Stadium Arcadium

"Listen to me, There's only one thing you cannot see Every time you talk. Millions of things, There's only one that changes everything. Every time you fall You cannot stop the clocks forever" Сначала было очень тихо. Так тихо, как бывает перед самым рассветом, когда все замирает в ожидании первых лучей солнца. Когда каждый столь боится того, что именно в эту ночь, именно в этот раз оно не выберется из-за горизонта, и все вокруг так и останется немым, застывшим и мрачным, покрытым темной ночной сажей. Вокруг был двор, объятый квадратом старых фасадов. Если присмотреться к оконным стеклам, можно было увидеть отражение теней. Если — но делать этого не хотелось. Башня из кирпича торчала со стороны ветхой пристройки, как неправильный круглый обелиск, и ночной мрак стелился, жался к ее стенам, заползал в ровные швы на стыках. Казалось, что каждый раз, стоило моргнуть, кирпичи двигались, перетаскивая за собой начертанные фосфорно-белой краской цифры. Счастье-семь. Бесконечность-восемь. Два-три-пять и снова семь. Сначала было очень тихо. Но потом… Щелк-щелк-щелк. Будто кто-то менял слайды в проекторе. И едва небо заалело рассветом — еле-еле заметно с глубины двора-колодца, куда не мог пробиться даже ветер, — послышался щебет птиц, а щелканье, наконец, замолкло. Отабек проснулся резко, сразу садясь на кровати, словно его схватили за грудки и хорошенько дернули вверх. Весь воздух, который он вдохнул, сбился к горлу колючим комом. По виску щекотно и липко стекала капля пота. Было душно, несмотря на то, что ветерок трепал легкую занавеску даже под новой тяжелой шторой, купленной накануне вечером. Полупрозрачная ткань торчала сбоку, выглядывая из-под матово-черной, как пойманная в силки птица, которая пыталась выбраться на свободу. Встав, Отабек босиком подошел к окну и отдернул штору, впуская в комнату долгожданный прохладный воздух. Было очень тихо. Васильевский остров кутался в рассветный рыжий. * * * — Будешь падать, громко не ори, это незаконно. — Орать или падать? — Лазить по питерским крышам, балда! — Ничего. Если свалюсь, ты меня быстро поставишь на ноги, ты же врач, — усмехнулся Отабек, перекладывая телефон на другое плечо и прижимая ухом. Правой рукой он шарил в рюкзаке, который висел на одной лямке, в поисках бумажника. Было дико неудобно. — Я врач по спортивным травмам, а не по полученным в результате дурости увечьям, — спокойно отозвалась на том конце связи Карина. — Вот тебя на экстрим потянуло. — Ты говоришь, как моя мама. — Правда? Боже упаси. Вот к чему приводит чрезмерно частое общение с Лолой, — ужаснулась тетя. — Все, давай. Сломаешь что-нибудь, домой не приходи. — Бородатая шутка. Теряешь хватку, — постаравшись сделать максимально серьезный тон, произнес Отабек, хотя изнутри просто распирало от смеха. Он обожал эти дурацкие пререкания с Кариной, которая ни разу за всю его жизнь ничего ему не запретила. — Ой, иди ты знаешь куда, дорогой? — Аргументы кончились? Все, я почти на месте. Только не закрывай дверь на внутренний замок, как вчера, ладно? — Отабек все-таки отыскал бумажник и только тогда вспомнил, что гид Павел брал оплату за экскурсии после, а не перед. Но хотя бы убедился, что не забыл деньги дома. — Давай-давай. Если вас возьмет за одно место полиция, я приеду в участок, но только чтобы над тобой поржать. — Пока, тетя. — За "тетю" я тебя сама туда сдам! — рявкнула трубка, и вызов завершился. Отабек улыбнулся, сунул телефон в карман джинсов, надел рюкзак, как положено, и ускорил шаг — впереди уже маячила знакомая фигура Паши в окружении группы. Никого из вчерашних, вроде, видно не было. Наверное, Отабек все же оказался единственным, кого заинтересовало предложение продолжить изучать Питер с незаурядной стороны, прогулявшись по сети крыш. Интересно, как там Юра и его нога, подумал он. Когда вылазка