Stadium Arcadium

"Mirror, mirror on the wall, I’m falling to the other side, A thousand pieces on the floor So I can chase the fireflies — I face the pain, it’s beautiful, I don’t have to run anymore" Если в воду бросить камень, от него начнут расходиться круги: сначала маленькие, а потом все больше и больше. У Отабека же было стойкое ощущение, что ему этим камнем зарядили в голову — хорошим таким булыжником, от удара которого потемнело в глазах. Страх и злость испарились, оставляя после себя слабую, тряскую пустоту, шаткий вакуум, и деться от этого было совершенно некуда. Юра молчал и шел очень быстро какими-то зигзагами, на скорости обходя любые неровности на асфальте. При этом он мастерски держался от Отабека на расстоянии более чем почтительном и более чем необходимом для двух людей, которые едва узнали друг друга. Да, конечно, думал Отабек. Едва узнали друг друга про них можно было сказать лишь в том случае, если "узнали" — это помнили, как зовут, и успели перекинуться ором. Как же стыдно и неудобно за то происшествие на крыше и за свои слова. Сам от себя не ожидал, что может так разговаривать с человеком, ничего ему по сути не сделавшим. Хорошее же выходило начало пребывания в Петербурге — стоило приехать, а он уже прикопался к парню, у которого и так день явно не задался. Только ли день? Отабек глубоко вдохнул и с силой выдохнул, стараясь прогнать это дурное ощущение, которое выворачивало и выпиливало, грызло, как термит. Юра, не глядя на него — только под ноги, произнес: — Да, все ржут над тем, как я хожу, но это лучше, чем растянуться опять на ровном месте. Его было плохо слышно из-за расстояния в несколько шагов между ними и гула машин совсем рядом. К тому же говорил Юра, как уже успел заметить Отабек, почти всегда очень тихо. Он пропустил стайку девчонок, ненадолго притормозив, потом подошел поближе, поравнявшись с Юрой. Тот хотел было снова отступить, но с его бока уже был фасад дома. Отабек не выдержал. — Юр, ты еще на другую сторону дороги перейди. И я не смеялся над тобой. Нетрудно догадаться, почему именно ты так ходишь. — Насчет другой стороны дороги — не такая уж плохая идея, — отозвался Юра, засовывая руки в карманы джинсов. — Для твоего же блага. — И в чем тут мое благо? Юра замедлил шаг, посмотрел на него из-под челки. — Чем я дальше, тем меньше вероятность, что с тобой тоже какая-нибудь лажа произойдет. Поверь мне просто, — сказал он. Отабек от этих слов сам чуть не споткнулся и не полетел носом в бордюр, к которому они как раз подходили и который отделял от тротуара проезжую часть. — Что? Я не очень понимаю… — И хорошо, что не понимаешь! Это просто прекрасно, если и дальше ты будешь не понимать, — на полном серьезе сказал Юра. — Знаешь, как меня называли в школе? Тридцать три несчастья. А в старших классах девчонки еще придумали "человек-понедельник" и "остров невезения". Мне больше нравился последний вариант, но его реже употребляли. Загорелся красный свет, и Отабек, остановившись, придержал Юру за локоть, хотя тот и так был далеко от края дороги. Услышанное просто не укладывалось в голове. Хотелось ущипнуть себя посильнее, до синяка, тем более, что это было бы вполне заслуженно — не смотреть на кровоподтек на Юриной руке не получалось. — То есть ты хочешь сказать, что у тебя такое со школы? — тупо спросил он. Юра пожал плечами, улыбнулся, как будто Отабек сказал что-то забавное. — Если бы. Со мной это столько, сколько я себя помню. Я совершенно без понятия, как дожил до восемнадцати лет. — А ты… не знаю, проверялся у врачей? Может… — Что еще посоветуешь, кэп? — весело спросил Юра. Только вот Отабек его настроения совсем не разделял. — Физически я здоров, хоть прямо сейчас в армию. Или в космонавты. Это, кстати, тоже неплохо — невесомость меня бы спасла. Хотя ненадолго — природа нашла бы способ дать мне прикурить. Со мной на борту даже космическую станцию засосет в какую-нибудь черную дыру. Отабек вдруг почувствовал себя глупо. Создавалось ощущение, что они обсуждали какой-то абсурд, о котором он не имел