалась с кровью мамы. Стив пытался доползти до неё, но упал на колени, как подкошенный, и уже больше не встал.       Я смотрел на всё это, сцепленный крепкими руками Хэнка, который всеми силами удерживал меня в лежачем положении и не давал сбежать. Скоро от Стива остался только бионический скелет и целое облако пепла, которое поднималось в ночное небо, растворяясь там вместе со снегом.       Тело мамы перевернули, и теперь она лежала на спине, её каштановые волосы растрепались, в них было много снега, они слиплись от её же крови. Я видел, как копы переглянулись, а потом их взгляды упали на меня. Один из них поспешил отвести глаза и стал помогать людям в одежде с логотипом «СБА». Другой коп подошёл к нам и сел на корточки.       — Кто вы такие? Вы чуть не помешали нашей операции по захвату девианта. Гражданские не должны были пострадать. — Коп говорил таким холодным и равнодушным голосом, что мой шок сменился агрессией.       Я резко приподнялся, в новой попытке вырваться из рук Хэнка.       — Вы убили её! Убили мою маму. Она ничего плохого не сделала, а вы застрелили её! Убийцы, УБИЙЦЫ!       Моё сердце разрывалось от нестерпимой боли утраты. Мы с Ричем остались одни, у нас больше никого не было. Вся доброта, уют и свет ушли вместе с мамой – ушли навсегда. Сегодня утром я видел её и разговаривал с ней в последний раз. Она проводила меня в школу, а я даже не подозревал, что больше никогда не увижу её, не окажусь в её тёплых объятьях и не услышу ласкового голоса. Я остался один. Один навсегда….       Хэнк пытался меня успокоить, я чувствовал, что он сам скоро заплачет, и оттого мне становилось только больнее. Я цеплялся за него, как за спасительный канат и, уткнувшись в его и так мокрую от моих слёз куртку, зарыдал в голос. Я уже захлёбывался слезами, начал икать, и у меня страшно болели глаза, но я всё никак не мог остановиться, отдалённо поражаясь, как много во мне слёз и что они упорно не хотят заканчиваться.       Другие полицейские пытались предложить помощь до приезда «Скорой», но Хэнк никого не подпускал ко мне. Он бегло осмотрел моё левое плечо и чем-то замотал его, а потом захотел оттащить меня подальше от дома, в свою машину, но я сопротивлялся и просил его дать мне увидеть маму.       Люди из «СБА», тем временем, занялись Стивом. Точнее тем, что от него осталось. Они погрузили его в огромный фургон и сразу же увезли, а моя мама так и лежала на снегу, накрытая брезентом, который не смог полностью накрыть орошённый кровью снег.       Я лежал на подстеленной Хэнком куртке и смотрел в ночное небо, чувствуя, как горячие слёзы медленно стекают по щекам и падают в снег. Я не мог их контролировать, они просто текли, орошая моё почти зажившее лицо, забирая вместе с собой накопившуюся внутри боль и злость. Хэнк был рядом, держал меня за руку и всё время смотрел на меня, как будто я мог испариться в любую секунду.       Потом приехали медики. От звука новых сирен я вздрогнул, но голову не повернул, так и смотря в небо. У меня больше не осталось сил. В голове друг за другом, словно заевшее кино, крутилась одна и та же сцена – полиция, сирены, выстрел, кровь, мама. Её застывшее лицо и тёмные волосы. Я пытался сохранить её образ в голове и, закрывая глаза, видел, как она улыбалась мне в последний раз.       «Скорая» остановилась рядом с машиной «СБА», и из неё сразу же выскочили медики. Двоих полицейские отвели к маме, а ещё двоих направили в нашу сторону. Они опустились рядом со мной и стали осматривать рану. Хэнк помогал им, показал, куда в меня попали и что он перевязал руку, чтобы остановить кровь. Меня стали поднимать и всё-таки задели рану, но я уже почти не чувствовал никакой боли, даже не сопротивлялся, когда меня стали укладывать на носилки. А потом я увидел, как другой медик откидывает брезент, смотрит на маму и качает головой…       Внутри у меня всё вспыхнуло от адреналина, и я вскочил с носилок и помчался к дому, держа перед глазами только одну цель – каштановые волосы, разметавшиеся по снегу.       — Мама, — кричал я, — мама, пожалуйста…       Я спотыкаюсь и больно падаю в снег, ещё сильнее задеваю рану. Меня снова выворачивает, а потом рядом оказывается Хэнк и медики. Я снова кричу, рыдаю, хочу вырваться, но мне что-то вкалывают, и я медленно оседаю на снег. Хэнк успевает подхватить меня.       — У мальчика шок и истерика, мы вкололи ему сильное успокоительное, — слышу я через туман, который появился перед глазами.       Я пытаюсь убежать, вскочить, но не могу пошевелиться, мне хочется спать. Я чувствую себя ужасно уставшим, будто не спал несколько дней, а то и месяцев. Меня кладут на носилки и везут по снегу до машины. Я чувствую тёплую руку Хэнка, который всё время рядом.       — Из-за меня… — я едва ворочал языком. — Она погибла из-за меня. Это я…       Прежде чем погрузиться в пучину темноты, я запоздало вспомнил про Ричарда. Его ведь не было дома.