по дворам и парадным Васильевского острова завершилась, на вопрос Отабека тот ответил, что ничего не болит. Но видно же было, что врал. — О, рад снова видеть! — лучезарно улыбнулся Паша, протягивая руку. — Взаимно, — отозвался Отабек, пожимая чужую ладонь. — Группа, знакомьтесь, это Отабек, он уже второй раз на моей экскурсии, вчера мы замечательно погуляли по Ваське. Собравшийся народ — человек десять — дружно поздоровался. Уже вечерело — встреча была специально назначена на девять, чтобы увидеть закат с крыши в центре Петербурга. Повезло, что не было дождя — на небе только у самого горизонта стояла стена тяжелых туч. Отабек не успел особо разглядеть всех новых гостей Паши, так как тот, поблагодарив всех за то, что прислушались к его просьбе и надели удобную обувь ("а то были у меня как-то две девушки на шпильках"), поспешил к железным воротам, скрывавшим проход в арку на другой стороне улицы. — Пожалуйста, разговаривайте тише, старайтесь не произносить слово "крыша", пока мы добираемся. Заменяйте на какое-то другое, я пойму, — проинструктировал он, набирая комбинацию цифр на кодовом замке. — То, что мы делаем, незаконно. Но вы не волнуйтесь, полиция за все годы моей работы к нам приезжала только один раз. — Гид улыбнулся и распахнул тяжелую металлическую дверь, приглашая всех войти. Темная арка уводила в закрытый со всех сторон двор — таких в центре Питера были сотни. — Здо-о-орово, — протянула девушка, шедшая чуть позади Отабека. Тот мельком глянул на нее, удивляясь про себя, как ей пришло в голову пойти лазить по крышам в юбке. Рядом семенила, судя по всему, ее мама, которая озиралась по сторонам с таким видом, будто не особо понимала, куда и зачем пришла. Все быстро пересекли двор, следуя за Пашей. Тот лишь ненадолго остановился у двери парадной, затем молниеносно прислонил ключ к датчику домофона, дернул на себя створку и тут же нырнул в открывшийся темный зев. Отабек, не глядя на остальных, шагнул следом, слыша за собой, как переговариваются люди. Какой-то мужчина бубнил что-то про "темно" и "небезопасно". Паша поднимался по лестнице, стараясь освещать фонариком на телефоне путь для группы. Отабек не стал доставать свой, чтобы никого не слепить. — Извините, приходится идти через черный ход, иначе никак, — тихо сказал гид, останавливаясь через пару пролетов, чтобы дождаться всех гостей. Отабек встал рядом, глянул за перила. Народ поднимался медленно и осторожно. Атмосфера очень напоминала прохождение квеста — на подобные игры он несколько раз ходил с друзьями в Алматы. Вдруг стало совсем темно — так резко, что перед глазами взвились разноцветные всполохи. Не было ни какой-то тусклой лампочки, ни другого источника света — лишь непроглядные и густые чернила. — Черт, — послышался рядом голос Паши. — Что-то с телефоном, друзья, минуту! Сейчас поправим! В висок словно попал шарик с краской для пейнтбола. Голова вдруг закружилась, и Отабек вцепился пальцами в перила, чтобы найти хоть какую-то опору. Даже мигрень никогда не начиналась так неожиданно и быстро. К горлу подступила тошнота, уши заполнил мерный гул, как от двигателя самолета. Щелк-щелк-щелк. Некстати вспомнился сон, приснившийся под утро. Сердце заколотилось в груди. Пролетом ниже, наконец, зажегся экран чьего-то телефона. Стали вновь слышны приглушенные голоса и шаги. Люди поднимались. Рядом тоже вспыхнул свет — Паше все-таки удалось справиться с внезапно забарахлившим смартфоном. — Извините, друзья! Вот так, хорошо. — Павел подал руку маме той самой девушки в юбке, придержал ее за локоть, помогая преодолеть последние две ступеньки. — Все в порядке? Идем дальше. Боль и тошнота прошли так же резко, как накатили. Отабек выдохнул, разжимая пальцы, которые начали неметь — так крепко он вцепился в покрытые пылью перила. Если так пойдет и дальше, придется рассказать об этом