Между двух огней

      Смена выдаётся без преуменьшений сложной. Леонард был бы рад отправиться спать, но прекрасно понимает, что М’Бенга в одиночестве не разгребёт такую кучу работы до конца завтрашнего дня, а потому благоразумно решает помочь, проверяя каждого члена экипажа на симптомы талаксианской лихорадки вместе с доктором М’Бенгой и еще тремя медсестрами-стажерами. На каждого по восемьдесят четыре человека — не очень много, чтобы успеть к вечеру, и достаточно много, чтобы голова шла кругом.       Доктор М’Бенга недоволен сложившимися обстоятельствами и твёрдо уверен, что МакКой зря поднял панику и на борту нет никакой лихорадки. Так что Леонарду приходится терпеть его недовольные замечания всю смену. Но он молчит, потому что понимает: в какой-то малой степени М’Бенга прав, ведь причиной карантина послужил лишь тот факт, что двое спускавшихся с Кэрол также имели схожие симптомы, которые, как и у Кэрол, доктор М’Бенга весьма успешно идентифицировал. Еще МакКой понимает, что задета профессиональная гордость доктора М’Бенги, его без всяких «но» можно назвать профессионалом своего дела, и если факт наличия лихорадки выявится, вряд ли доктор М’Бенга будет рад. МакКой и сам уже не рад, понимая, что главные виновники всей этой неразберихи — он и Спок.       Диагностирование талаксианской лихорадки — дело не такое уж простое. Лихорадку можно выявить только с помощью анализов, которые приходится ждать неделю, от неё нет прививок, и она не лечится, больной просто остаётся в карантине до полного выздоровления. Причём симптомы, которые проявляются у больного, трудно ассоциировать с самим заболеванием: сыпь, температура, ринит — все протекает на фоне совершенно здорового организма в течении трёх дней, таков ответ иммунной системы на заражение, и эти симптомы легко спутать с признаками многих других заболеваний. Потом они пропадают и проявляются через месяц в виде очень некрасивого высыпания на коже, напоминающего огромные фурункулы, наполненные слизью. Полностью лихорадка проходит через пару недель.       К концу дня ещё двое отправляются в карантин — ждать результатов анализов, но тут МакКой уверен: ему попались паникёры. Трикодер не выявил у них никаких отклонений, однако оба уверяют, что у них ночью накануне были жар и сыпь, которые чудесным образом испарились к утру. У остальных членов экипажа никаких симптомов обнаружено не было, но, так как они могут проявиться в течении трёх дней после заражения, доктор МакКой решает перестраховаться и объявляет карантин на ближайшие два дня. Леонард понимает, что им придётся провисеть на орбите станции лишние пару суток, и думает о том, что Джим, вероятней всего, просто с ума сойдёт от скуки. С другой стороны, как сказал бы Спок — это отличный шанс, чтобы монополизировать всё внимание Кирка и не дать тому заскучать. Этим доктор МакКой и собирается заняться.       Он оставляет М’Бенгу и стажёров самих разбираться с отчётами, потому как хочет подготовиться к этому вечеру на лучшем уровне. Леонард желает показать Джиму, каким он может быть. То есть, конечно же, Джим прекрасно знает, каким может быть его хороший друг Боунс, — они прожили в одной комнате три года, пока учились в академии, и Джим видел Леонарда разным. Он видел его пьяным, расстроенным, злым, иногда весёлым, но никогда он не видел его влюблённым. Впрочем, даже сам МакКой не уверен, что помнит, был ли он когда-то влюблён по-настоящему. То, что с ним произошло теперь, слишком ново и необычно. С другой стороны, если подумать хорошенько, то его чувства к Джиму появились куда раньше, чем МакКой сумел их осознать в полной мере. Обдумывая эту ситуации на досуге несколько дней назад, МакКой к своему ужасу вдруг понимает, что его любовь к Джиму Кирку появилась совсем не после того «последнего раза» — она живет в нём уже, наверное, несколько лет. Пламя горит в нём долгое время, а история с Ханом оказалась катализатором.       