ни малейшего представления. Вот в физике он разбирался, спросите хоть сейчас любой закон квантовой механики — ответ будет незамедлительным. Только вот все эти знания сейчас с полной уверенностью и даже каким-то хладнокровием делили на ноль. И Отабек бы в это просто не поверил, если бы не пронаблюдал уже два раза подряд собственными глазами. Юра как-то по-своему объяснил для себя его молчание, а потому, когда зажегся зеленый свет и они ступили на проезжую часть, продолжил: — Ты, конечно, можешь меня осуждать, я пойму, но у меня нет какой-то особой причины, почему я пошел на крышу сегодня. Просто — что ты мне предлагаешь? Запереться дома в комнате с мягкими стенками? Мать уже выдвигала такой вариант, когда еще жила с нами. — Я не это имел в виду. — Отабек покачал головой, хотя Юра на него не смотрел — снова обходил все щели и выбоины на дороге, осторожно, но довольно уверенно лавируя между людьми. Отабек пытался идти с ним рядом, но вероятнее было полностью попасть в заячьи следы на снегу, когда животное пытается уйти от преследования волка. Он плюнул на эту затею, когда задел плечом какого-то парня, шедшего навстречу. Тот ничего не сказал, только нахмурился и поспешил дальше. — Ты живешь с дедушкой? — Ага. Когда мне в марте исполнилось восемнадцать, я думал переехать, но у меня просто тупо не хватит на это денег, даже если снимать комнату. В общежитие идти — не вариант, только не с моей суперспособностью. — Юра снова усмехнулся, пошел чуть ближе к Отабеку, чтобы он его слышал. — Да и деда уверяет, что ему так спокойнее, когда я рядом. — Он помолчал, потом добавил на выдохе: — Мне вот только — нет. Совесть заорала дурниной, как мартовская кошка под окном. К ней еще — Отабек чувствовал — скоро мог бы присоединиться здравый смысл. Такого же не бывает, верно? Только в каких-нибудь глупых фильмах, где чихать хотели на то, может такое случиться в реальной жизни или нет. Юра говорил спокойно, словно его собственная ситуация его нисколько не удивляла. Уже устал бороться? — Я понимаю, это прозвучит глупо, — неуверенно начал Отабек, — но ты же пытался выяснить причину? — Пытался. И не только я. Моя мать геолог, и она всю жизнь считала всех, кто хоть немного верит во что-то эдакое, — Юра покрутил рукой в воздухе, — едва ли не слабоумными, но даже при этом она таскала меня к каким-то гадалкам, пока я не подрос и не выслал одну из них нахуй. Она как начала нести чушь про какое-то там древнее проклятье, я еще молчал, но, когда она спросила, не бывал ли я в детстве в Мексике в храме чего-то там, мое терпение иссякло. Мать меня в этом поддержала. Вот единственное, чем закончились все эти попытки. — Он вытянул перед собой руку с браслетом, сжал и разжал пальцы. Кожа на запястье была настолько тонкой, что Отабек увидел бледные нити вен. — Что это за камень? — Аметист. Мать нашла сама в Сибири. Его и не обрабатывали толком, только почистили. — Юра притянул руку к себе, пальцами другой провел по неровным граням камня. — Говорят, защищает. Я не дурак, порылся в интернете. Древние греки вообще носили аметисты, чтобы не набухиваться до полусмерти — считалось, что он помогает от пьянства. В целом, мне это подходит — и так всю жизнь, как пьяный. — Он дернул плечом и уронил руки вдоль тела. Отабек бы этот вопрос не задал в любой другой ситуации — не верил ни на грош в подобные вещи, но зато верил в силу самовнушения. — Помогло? — Если бы помогло, ты бы сейчас рядом со мной не шел, — резонно отозвался Юра, обогнул по большой дуге рыжую собаку, вставшую на пути. — Ношу, потому что просто нравится. Он остановился около входа в парадную, который скрывала высокая деревянная дверь с простым резным орнаментом, на вид старая, как сам центральный Питер. Отабек по инерции сделал еще несколько шагов вперед, потом вернулся, подошел ближе. — Мы пришли, — сказал Юра. — Не знаю, зачем тебе это было надо, но, надеюсь, твоя совесть теперь чиста и спокойна. Вот что Отабек по-настоящему и искренне не любил, так это врать. — На самом деле не очень. — Ну что мне еще