тете. Такие головные боли совершенно некстати — идти в приемную комиссию предстояло всего лишь через неделю. Они прошли еще четыре этажа, потом выбрались на небольшой и тесный чердак, большую часть которого занимал пластиковый столик с двумя колченогими стульями по краям. На потертой столешнице лежала строительная перчатка. Почему-то только одна. Стало намного светлее — сквозь двустворчатое распахнутое окошко, выходившее на огороженный низким металлическим забором карниз, пробивались закатные лучи. Отабек опять шел впереди группы следом за Пашей, и они оба остановились, дожидаясь остальных. — Сейчас будем выбираться, и начнется самое интересное, — сказал гид, вставая одной ногой на низкий подоконник и выглядывая наружу. Уже хотелось выйти на свежий воздух. Пахло пылью и затхлостью, хотя от недомогания не осталось и следа — Отабек вновь чувствовал себя бодрым и совершенно здоровым. Странная все-таки штука с ним творилась со вчерашнего дня. В лицо вдруг ударил яркий свет телефонного фонарика, и Отабек зажмурил глаза. — Извини-извини, выключить не успел. Ого… Привет! Отабек всегда был крайне внимателен в вопросах науки: редко допускал ошибки в цифрах, тщательно писал все лекции во время учебы в университете, с легкостью полагался на память, когда дело касалось четких фактов, — однако с людьми это вообще не работало. Но этот голос он узнал еще до того, как увидел лицо его обладателя. — Юра? Того со спины уже поджимали остальные, а потом ему пришлось сделать несколько шагов вперед, вставая ближе. Отабек немного посторонился, чтобы все уместились на этом маленьком пространстве. Юра смотрел на него, изогнув светлую бровь. Его волосы на этот раз были собраны в хвост, только челка забавно топорщилась, явно не желая лежать нормально. У меня что, проблемы со зрением? — подумал Отабек, глядя на него. Как можно было не заметить, что Юра тоже в группе, еще внизу, когда все только собрались? — Как нога? — спросил он. Вопрос вырвался сам собой. Юра поморщился. — Да нормально, мне не впервой. — Так, все на месте? — вмешался Павел, вытянув шею и окинув всех взглядом. — Я сейчас расскажу, как будем выходить. Смотрите, ставим левую ногу вот сюда… Отабек покосился на женщину в возрасте, которая смотрела на все это великолепие округлившимися глазами. Дочка ее явно не лучшим образом продумала экскурсию для мамы — предстояло встать на узенькую перемычку ограды на карнизе, затем довольно широко шагнуть в сторону покатой крыши, ухватившись за чердачный свод. Это не требовало особой физической подготовки, но все же… — Не волнуйтесь. Со мной однажды был восьмидесятилетний дедушка, — словно прочитав его мысли, сказал Паша. — Все будет прекрасно, иначе я бы никого сюда не водил. Я иду первым и всем помогу, — с этими словами он согнулся и легко вылез наружу через окно, уверенно вставая именно туда, куда указывал во время инструктажа. Отабек решил идти вторым, чтобы помочь подстраховать кого-то, если понадобится. На улице было свежо, и он с удовольствием вдохнул чистый и прохладный воздух, выбравшись на карниз. Старая кровля спружинила под ногой, отозвавшись глухим жестяным звуком, когда он ступил на крышу. Отабек поморщился, глянул на Пашу. Тот улыбнулся. — Нас, наверное, слышит весь дом? — поинтересовался Отабек. — Ты еще тихо идешь, — заверил гид. — Я сейчас объясню, как надо. Отабек ожидал, что следом пойдет Юра, и немного удивился, когда увидел ту самую женщину, за которую так опасался. — Ой, спасибо, — причитала она, стоя одной ногой на оградке, а другой — на подоконнике. Рука ее уходила в чердачный зев. Отабек осторожно сделал шаг в сторону, вытянув шею — ее ладонь крепко держали с той стороны, и он легко понял, кто именно — по уже знакомому кожаному шнурку с матовым камнем на запястье. Почему-то захотелось улыбнуться. Они с Пашей вдвоем перехватили