Леонард не имеет права просить у Джима больше, чем тот ему дает. В конце концов, Джим стал его семьёй, подарил ему ощущение нужности. Он стал для него тем, кто дал понять: ещё ничего не кончено, и жизнь — это куда больше, чем неудачный брак. МакКой должен быть благодарен за то, что имеет. Но чёртов Джим Кирк не даёт ни единого шанса глупому сердцу доктора МакКоя. И минимум, что Леонард должен сделать, чтобы потом не мучить себя терзаниями, так это хотя бы попытаться стать для Джима не просто другом.       Доктор МакКой долго стоит у зеркала, поправляя тёмно-синюю рубашку, которую последний раз надевал на свадьбу лейтенанта Фиджеральд и доктора Николс. Теперь эти двое служат в штабе на Земле и уже несколько месяцев как обзавелись потомством, но это совсем не то, о чём стоит вспоминать сейчас. Леонард изо всех сил пытается не думать о нелепости ситуации, когда накрывает стол, реплицируя несколько любимых блюд Джима и доставая из бара дорогущую бутылку вина. Он включает несколько свечей, которые любезно одолжил ему Чехов, к счастью не став расспрашивать, для чего они вдруг понадобились доктору, и придирчиво осматривает свою каюту. МакКой почти ставит какую-то до ужаса романтическую музыку, пока вдруг до него не доходит, как чертовски очевидно всё это выглядит со стороны.       Боже, он бы ещё Джиму стихи прочёл и вручил букет ромашек, идиот!       За пять минут до прихода Джима Леонард успевает убрать все свечи со стола в самый дальний ящик, не успевая только переодеть рубашку, так как Джим уже маячит на пороге, освещая всё вокруг своей белозубой улыбкой. Леонард переводит дыхание и открывает дверь.

***

      Джим рад, что его подозрения в отношении Боунса и Спока оказались ложными, он и правда чувствовал себя по меньшей мере сбитым с толку происходящим. Боунс не стал бы скрывать от него что-то столь важное, и Джим рад, что не ошибся в этом. С другой стороны, он прекрасно видит, что между этими двумя всё же происходит нечто непонятное. Джим знает, что ведёт себя нелепо, и ничем не может оправдать свой поступок, но, проследив маршрут первого помощника за последнюю пару недель, он замечает, что Спок проводит в каюте доктора почти каждый свой вечер. Это открытие заставляет его почувствовать некую горечь. Хотя с другой стороны Кирк понимает, что Боунс прав. С того времени, как у него появилась Кэрол, он совсем перестал уделять время своим друзьям. Он не играет со Споком в шахматы уже почти месяц, хотя раньше они делали это почти каждый вечер. То же самое и с Боунсом: Джим не может вспомнить, когда они последний раз собирались как сегодня, просто посидеть вдвоём. Только сейчас, увидев своего друга, встретившего его на пороге, Кирк вдруг понимает, как ему этого не хватало. — Два дня безделья — это худшая новость за целый день! — с порога заявляет Кирк, протягивая МакКою бутылку андорианского эля. — Ну, что же, надеюсь, что в следующий раз члены твоего экипажа не будут жрать всё, что им предлагают не самые надёжные скупщики. Тебя это, кстати, тоже касается, — фыркает доктор, всё ещё чувствуя себя немного неловко.       Приглушённый свет в каюте создаёт некую интимную обстановку — Кирк тут же замечает это. Обычно их посиделки проходят при ярком свете с громко кричащим голоэкраном, а из еды — чипсы или попкорн. — Ой-ой… Вот только не нужно наговаривать на меня, я ничего не ел! — говорит он в ответ на подначку МакКоя. — Да, только потому, что в прошлый раз ты неделю проходил в синий горошек из-за своей аллергии. Напомни, кто всю увольнительную ухаживал за тобой и просил ничего не тащить в свой прекрасный рот?       Только сказав это, Леонард понимает, насколько двусмысленно прозвучала фраза. Он надеется, что Джим не заметит, как он покраснел. — Я рад, что ты считаешь мой рот прекрасным, — острит Кирк и вдруг замечает бутылку вина, он хватает её в руки и удивлённо рассматривает этикетку. — Ого! Это ведь итальянское, с Земли, ещё и коллекционное. Боже, сколько ему лет? Помнится, ты берёг эту бутылку для особого случая, уверен, что хочешь выпить её сейчас?       