сделать? — Юра пожал плечами, тряхнул головой, заставив подпрыгнуть хвост на затылке. — Ты хороший чувак, дважды меня уже выручил, спасибо тебе. Только вот больше не надо — тебе же будет лучше. — Не будет, — ляпнул Отабек, не задумываясь. Понял, что сказал, только когда Юра округлил глаза и поднял одну бровь. — В смысле... мне что, нужно было просто стоять и смотреть, как ты летишь с высоты шестого этажа? — Я падал с третьего. И ничего. — Юра, прищурившись, посмотрел в сторону на еще полыхающий на небе закат — темнело в Питере в июле долго и основательно. — Ладно. Правда, спасибо. Наверное, мне стоит тебя хотя бы чаем напоить. Только если кое-что мне пообещаешь. — Что? — с готовностью спросил Отабек. — Ого, похоже, ты очень хочешь чаю, — усмехнулся Юра. — Шучу я. В общем, деду знать о том, где мы были, противопоказано. Он у меня старенький, поэтому просто не надо. Если что, мы с тобой знакомы по универу. Ты же тут учишься? — Еще не поступил. — Сколько ж тебе лет? — удивился Юра. — Я в магистратуру. А так двадцать один. — Отабек отошел к стене дома, чтобы не мешать сновавшим по тротуару туда-сюда людям. — Если мы знакомы по универу, мне нелишним будет знать, где ты учишься. — В ветеринарной академии. Блин, не делай такие глаза, это жутко выглядит! Живность — это единственное, что не страдает от моей невезучести. С ними... — Юра запнулся, поддел носком кеда мелкий камушек у невысокого крыльца. — С ними лучше. Хоть где-то я полезен, понимаешь? Хоть как-то могу это все дерьмо, не знаю, компенсировать, что ли. Отабек опустил глаза. Его реакция и правда была резковатой — просто он очень удивился. Идти в подобную профессию, зная о себе такое — это не странно разве? Но Юра буквально весь состоял из странностей. — Хорошо, — сказал Отабек. — Понял. Я поступаю на физику. Направление — квантовая механика. — Круто, — искренне сказал Юра. — Умный ты. И точно поступишь. Ладно, идем. Парадная казалась темной и душной после залитой лиловым светом улицы. В воздухе витали очень насыщенные запахи старого дерева и пыли. Потолки были высокими, как в древних усадьбах, и такие же красивые: на первом же этаже у самой лестницы все по верху было увито лепниной, кое-где потрескавшейся. Ступени полукругом уводили выше и выше, к широкому коридору, огороженному по внешней части коваными перилами. — Красиво! — выдохнул Отабек, задрав голову. — Никогда не был в таких домах в центре. — Здесь раньше был отель. Давным-давно. Потом — коммуналки. Деда в такой жил. Сейчас уже все перестроили, конечно, но тогда это была полная жопа, друг другу по головам ходили и в очередь вставали в душ, — рассказал Юра, вставая на ступеньке и обвивая пальцами тонкую линию орнамента на перилах. Отабек еще немного постоял, глядя на высокий свод потолка, потом поднялся по лестнице до середины, подошел к Юре. Тот задумчиво смотрел в никуда, покусывая нижнюю губу. В таком полумраке его кожа выглядела совсем белой, а глаза — большими, яркими и настолько живыми, что Отабек невольно замер, уставившись на него. — Налюбовался? — очнулся Юра. — Нам на четвертый. Они поднялись на нужный этаж, где уже было намного светлее, так как на широких лестничных клетках горели лампочки под самым потолком. За все время пути не встретился никто из соседей. Было тихо и гулко, как на глубине шахты. — Деда, я дома! — крикнул Юра, едва успев открыть тяжелую стальную дверь, когда они прошли по длинному общему коридору почти до самого конца. В квартире было очень светло и просторно даже в прихожей. Отабек ожидал, что все будет маленьким и узким, потому что после слов Юры о коммуналке ничего другое в голову не лезло, но на деле все оказалось совершенно иначе. Из-за высокого и длинного шкафа для верхней одежды в коридор вышел пожилой мужчина с седыми усами и недлинной бородой. На его лице очень выделялся крупный нос, глаза были глубоко посаженными. Юра на него был совсем не похож. — Юрочка, слава богу! — Он быстро преодолел разделявшее их расстояние и крепко обнял внука. — Я уже места себе не находил. — Деда, ты опять