женщину — ее звали Натальей, как Отабек услышал от гида — за руки и удачно провели на крышу, где она вцепилась в низкую надстройку, как в родную. Остальные шли уже спокойнее: ставили ноги, как велено, шагали на кровлю, хотя и гремели ею, наверное, на всю улицу до самой Площади Восстания. — Старайтесь ставить ноги на стыки кровли, видите? — показал Паша, когда все перебрались на "другой берег". Юра шел последним, и Отабеку на мгновение стало за него страшно, хотя он и понимал, что столь молодой парень легко справится с таким незначительным препятствием. — Так вы будете делать меньше шума. Иначе нас будет слышно, и это вряд ли понравится жителям. — В Америке по нам бы уже открыли огонь. Там это разрешено, если кто-то лазит по твоей крыше, — сказал мужчина с фигурно выбритой черной бородой. Тот самый, что бурчал что-то про безопасность в самом начале, понял Отабек. — Хорошо, что мы не в Америке, — немного нервно ответила ему низенькая девушка, которая явно боялась высоты, потому что была бледной, как фасад дома напротив. Устав слушать галдеж, Отабек решил пройти чуть выше по покатой крыше и осмотреться. Он старался ступать на стыки и швы, и это действительно помогало — такого громыхания, как до этого, не было, идти получалось почти беззвучно. Питер сгорал в золотисто-рыжих лучах, а заходящее солнце было почти красным, раскрашивая купол Исаакиевского собора, который было хорошо видно на фоне остальной довольно низкой застройки. Такой вид завораживал и умиротворял одновременно. За спиной послышалось громыхание. Похоже, не все вняли советам гида по поводу бесшумных шагов. Когда люди собрались у невысокой и узкой стеночки, разделявшей крышу дома от такой же — соседнего, Павел начал негромко рассказывать о соборах, которые были видны по всем сторонам. — Посмотрите, справа у нас Александро-Невская лавра, видите, целый ряд маленьких золотых куполов? — говорил он. Отабек повернул голову, заметил Юру, который стоял чуть в стороне от всех, устроив предплечья на верхушке стенки и глядя как будто в никуда. Его волосы отливали пшеничным от уже неярких солнечных лучей. Взгляд был серьезным и задумчивым. Так не смотрят, любуясь видом с высоты. Так смотрят, когда даже не замечают то, что находится перед глазами. Глаза, кстати, были пронзительно зелеными — это стало хорошо видно при таком освещении. Юра вдруг покосился на него, и Отабек потупился. Обычно он так не разглядывал людей. Да, черт возьми, он даже лица не запоминал. За это на него обижались мимолетные знакомые. Как же часто он слышал что-то вроде "да мы же виделись там-то, как это ты меня не помнишь?". Они еще побродили по крыше, перебрались с легкостью на примыкавшую справа, отделенную от первой лишь небольшим выступом чуть выше стандартного уличного бордюра. В голове было на удивление пусто, будто здесь, на высоте, выметало все мысли, слова и тревоги, уступая место лишь одному — "смотри". И Отабек смотрел: разглядывал дома, соборы, стрелы кранов и небо, которое окрашивалось постепенно в разные цвета от алого до багрово-фиолетового. На безопасном участке, окруженном выступами и заколоченным досками чердаком, Паша достал из рюкзака термос и напоил всех травяным чаем. Наталья тоже немного успокоилась и даже попозировала на телефон дочери на фоне заката и Петербурга, омытого теплыми, почти осенними красками. Волнения начались, когда Паша указал на другой чердак, через который им предстояло попасть внутрь уже третьего по счету дома, чтобы пробраться вниз, во двор. Нужно было пройти через довольно острогранную крышу, спуститься по покатому склону почти до самого конца, где по краю шел совсем невысокий металлический заборчик, и нырнуть под маленький чердачный свод. — Можно я останусь здесь? — пикнула Наталья, прикладывая руку к груди. — Мама, ты все сможешь! — попыталась возразить дочь. — Я вам