Леонард очень хочет сказать, что этот случай и так один из самых особых в его жизни, но понимает, что это вызовет слишком много подозрений, поэтому в привычной для себя манере язвит: — Это всего лишь вино, Джим, оно мозолит мне глаза уже несколько лет. Уверен, в нём нет ничего особенного.       Джим на это только улыбается и садится за стол, после чего его улыбка становится ещё ярче и шире. На столе несколько его любимых блюд и сладкое лакомство: три пирожных, густо посыпанных шоколадной крошкой. — Никогда не поверю, что ты дашь мне съесть столько сладкого. — Ну, оно ведь не зря тут стоит, — отвечает МакКой, разливая по бокалам вино.       Только сейчас Джим замечает, что Боунс надел совершенно новую рубашку, и, кажется, нервничает. С чего бы ему нервничать? Кирк с преувеличенным вниманием разглядывает склонившегося над столом МакКоя, пока тот наполняет бокалы, подмечая любые мелочи, и его пытливый мозг в конечном итоге выдаёт ему невероятное предположение. У Боунса уложены волосы, у него новая нарядная рубашка, он нервничает, в комнате приглушён свет, а стол накрыт довольно изящно. Джим немного пугается своих мыслей и гонит их прочь, но они не уходят. — Боунс, а ты куда-нибудь собираешься после нашего ужина? — спрашивает Кирк, ведь если да — это могло бы объяснить ситуацию.       Но Леонард его разочаровывает: — Никуда не собирался, а что, есть предложения? — Нет, пока — нет, — заверяет Кирк и делает глоток из своего бокала, Боунс тоже подносит вино к губам, именно в этот момент их взгляды пересекаются, и Джим может поклясться чем угодно, что чувствует напряжение, мелькнувшее между ними, но МакКой быстро опускает взгляд.       «Глупость! Это ведь Боунс, чёрт возьми!» — уверяет себя Джим, но напрасно. В конце концов, он решает понаблюдать еще, а пока с радостью принимается за пирожное с шоколадом, откусывая сразу половину. Леонард улыбается, наблюдая за тем, как Джим пытается прожевать слишком большой кусок, в такие моменты Джим выглядит всегда забавно, зато дальнейшее облизывание шоколадных пальцев забавным Боунсу уже не кажется. Губы капитана, обхватывающие пальцы, выглядят до того пошло, что Леонард поспешно отводит глаза. — Как маленький, честное слово, — ворчит доктор, стараясь заглушить свою неловкость разговором. — Маленький? — спрашивает Кирк и, дождавшись момента, когда Боунс поднимет на него глаза, играет бровями, намекая, что ждёт ответа. Он совсем не ожидает такой реакции, но Боунс, похоже, смущен. — Ладно, не маленький, — бурчит доктор с преувеличенной внимательностью тыкая вилкой в свой салат. МакКой словно сам не свой. — Ты знал, что не стоило давать мне шоколад, — мягко замечает Кирк, вид такого застенчивого Боунса ему непривычен, но он ловит себя на мысли, что ему это нравится. — Ты его любишь. Так почему бы и нет? — А как же мой сахар в крови? — прищурив голубые глаза, спрашивает Джим. — Или сегодня какой-то особенный случай?       Леонард на это только поднимает свой бокал с вином и уходит от ответа, произнося тост: — Давай лучше выпьем еще. Эм… за этот замечательный вечер, — высокопарно говорит он, мысленно напоминая себе не перегибать.       Леонарду хотелось бы сказать Джиму, как тот красив сейчас. Как нравится ему видеть Джима счастливым, видеть его улыбку, когда в самых прекрасных глазах блестят озорные огоньки, — это одна из тех причин, почему он готов идти за своим капитаном хоть в самое пекло. Но такие разговоры под запретом. МакКой и без того понимает, что ходит по грани, стоит только встретиться с Кирком взглядом — и становится ясно, что того мучают вопросы. Леонард не планирует открывать свои карты сегодня, он просто хочет, чтобы вечер прошёл как можно более романтично, если такое слово вообще можно употреблять в данном случае. Опыта в таких вещах у МакКоя нет, и ему приходится ориентироваться лишь на своё чутье. — Я скучал, Боунс, — неожиданно говорит Джим, заглядывая в самую душу голубыми глазами и вышибая у МакКоя из лёгких весь воздух.       