что-то принимал? — Юра погладил его рукой по плечу и отстранился, принюхался. — Ну точно. Валерьянка? Чего ты, ну? — Тебя долго не было. — Позвонил бы! У меня есть телефон. Говорю же все время: волнуешься — набери. — Юра стащил кеды, наступив поочередно на пятки каждого, отодвинул их в сторону. Дедушка отошел, чтобы дать ему место, развел руками со вздохом. — Я боюсь тебя отвлечь. — От чего? От созерцания тротуара? Ну деда, серьезно, не надо так нервничать. Ты проходи-проходи, — сказал он уже Отабеку, переводя на него взгляд. — Деда, это мой... знакомый. С учебы. Отабек. А это мой дедушка Николай. — Николай... — сделал выразительную паузу Отабек в надежде, что ему скажут отчество. Протянул руку. — Просто Николай, — пожав его ладонь, попросил Юрин дед. — Не люблю формальности. А ты откуда, Отабек? — Из Казахстана. Поступаю на физфак в магистратуру. — Молодец-молодец! — кивнул Николай. — А с Юрой вы как пересеклись? Это же вообще в разных частях города. Отабек понял, что даже не знает, где находится ветеринарная академия. На привычной и уже знакомой Университетской набережной ничего подобного не было. Посмотрел на Юру; тот спокойно встретил его взгляд, подмигнул и прижал указательный палец к губам. — А нас Люда познакомила. Помнишь ее? — сказал он. — Людочка! Конечно, помню! — Дед Николай повернулся к внуку. — Давно не видел ее. Ты так редко приглашаешь кого-то домой. Юра поморщился. — Деда, ты все знаешь. Пожалуйста. Тот опять вздохнул и поднял руки в обезоруживающем жесте. Юра кивнул. — Я пойду чайник поставлю. Отабек, если руки помыть, ванная там. — Он ткнул пальцем в сторону коридора. Едва Юра скрылся за выкрашенной белой краской деревянной дверью слева, дедушка вздохнул в третий раз и перекрестился. — Слава богу, вернулся. Отабек отвел взгляд. На душе заскребли кошки. Появилось ощущение, что он стал свидетелем чего-то, что точно не предназначалось для чьих-либо глаз. И задавать вопросы было бы крайне глупо — и так понятно, почему дедушка так воздает хвалу небесам каждый раз, когда внук возвращается домой без происшествий. Или просто не рассказывает об этих происшествиях. — Отабек, проходи. Я тебе сейчас покажу, где руки помыть, полотенце дам. Юра он дикий немножко, друзей-то нет почти. Ты на него не серчай только. Я так рад, что ты зашел, — засуетился Николай. — Вы с Юрочкой давно знакомы? — Не очень, — ответил Отабек. Даже не соврал, смотрите-ка. Юрин дедушка проводил его в небольшую, но очень чистую ванную, по пути достав из шкафа полотенце, от которого пахло лавандой — это Отабек почувствовал, даже когда просто вытирал им руки. — Как было бы хорошо, если б друзья были. Много-то их не бывает ни у кого, но уж чтобы совсем — так же неправильно, — тихо говорил Николай будто сам с собой, когда Отабек вышел в коридор и собирался пойти на кухню помочь Юре. — Оно нужно, с людьми-то общаться, но он боится, бедный. С прошлого года, как все случилось, никого и не было в этом доме. — Вы о чем? — осторожно спросил Отабек, замирая рядом с дверью на кухню, за которой до этого скрылся Юра. Николай будто понял, что сказал что-то лишнее, покачал головой. — Ничего, Отабек. Не слушай мои старческие причитания. Вы общайтесь, я пойду новости посмотрю, как раз уже передают, — с этими словами он развернулся и ушел дальше по коридору, оставляя Отабека наедине с тишиной и собственными мыслями, которые, едва отпала необходимость с кем-то разговаривать, закрутились в голове с огромной скоростью. Отабек понимал прекрасно, что жалеть Юру — самое последнее дело, потому что то, с каким спокойствием и смирением он рассказывал о своей жизни, пусть и не особо вдаваясь в подробности, действительно требовало немалой силы. Смог бы сам Отабек справиться с таким — когда во время самой обычной прогулки знаешь, что с тобой постоянно может что-то случиться, когда под тобой просто берет и ломается ступенька лестницы, выдержавшая тысячи ног, а у людей это вызывает лишь любопытство, страх и сотни вопросов, на которые замучаешься каждый раз отвечать? А если еще и добавить