помогу. — Паша протянул ей ладонь. — Все только кажется сложным, на самом деле это совершенно безопасно. Я этим маршрутом уже восемьсот человек провел, ну? — И все живы остались? — брякнул мужик с бородой. — Разумеется, — медленно произнес гид. — Идемте. На этот раз Отабек решил идти последним, чтобы не мешать остальным. Народ медленно, но без происшествий перебирался к чердаку и нырял внутрь, скрываясь в довольно узком темном окошке. Паша подстраховал всех, кто боялся, потом и сам пролез за группой. Юра шел за ним. Отабек понаблюдал, как он осторожно, но довольно уверенно двигается по скату крыши и начал пробираться тоже. На душе стало как-то муторно, хотя у этого ощущения вообще не было никаких причин. Он догнал Юру у самого входа в чердак. Внутрь и вниз уводила узкая деревянная лесенка, и захотелось почему-то облегченно выдохнуть, когда Юра опустил на нее ногу, но то, что произошло в следующее мгновение, вовсе вымело весь воздух из легких, а все внутренности заставило сбиться в один ком в центре груди. Раздался треск. Юру качнуло в сторону, затем назад, и Отабек успел лишь испугаться так, будто это под ним пропала опора, уступив место зияющей пропасти. Чувство было похоже на то, что приходит, когда ты только засыпаешь и вдруг куда-то проваливаешься, как в воздушной яме в самолете. Кто-то из девушек тоненько вскрикнул. Отабек не сразу понял, что именно произошло, но выдохнуть получилось лишь тогда, когда он осознал, что крепко держит Юру за обе руки, с такой силой обхватив запястья, что закололо пальцы. Еще бы чуть-чуть… — Господи, ребята, целы? — Бледное лицо Паши появилось в окошке чердака. Кто-то подсвечивал снизу телефоном. Были слышны взволнованные голоса. — Да, — хрипло сказал Отабек, глядя на Юру. В груди будто кислоту разлили — так всегда отпускает, когда сильно чего-то пугаешься. — Все нормально, — подал голос Юра, выкручивая одно запястье из пальцев Отабека и хватаясь за чердачный свод. — Пусти, ты мне руку сломаешь, — тихо добавил он. Внутри что-то перевернулось, и у этого чего-то со всех сторон оказались раскаленные угли. — Ты… да что с тобой, блин, не так? Второй раз уже! — выпалил Отабек. Получилось нервно и грубо. Он вовсе не собирался… — Я сказал, все нормально! — Юра дернул вторую руку, и Отабек едва уговорил себя его отпустить. — Впервые такое… — Паша почти вылез наружу, встав на одну ступеньку ниже сломанной. — Ты как? Лестница же нормальная, и как это… Юра жестом попросил его дать место, нырнул, держась руками за свод, в чердачное окно, пропустив сломанную доску. Отабек, вздохнув, последовал за ним, обратив внимание на злосчастную ступеньку. Такая толстая доска просто взяла и разломилась пополам. Юра на вид весил меньше, чем любой из присутствующих. Что за чертовщина? "Я уже привык. Если есть в радиусе моего доступа бордюр, об который можно навернуться, и люк, в который можно упасть, я соберу все", — вспомнились его слова у Башни Грифонов. Какое-то тупое и совершенно беспомощное раздражение накрыло вместе с темнотой чердака, в который они все-таки, наконец, спустились. Отабек, сам не особо понимая, что делает, поймал Юру за острый локоть, когда тот уже пошел было следом за притихшей группой в сторону выхода на лестничный пролет парадной. — Тебе как в голову пришло полезть на крыши, если постоянно падаешь? — спросил он, пытаясь разглядеть чужое лицо в полумраке. — Да еще и с поврежденной ногой! Юра резко выдохнул, потянул руку на себя. — Спасибо, конечно, и все такое, но я как-нибудь сам разберусь, куда мне ходить! — Жить надоело?! — Отабек его не отпустил, хотя в голове только и метались вопросы к самому себе: что ты делаешь? Что ты несешь? — Тебе какая разница? Если так бесишься, не стал бы ничего делать и все! Вот была бы незабываемая прогулка. Пусти меня, блядь! — Юра вырвал руку с такой силой, что Отабек снова