Леонард сглатывает вставший в горле ком и искренне отвечает: — Я тоже, малыш, — голос немного хриплый, и МакКой нервно кашляет, когда понимает, как по-блядски звучит.       От чего-то Джиму кажется, что это «малыш» сегодня слишком интимное. Боунс часто называет его так, но только сейчас Джим вдруг улавливает в сказанном совершенно другую интерпретацию. Это заставляет его нервничать, а в комнате становится слишком жарко. Джим нервно поправляет воротник, не решаясь расстегнуть. Раньше он бы не задумываясь снял верхнюю часть костюма, они часто зависали с МакКоем в одном нижнем бельё и никого это не волновало, Джима точно! Но сейчас все кажется другим, и Джим немного расстроен, что позволяет нелепым мыслям портить ему вечер.       Леонард тянется через стол, чтобы положить в тарелку Джима пасту, которую МакКой готовил для них в академии, Боунс помнит, как она нравится капитану. Джим смотрит на длинные ловкие пальцы, обхватывающие ложку, и отвечает невпопад на какой-то вопрос Боунса. Улыбается, чтобы сгладить ситуацию, и, кажется, доктор этим удовлетворяется, продолжая что-то говорить.       Кирк не слушает, его всё больше изводит навязчивая мысль. Джим не один раз устраивал подобные вечера для Кэрол, и не только для неё, так что он собаку на этом съел. Тем не менее, он почти уверен, что ошибается и это никакое не свидание, но это «почти» не даёт ему покоя.       В голову приходят невозможные, по меркам Джима, вопросы, он выбит из колеи своими же собственными мыслями. Что если бы Боунс и правда пригласил его на свидание? Как бы он к этому отнёсся?       Он пропускает мимо ушей все, что вещает ему друг уже на протяжении пяти минут, просто неотрывно разглядывая его. Боунс красив, ему очень идёт эта синяя рубашка. А ещё Джиму неожиданно очень нравятся его руки, загорелые, сильные, но нежные, руки которые вернули ему жизнь, которые собирали его по кусочкам не один раз. Джим не уверен, что начал тащиться от рук Боунса именно в том самом смысле, но все равно это его смущает. Они ведь друзья, верно? Всегда ими были и будут! Так что за собачье дерьмо с ним происходит сейчас?! — Ты совсем меня не слушаешь! Как с твоей внимательностью ты вообще умудрился стать капитаном? — фыркает Леонард и наконец-то приводит Джима в чувство. — Брось, Боунс, ты же знаешь, что я неотразим. В Звёздном флоте посмотрели на меня и пришли к выводу, что «этот красавчик заслужил свой корабль!» Ну, правда, ведь как можно мне отказать? — бросает Джим и неожиданно подмигивает.       Леонард слишком хорошо знает этого паршивца, чтобы не понимать, что тот открыто флиртует. МакКой только не понимает, для чего Джим делает это: чтобы поддеть, или он где-то прокололся, и Кирк обо всем догадался? При мысли о том, что Джим может положительно отреагировать на такое, сердце МакКоя счастливо ёкает, но он не настолько наивен, чтобы на самом деле поверить в это. — Помнится, тебе так и не удалось затащить в койку Ухуру, — напоминает Леонард в надежде сменить тему. Он знает, Кирк не обидится на его подколку и все поймёт правильно.       МакКой едва сдерживает смешок. Пусть Джиму и не удалось обольстить Нийоту, зато у него здорово получилось отбить у неё парня. Пусть Джим и не имеет представления об этом. — Я просто не слишком старался на самом деле. Если бы я действительно захотел…       Боунс на это только фыркает и закатывает глаза: — Больше всего в тебе мне нравится твоя скромность. — Даже больше моего прекрасного рта? — говорит Кирк раньше, чем успевает подумать, и прикусывает нижнюю губу, затыкая себя, но поздно.       Он сам не понимает, зачем говорит такое, зачем флиртует? Возможно, мысль о том, что Боунс может быть в нем заинтересован, пробудила в нем инстинктивное желание понравиться? Джим думает и решает, что еще более возможно то, что он просто хочет узнать наверняка, свидание это или нет. Когда Джим видит, как сильно смутился его друг, — он уже почти уверен, что не ошибся. — Лучше открой уже свой прекрасный рот для того, чтобы съесть что-нибудь, — ворчит МакКой преувеличенно грубо.       