постоянное опасение, что пострадает кто-то, кто находится рядом? А все время видеть то, как за тебя переживает любимый дедушка, знать, что, стоит тебе выйти из дома, он глотает успокоительные и молится всем богам, лишь бы ты вообще вернулся? Жалеть Юру — самое последнее дело. И то, что испытывал Отабек, не было жалостью, но дергало и жгло изнутри похуже, чем она. И не было у этого чувства названия или описания. Верь или не верь, это происходило. Как бы ни хотел Отабек помочь, он просто не мог придумать способа. Если не смогли другие, даже родная мать — что может он, едва знакомый человек с улицы, который даже до конца не мог осознать, что за чертовщина творилась у него под носом. Но одно было точно — нужно будет поймать еще хоть сотни раз, он поймает. Неужели кто-то мог бы поступить иначе? Задумавшись, Отабек не сразу понял, что дверь открылась, едва не прилетев ему в лоб. Но получилось все каким-то совершенно диким образом наоборот — выходивший из кухни Юра, быстро заметив, что он там, потянул дверь снова на себя, прищемив себе палец. — Да бля, что за день! — тихо прошипел он, сжав пострадавшую руку в кулак. — И двух часов не прошло. Отабек, сначала посторонившись и открыв дверь полностью, подошел к нему и мягко взял за запястье. — Сильно? — Да нет, слегка. Пройдет, не переживай. — Юра высвободил руку, потряс ею в воздухе. — Блин, осторожнее. Ты лучше не стой вот так, видишь, как бывает. Да лучше бы ты мне в лоб заехал этой дверью, чем так, подумал Отабек, глядя на то, как Юра, еще несколько раз сжав и разжав пальцы, берет со стола кружки. Даже шевелиться было страшно — вдруг еще что произойдет. И что, так всегда теперь будет? Всегда? А кто сказал, что с ним общаться будут всегда? Юра явно не был настроен продолжать как-то контактировать. На кухне было просторно и уже почти темно — солнце все-таки село, пусть и ненадолго, погрузив Петербург в мягкую синюю прохладу. Деревянное окно — мало кто в центре ставил пластиковые, берегли внешнюю старину, так фасады выглядели куда красивее — было распахнуто; ветер колыхал короткую светло-серую занавеску, похожую на облако тумана. На небольшом квадратном обеденном столе у самой стены стояла пузатая голубая ваза с ромашками. — С дачи, — пояснил Юра, заметив взгляд Отабека. — Ваза бабушкина, дед ее очень любит. Она ее сама сделала. Из глины. И обжигала сама, и краской покрывала. Правда с одной стороны облупилось немного, но дед бережет, как есть. Годовщина скоро как раз. — Он поставил кружки с чаем на стол, потер нос тыльной стороной ладони. — Годовщина?.. — Смерти. На кладбище надо будет съездить. — Юра поднял на него глаза, отвел челку со лба пальцами. — Слушай, мне нужно котят покормить. Хочешь если, пойдем со мной в комнату, они там у меня. Чай бери. Тебе сахар класть? — Нет. Не пью сладкий, — сказал Отабек, вдел пальцы в ручку кружки, которая стояла ближе к нему. Потом, подумав с мгновение, потянулся и за второй. — Я донесу, — ответил он на немой взгляд Юры. — А что за котята? — Хобби, если можно так сказать, — объяснил Юра, выходя в коридор и дальше — в противоположную сторону от той, куда ушел его дедушка. У квартиры была весьма занятная планировка, она расходилась в обе части от кухни поворотами и углами. — Я подбираю время от времени котов, котят бездомных, лечу, если нужно. Потом раздаю. Или мне отдают на передержку иногда. Сейчас осторожно, они иногда под дверь лезут. Отабек пропустил его вперед, стараясь держать подальше горячий чай. Юра аккуратно толкнул дверь в комнату, заглянул внутрь, щелкнув выключателем, неслышно прошел дальше, позвав жестом Отабека. Посторонился, давая ему место, указал рукой на стол, стоявший прямо у окна, скрытый частично высокой спинкой компьютерного кресла. — Садись, я сейчас. Тебе, может, сладкого чего к чаю? А то я что-то даже не предложил. Отабек поставил кружки на стол, покачал головой. — Да нет. Тебе помочь? — Я сам. Мне нравится. — Юра сел на пол рядом с чем-то, похожим на детский манеж, только с невысокими стенками, заглянул внутрь. — Как вы