еле успел разжать пальцы, чтобы не сделать ему больно. Что на него нашло? Он никогда до этого так не разговаривал с почти незнакомыми людьми. И что вообще не так с этим парнем? К тому моменту как они спустились и вышли во двор-колодец, в котором царила почти осязаемая духота, совесть Отабека успела прогрызть в нем черные дыры, ширившиеся с каждым взглядом на Юру, который держался в стороне от основной группы. С Паши, в свою очередь, так и не сошла бледность — похоже, он испугался почти так же, как сам Отабек. Если это вообще было возможно. Он не мог вспомнить, когда и из-за чего в последний раз испытывал такой ужас. Они вернулись к месту встречи, где все должны были расплатиться с гидом. На протянутые Юрой деньги тот сделал круглые глаза и выставил перед собой раскрытые ладони: — Нет-нет, я не возьму с тебя оплату! Извини, что не углядел! Отабек заметил, как по чужому лицу пробежала тень. Юра даже глаза прищурил. — Я же жив, видишь? И со мной все в порядке. Возьми. — Он буквально впечатал купюры гиду в ладонь, согнув второй рукой его пальцы. — Спасибо, я пойду, — с этими словами развернулся и быстрым шагом направился в сторону Литейного. — Блин, — вздохнул Паша, глядя ему вслед. — Вот невезучий пацан. Спасибо тебе, что помог. — Да уж… Помог, — тихо сказал Отабек, коротко посмотрев на него и снова возвращаясь глазами к худой фигуре Юры впереди. Взгляд зацепился за его руку, на которой был браслет. Чуть выше над камнем наливался яркий синяк. Это он его так? Отабек прикусил губу, так как чувство вины поднялось откуда-то из живота и затопило все, до чего смогло дотянуться. Захотелось даже согнуться под этой свинцовой тяжестью. Да что ж такое?.. Юра же не специально. Он вообще всю прогулку старался держаться ото всех в стороне, словно опасался приближаться к остальным. И Наталье он помог. Что ему теперь, к батарее дома себя приковать? Зато безопасно, да? Отабек нашарил в рюкзаке бумажник, быстро отдал Паше деньги и, поблагодарив его, бросился за Юрой. Он просто не мог все это так оставить. — Эй! — Настигнув его, Отабек положил ладонь ему на плечо. Юра вздрогнул всем телом и обернулся, резко останавливаясь. — Извини меня. Пожалуйста, прости, я не должен был так на тебя орать. Юра, нахмурившись, смотрел на него и молчал. Отабек перевел взгляд на его запястье, опустил руку с чужого плеча, едва коснулся кончиком пальца почти белой кожи рядом с браслетом под синяком. — И за это прости. Я не хотел. — Ты спасаешь мою шкуру и извиняешься за синяк? Ты странный, тебе не говорили? — тихо спросил Юра, вытаскивая другой рукой кончики волос в хвосте из-под ворота клетчатой рубашки. — Хотя ты зря. Это все равно ничего не изменит. — В каком смысле? — спросил Отабек. — В прямом. Спасибо тебе, я пойду. — Юра начал разворачиваться, но в Отабеке словно какую-то струну дернули — он еле удержался от желания снова схватить его за руку. Вот прицепился к человеку, тот его, наверное, уже ненавидит. — Постой. Тебе далеко? Можно я пройдусь с тобой? Не знаю… вдруг по дороге встретятся высокие бордюры или открытые люки. Что за хрень он нес, скажите на милость. Захотелось удариться лбом пару раз о стену дома рядом. Юра вдруг усмехнулся — как-то странно и совсем невесело. — Не стоит. Я не лучшая компания, поверь. — Юр… Извини, пожалуйста, — зачем-то совсем тихо повторил Отабек, хотя легче от этих слов вовсе не становилось. Ни на грош. Ни капельки. Зачем эту фразу вообще придумали, если она никак не спасала от этого скребущего и колющего чувства в грудной клетке? — Ой, блин, ты просто… — Юра не договорил, закатил глаза и махнул рукой. — Если ты так хочешь успокоить свою нежную совесть, пойдем. Я живу в двух кварталах отсюда. Не дожидаясь ответа, он продолжил идти с той же скоростью, как до этого. И Отабек, стараясь не думать о том, что и зачем делает, пошел следом.