В течении вечера Боунс больше ничем себя не выдаёт, а Кирк старается вести себя как можно более скромно. Они разговаривают обо всем понемногу, иногда отпуская шуточки, и это уже больше напоминает Джиму его старого Боунса, если бы не взгляды. Джим точно помнит, что раньше не было такого, что бы между ними густел воздух от напряжения и неловкости, стоит лишь посмотреть глаза в глаза. Не было такого, что бы расстояние между ними казалось слишком малым, даже несмотря на стол. Все не так, как должно быть. Минут через двадцать, когда бутылка вина заканчивается и Джим доедает последнее пирожное, он решается спросить напрямую. Это решение даётся ему нелегко, он боится обидеть Боунса, хотя умом понимает, что обидеть доброго доктора не так-то просто — он сам кого хочешь обидит.       Боунс убирает тарелки, когда Джим осторожно берет его за запястье, останавливая, и пытается поймать его взгляд. — Боунс, присядь, пожалуйста, мне нужно у тебя кое-что спросить…       Леонарду не нравится этот участливый тон, а кожу жжёт от прикосновения прохладной ладони: Джим всё ещё не разжал руки. Он осторожно выпутывается из хватки Джима и садится. — Надеюсь, ты не нашёл очередных приключений на свою задницу? — как можно спокойней пытается съязвить Леонард, но Джим на это только мягко улыбается и говорит то, от чего у Леонарда перехватывает дыхание: — Боунс, скажи мне, у нас свидание?       На несколько секунд в каюте повисает тишина, слышно только как гудят системы корабля, несущегося на варпе сквозь пустоту. МакКой смотрит в лазуритовые глаза напротив и больше всего на свете хочет признаться. Может быть, это к лучшему, если Джим узнает? Ведь не перестанет же он с ним общаться только потому, что Леонард на него запал?       Губы невольно делают вдох, и слова почти готовы сорваться, но МакКой их так и не произносит. Общаться они, конечно, не перестанут, но вот так близки они точно больше не будут, понимает Леонард. Перспектива потерять Джима пугает МакКоя так сильно, что он выдавливает из себя резкий смешок и, заставив сердце заткнуться, в привычной для себя манере ворчит: — Малыш, иногда мне кажется, что твоя самооценка просто не может быть выше, чем есть, но каждый раз ты удивляешь меня всё больше. Не все люди на этом корабле мечтают заполучить тебя. Уж не думал, что и я когда-то окажусь под подозрением.       Джим уверен, что должен бы удовлетвориться именно таким ответом. Боунс не влюблён в него, это ведь здорово, не так ли? Но почему-то он не уверен, что чувствует облегчение, скорее даже наоборот — некое разочарование. Он понимает, что мысль о влюблённости Боунса в него чертовски нелепа, но она все равно вызывает в груди тёплые чувства. И вот, когда все выясняется, оказывается, что он задет тем, что не нравится Боунсу в таком плане. Кирк поражается своей самовлюбленности.       Впрочем Джим старается мыслить здраво и приходит к выводу, что, если бы Боунс и правда запал на него, это стало бы большой проблемой для их дружбы, ведь самого Джима мужчины не интересуют. Боунс прав, Джиму и правда нужно поработать над своей завышенной самооценкой.       Леонард же чувствует себя провалившим задание шпионом. Он пытался устроить для Джима незабываемый романтический вечер, а в итоге испортил всё, как всегда. Чтобы хоть немного сгладить ситуацию, он предлагает следующее: — Ладно, давай лучше сходим в комнату отдыха, и я надеру тебе задницу в той идиотской игре «непомнюкаконаназывается».       Напряжение наконец-то потихоньку спадает, Джим улыбается, как раньше, и бодро поднимается на ноги. — Я не был бы так уверен в себе, Боунс. Ты не выиграл в Лепру ни одного раза.       Они покидают каюту, весело шутя, и Леонард надеется, что этот вечер ещё можно спасти.