тут? Душно вам, поди. Щас. Откроешь окно? — попросил он Отабека и, когда тот послушался, запустил руку внутрь, доставая совсем мелкого полосатого котенка, который тут же тоненько запищал. — Та-а-ак, — протянул Юра, — опять глаза гноятся. Да что ж ты никак... Может, мазь другую? Если бы можно было не дышать, Отабек бы и это сделал, чтобы только была возможность подольше наблюдать за Юрой вот так, когда он был настолько поглощен чем-то, что не замечал ничего вокруг. Вся его осторожность и страх сделать что-то не то и не так просто пропали, будто их и не было, а на это место пришла уверенность, очевидная в каждом движении. А еще у него была красивая улыбка. Совершенно искренняя, теплая — на нее хотелось смотреть, не двигаясь. И глаза стали еще ярче, взгляд заблестел, будто озаряясь каким-то внутренним светом. Было ощущение, что Отабек увидел то, что знали далеко не все. Да и знал ли вообще хоть кто-то? Если Юру самого и преследовали неприятности, то этим мелким с ним, наоборот, очень даже повезло. Юра опустил котенка обратно в огороженный закуток, поднялся на ноги, выдохнул. — В Питере обычно всего семьдесят дней солнечных в году, а тут прям что-то сломалось, жара такая, — сказал он, снимая летнюю рубашку и оставаясь в одной белой футболке с совсем короткими рукавами и широким вырезом. И Отабек не смог сдержать резкий выдох. Сзади на шее, которую до этого скрывал ворот рубашки, красовалась длинная царапина, совсем свежая на вид. На плече в дополнение к запястью тоже был синяк. Когда Юра повернулся, Отабек вообще решил отставить чашку, которую до этого только успел стянуть со стола — чтобы не уронить. Через всю оголенную ключицу чуть выше выступающей косточки шел длинный шрам с выпуклыми белыми следами от швов. — Ты... — начал Отабек и понял, что поперек горла встал не просто ком, а настоящий бетонный булыжник. Лицо Юры скривилось, он прикрыл ладонью ключицу. — Блин, извини, я забыл. Не привык, что кто-то в доме, кроме деда. — За что ты извиняешься? — тихо выдавил Отабек, подошел ближе. — Это откуда? — Стекло. Лобовое. Долгая и неинтересная история. — Юра еще плотнее прижал руку к шраму. — Я сейчас оденусь, жарко просто. — Не надо. Ходи, как тебе удобно. Прости, я просто... — В ахуе? Я понимаю. Привык уже. — Юр... — Все нормально. Вот черт, — сказал он, повернув голову и пытаясь рассмотреть свое плечо. — А вот и подарок от сегодняшнего чердака. Я даже не заметил, как шарахнулся. Бля. Если дед заметит, опять будет пить валерьянку. Отабек обвел глазами комнату, потом снова посмотрел на Юру. — Есть мазь от синяков? — В этом доме есть мазь даже от дурных сновидений. Деда все покупает, я не понимаю, какой смысл, — отмахнулся Юра. — Где лежит? Я принесу. — В ванной. Да нахрена? На мне все равно все время новые появляются. Кожа еще такая, чуть что, на тебе синее пятно в полтела. Ты лучше знаешь, что сделай? Сходи на кухню, там в дверце холодильника баночки с кормом стоят, на них написано, что для котят. Захвати две, пожалуйста. — Он снова улыбнулся, как-то неуверенно и потерянно, будто попросил не до кухни дойти, а что-то сложное и невыполнимое. Отабек кивнул, коротко тронул его за здоровое плечо. Сам не понял, зачем — чтобы успокоить? Только вот кого: Юру или себя? Чужая кожа была очень теплой и мягкой. Дедушку Отабек по пути не встретил — тот, похоже, решил им не мешать и был у себя. Корм он нашел быстро именно там, где ему и сказал Юра. Какой-то совершенно незнакомой фирмы, явно не из обычного продуктового, а из зоомагазина. По пути обратно в комнату Отабек понял, что хочет сделать хоть что-то. Пусть это кажется Юре бесполезным, но... Просто. Без "но". Он завернул в ванную, открыл, чувствуя себя крайне неуютно, шкафчик над раковиной с зеркальной дверцей и выдохнул с облегчением, увидев на верхней полке пухлую аптечку. Бинты, йод, куча пластырей, всевозможных тюбиков. Неудивительно, если честно. Мазь от ушибов — вот это и было нужно. Когда Отабек вернулся в комнату, он застал Юру сидящим на пятках перед закутком с живностью и держащим на