***

      Спок раскрывает план доктора МакКоя ещё во время обеда. Не то что бы он знает наверняка, что задумал доктор, но понять, что его планы напрямую связаны с капитаном, не составляет труда. На самом деле у него самого имелись планы относительно этого вечера, но доктор МакКой успел опередить его и забрать Джима раньше, чем Спок озвучил своё приглашение. Но, несмотря на это недоразумение, Спок не собирается сдаваться.       Он заканчивает свою работу в лаборатории, где пришлось задержаться, идёт в душ и только после этого запрашивает у компьютера местонахождение капитана Кирка. Он нисколько не удивляется, когда капитан обнаруживается в каюте доктора МакКоя. Спок понимает, что такое поведение недостойно вулканца и даже офицера, но он отправляется к каюте доктора с явным намерением испортить это свидание, однако сталкивается с ними уже в коридоре, когда Джим и доктор МакКой направляются в сторону комнаты отдыха.       Спок останавливается за поворотом, вслушиваясь в их шутливый диалог. Он может видеть, как искренне и открыто улыбается капитан, как доктор в игривой манере толкает того в плечо и как Джим беззаботно смеётся. Вулканцы не должны ревновать, но Спок ничего не может с собой поделать. Всё, что касается Джима Кирка, для него исключение из любых правил. И Спок уже успел смириться с этим.       Он незаметно следует за этими двумя. Спок считает, что, в общем, всё вышло даже лучше, чем он ожидал: заявись он в каюту доктора без приглашения, тот сразу понял бы, что он пытается помешать, а так они встретятся как бы случайно. И это вполне приемлемый вариант. Спок выжидает ровно пять минут, прежде чем зайти в комнату отдыха.       По корабельному времени сейчас уже полночь, а потому людей тут совсем немного. Спок замечает только Чехова, играющего в голошахматы с Бабкоком, энсина Сайке, листающую какой-то журнал, и доктора с капитаном, расположившихся на дальнем диване, видимо, для игры в приставку. Джим как раз включает голопроектор, когда Спок нарушает их уединение. — Доброй ночи, капитан, доктор. Могу ли я присоединиться к вам? — спрашивает Спок, стараясь не смотреть в сторону недовольного доктора МакКоя. — Привет, Спок. Нечасто увидишь тебя здесь, тем более в такое время, — улыбается Джим и указывает рукой в сторону дивана. — Садись, давно хотел надрать тебе задницу.       Приглашать дважды не приходится, Спок присаживается рядом с доктором и берёт в руки джойстик, ощущая, как Леонард прожигает его своим взглядом. — А что же насчёт неоправданного насилия в этой игре, мистер вулканец? — шипит МакКой, опаляя ухо коммандера горячим дыханием. — Я пришёл к выводу, что подобное времяпровождение помогает избавиться от стресса. Виртуальное насилие не даёт переносить свою агрессию в реальную жизнь. Если хорошо всё обдумать, то можно прийти к выводу, что подобные игры даже полезны.       Леонард не знает, что там насчёт виртуального насилия, но он бы с радостью применил насилие реальное — в отношении одного очень надоедливого вулканца. МакКой не дурак и прекрасно понимает, что Спок оказался тут не случайно. — Наконец-то ты это понял и дал мне шанс тебе хорошенько навалять. Ты ведь не против, Боунс? — улыбается Джим и пересаживается, оказываясь рядом со Споком. Леонарду не остаётся ничего, кроме как согласно кивнуть головой.       Джим садится так близко, что Спок может почувствовать его тепло даже через ткань форменной рубашки. Ему нравится наблюдать за капитаном, за тем, как он усердно хмурится, закусив пухлую губу, полностью сосредоточившись на игре. Его лицо настолько живое и каждый раз разное, а глаза блестят так ярко, что это невольно отвлекает. На Вулкане не встретишь таких лиц. Именно отвлекающий фактор в лице Джима Кирка, так полагает Спок, не позволяет ему полностью сосредоточиться на игре, чтобы выиграть. Конечно же для Спока не составляет большого труда понять принцип игры и комбинацию победы, тут, по его мнению, нет ничего сложного, виртуальный бой мало чем отличается от реального, а он хорошо владеет боевыми искусствами. Но он хочет порадовать Джима, а потому подаётся ему уже второй раз подряд, наслаждаясь довольной улыбкой капитана. — Ты поддаёшься, гоблин остроухий, — нервно бросает доктор МакКой, до этого молчаливо наблюдающий за их с Джимом игрой. — Уверяю вас, доктор, я вовсе этого не делаю, — спокойно отвечает Спок, чем злит Леонарда ещё больше. — Эй, Боунс, ты просто не хочешь признать, что я непобедим, — бросает Джим, который слишком погружён в игру, чтобы заметить напряжение, повисшее в воздухе. — Капитан и правда хорош в этой игре, у меня не было ни единого шанса.       Леонард вне себя от ярости. Гоблин остроухий так нагло льстит раздутому эго Джима, что не заметить это может только слепой. Чёртов Спок начитался своих журналов и теперь вовсю пользуется глупыми советами. Леонард не знает, что бесит его больше: то, что у Спока эти советы работают, или то, что самого Леонарда эти советы лишь выставили на посмешище. — Да ладно тебе, Спок, ты тоже был хорош. Могу я предложить реванш? — улыбается Кирк и шутливо толкает Спока в плечо. — Я с радостью приму твоё предложение, Джим, — отвечает Спок.       Леонард снова становится свидетелем переглядываний этих двоих. Ему кажется, что между ними искры летают. МакКой вдруг слишком остро чувствует себя третьим лишним. Что не удивительно: он всегда замечал, что стоит только остроухому гоблину появиться в обозримой близости, как Джим Кирк мгновенно теряет интерес ко всему происходящему. Леонард неожиданно понимает, что его главный конкурент далеко не доктор Маркус.       Боунс неотрывно следит за Споком и почти что ненавидит его за то, что тот такой, чёрт возьми, идеальный во всём, начиная от кончиков своих острых ушей и заканчивая пальцами ног. Теперь Леонард чётко осознаёт, что Спок не так прост и наивен в отношениях, как МакКой думал до этого. Вулканец прекрасно понимает, что происходит, и куда лучше самого МакКоя знает, что делает. Тем временем Джим в очередной раз побеждает Спока и, довольно подпрыгнув на месте, говорит: — Вот видишь, Боунс: я чемпион!       Леонард в ответ на это только закатывает глаза. — Эта игра достаточно интересная, но всё же я нахожу шахматы куда более приемлемыми для себя. Вы не против завтра составить мне компанию, мы давно не играли вместе? — предлагает Спок. — Конечно, Спок, я с радостью! Нам всё равно торчать на корабле целых два дня. — Я думаю, у вас не будет времени скучать, капитан, — заверяет вулканец довольно интимным, на взгляд МакКоя, тоном.       Еще Леонард прекрасно слышит двусмысленность этой фразы, а потому нервно сжимает кулаки. Джим довольно улыбается и широко зевает, поднимаясь на ноги. — Спасибо за отличный вечер, но я всё же пойду спать. Ещё немного — и усну на ходу. — Приятных снов, Джим, — отвечает Спок. — И тебе, — говорит Джим, а после обращается уже к Леонарду: — Боунс, вечер был отличным. Спасибо.       Наконец-то Джим улыбается и ему. От этой мягкой улыбки на сердце снова становится тепло. Леонард улыбается в ответ. — Тебе спасибо. — До завтра, — бросает Кирк и выходит из комнаты отдыха, оставляя горе-конкурентов наедине.       Спок чувствует напряжённый, прожигающий взгляд доктора МакКоя и наконец-то поворачивается к нему, недоумённо вздёрнув бровь. Идеальное, бесстрастное выражение лица, чертов гоблин! — Вы хотите мне что-то сказать, доктор? — спрашивает Спок, будто не понимает, что происходит. — Я хочу тебе врезать, — честно признаётся Леонард. — Думаю, мы это уже проходили, доктор. — Думаю, что хотел бы повторить! — Сейчас 02:48 по корабельному времени, я считаю, нам нужно отправиться спать, — заявляет Спок и грациозно поднимается на ноги. — К тому же тут слишком людно, чтобы разговаривать об этом, — предупреждает он.       МакКой косится по сторонам, замечая заинтересованные взгляды энсина Сайке и Чехова, и даже светящаяся макушка Бабкока выглядит любопытной. — Какого чёрта ты припёрся сюда? — рычит Леонард уже гораздо тише, тоже поднимаясь с дивана. Они со Споком выходят из комнаты и идут по коридору быстрым шагом. — Думаю, вы понимаете, что с моей стороны было бы легкомысленно позволить вам ухаживать за капитаном и отойти в сторону. Однако, я оказался тут случайно, — с каменным выражением лица врет Спок. — Вот только не нужно вешать мне на уши лапшу! — Уверяю вас, доктор, на ваших ушах нет лапши! — Не удивляйся, если завтра вечером я зайду к тебе в гости без приглашения, — бросает Леонард, сворачивая в сторону по направлению к своей каюте.       Спок останавливается и недовольно хмурит брови. — Но завтра вечером мы с капитаном будем играть в шахматы. — Вот именно, — бросает Леонард и, похлопав Спока по плечу, уходит прочь, оставляя коммандера обдумывать свои слова.

***

      После того, как Джим выходит из комнаты отдыха, улыбка исчезает с его лица, а на лбу появляется морщинка. Он обдумывает увиденное всю дорогу до своей каюты, пока чистит зубы и принимает душ и даже когда лежит в постели.       Взаимоотношения между Споком и Боунсом остаются для него загадкой: Джим не может понять, на чём строится их общение. То они ходят как парочка и горячо о чем-то спорят, то, как сегодня, температура в их присутствии резко опускается до минусовой. Джим совершенно точно весь вечер ощущал между ними напряжение, улавливал это в каждом жесте, слышал в интонации голосов. Стоило Споку объявиться — и непринужденная обстановка лопнула как мыльный пузырь.       Боковым зрением он улавливал, как эти двое кидали друг на друга испепеляющие взгляды, думая, вероятно, что делают это незаметно, а улыбки МакКоя становились натянутыми. Кроме того, Спок постоянно пялился на него вместо того, чтобы играть нормально, и дал себя обыграть. Джим уверен, что, захоти вулканец победы, ничто его не остановит, но тот проиграл. Намеренно или из-за того, что Джим такой интересный, — непонятно. Кирк предпочитает сделать вид, что ничего не заметил.       Все выглядит так, будто его друзья не могут его поделить. Только Джим не понимает, зачем его делить, если они втроём могут прекрасно проводить время? В конце концов он делает вывод, что Спок и МакКой поссорились из-за своего загадочного проекта и пока они не помирятся, Джим еще не раз сможет лицезреть подобные сценки. Он обещает себе не лезть с расспросами, оставляя друзьям личное пространство, но понимает, что, если так будет продолжаться слишком долго, ему придётся вмешаться.       А еще ему не даёт покоя та книга.

***

      Утром, за несколько часов до прибытия на станцию и за полчаса до альфа-смены, Джим решает поступить правильно и идёт навестить Кэрол. Он думает, что, возможно, погорячился в прошлый раз, ведь, если подумать, поведение Кэрол можно объяснить простыми нервами. Сам Джим точно сойдет с ума, если закрыть его на неделю в карантин. К тому же он мужчина, поэтому должен проявить немного терпения.       Он тем не менее признает, что за эти несколько дней, пока Кэрол нет рядом, он не слишком сильно скучает по ней. Даже больше — он понимает, что нехорошо так думать, но пока её нет, Джим наконец-то хоть немного успевает отдохнуть от постоянных упрёков. То, что происходит между ними в последнее время, нельзя назвать благополучными отношениями, но у них были и хорошие времена, и забывать об этом несправедливо.       В медотсеке Джим встречает сонного М’Бенгу, заполняющего отчёты, и приветливо машет ему рукой: — Доброе утро, доктор. — Уж точно не для меня, капитан, — бросает тот и трёт пальцами покрасневшие глаза. — Эта лихорадка наделала много шума. — Скорее, доктор МакКой, со своей излишней мнительностью, — бурчит доктор. — Да, Боунс — он такой, — улыбается Джим, вспоминая, как его друг превращается в курицу-наседку, стоит Джиму лишний раз чихнуть. — Я могу увидеть доктора Маркус? — спрашивает Джим, на что М’Бенга только устало указывает рукой в сторону зоны карантина.       У Джима почти прекрасное настроение. Он хочет извиниться перед Кэрол и наконец-то разложить по полочкам в своей голове все не дающие нормально спать мысли. Но то, что он видит, мигом заставляет его хорошее расположение духа испариться. У стекла, за которым находится Кэрол, вплотную прижавшись к нему стоит чёртов энсин Монгэ. Их руки соприкасаются друг с другом через стекло, ладонь к ладони, и Кирк уверен, не будь тонкой перегородки между ними, носы этих двоих склеились бы навеки. Лица Монгэ он не видит, так как тот стоит спиной, а вот лицо Кэрол видно прекрасно. Джим достаточно долго встречается с ней, чтобы уметь различать её эмоции по малейшему выражению глаз, если бы не этот факт, он бы точно решил, что у них просто дружеский, очень, очень и ОЧЕНЬ дружеский разговор.       Джим замирает в проходе — первые несколько секунд его словно парализует — этого достаточно, чтобы успеть услышать парочку ванильных фраз, произнесенных энсином Монгэ до отвращения приторным голосом, и это выводит Джима из себя. Он не желает видеть и слышать больше ни о чем, что касается этих двоих. Возможно, ему стоит молча уйти, но злость, которая внезапно вспыхивает в нем, не позволяет этого сделать. Он изображает покашливание и дарит обернувшимся испепеляющий взгляд. — Простите, что помешал свиданию, — нервно бросает Джим.       Он точно решает для себя, что с Кэрол покончено раз и навсегда. Он может простить многое, но не измену. — Джим, постой, это не то, что ты подумал, — как в дешёвых мыльных мелодрамах кричит Кэрол, когда он разворачивается и выходит вон.       Он не останавливается ни на минуту, направляясь на мостик. У него есть глаза, и он видел достаточно, чтобы сделать свои выводы. Он мог бы сказать, что разочарован, но к своему изумлению понимает, что не чувствует ничего, кроме уязвлённого самолюбия.