коленях животом кверху большую черную кошку, которая елозила попой и пыталась выбраться из его рук, изворачиваясь и так, и эдак. — Нет уж, терпи теперь, — отчитывал ее Юра. — Кто мне котят заразил, а? Ну все-все, сейчас пройдет. У него на руках были обычные медицинские перчатки, рядом на куске широкого бинта лежал тюбик с каким-то лекарством. Отабек склонил голову, читая надпись: "глазная тетрациклиновая мазь". Юра поднял взгляд, крепче прижимая к себе кошку. Почесал ей двумя пальцами пузо. — Я тут котят лечу от глазок, а оказывается вот кто главный разносчик. И ведь не было симптомов сначала. Только посажу сюда, так опять двадцать пять. Засранка, — сказал он, при этом так осторожно отпуская животное, что его слова даже не звучали как обвинение. — Придется ее отдельно держать, а совсем мелких самому кормить. Ну тоже ничего, прорвемся. Эй-эй, куда ты теперь, туда нельзя. — Юра придержал кошку, которая собиралась сигануть обратно на насиженное место. Отабек опустился перед ним на корточки, потом плюнул на все и тоже сел прямо на пол. Передал Юре баночки с кормом, глянул на котят, которые копошились рядом, за невысокой стенкой. Все разные и по размерам, и по цветам. Им было нетесно друг с другом, но они все равно сбивались в одну кучу. — Твоя очередь. — Отабек пересел к Юре поближе, чуть развернул его спиной к настольной лампе, которую тот включил в дополнение к верхнему свету. — Чего ты там задумал? — Юра посмотрел на него через плечо. Отабек показал ему тюбик с мазью. — Ой, Господи, да что ты попался какой совестливый на мою голову? Забей. — Нет, — упорно отрезал Отабек, взял осторожно его за руку чуть выше локтя. — И откуда ты такой взялся? — вздохнул Юра. Но руку не убрал, только залез другой, свободной, к котятам, сняв предварительно перчатку. Отабек ему не мешал — держал аккуратно, чтобы не сковывать движения. Мазь пахла несильно и непротивно. Отабек немного подержал ее на пальцах, чтобы погреть, потом, еле касаясь, нанес на чужую кожу. Юра на мгновение замер, затем продолжил заниматься своим делом. Отабек не видел, чем именно — смотрел только на лиловый синяк с красными точками в центре. И как так умудрился-то, Господи? Никогда не встречал таких людей. И никогда не встретит, осознал он, осторожно втирая мазь, стараясь несильно нажимать, чтобы не сделать больно. Других таких не бывает просто. Как можно быть настолько светлым человеком и заполучить невезение во вселенских масштабах? И не жаловаться при этом каждому встречному, а, наоборот, стараться держаться подальше и все переживать самому. Отабек вздохнул, приложил ладонь к Юриной руке чуть пониже обработанного места. — Ты чего там? — тихо спросил Юра. В ярком свете было заметно, как у него неровными пятнышками покраснела шея. — Ничего. Все почти. Освободишься, дай мне другую руку. — Отабек отпустил его, отклонился чуть назад. — Иди чай пей, остынет. — Успею. Закончив с котятами и пристроив кошку в другую комнату — поменьше, бабушкину, как объяснил Юра, — чтобы не заражала остальных, он помыл руки и вернулся к Отабеку. Дал, наконец, обработать запястье. Времени с прогулки по крыше прошло уже достаточно — Отабек различил отпечатки собственных пальцев на его коже. — Блин, прости. Я правда не хотел, — сказал он, держа Юру за кончики пальцев одной рукой и нанося мазь другой. — Сам не понял, как так сильно тебя схватил. — Не схватил бы — я бы вряд ли отделался синяком. Правда, не парься. И уже поздно, тебя искать не будут? — Нет. Я отправил тете сообщение. Сказал, что буду попозже. Но намек я понял. Юра фыркнул, снова улыбнулся. — Да я не это имел в виду. Спасибо. — Он мягко высвободил руку, когда Отабек закончил. Камень в браслете ловил свет неровными гранями, из-за чего казался то фиолетовым, то почти пурпурным. Они все-таки попили уже остывший чай, но так даже было лучше — при такой летней, совсем непитерской духоте горячего и не хотелось. Юра выразил желание узнать побольше об учебе Отабека и его планах на будущее, причем попросил об этом явно не из вежливости — слушал очень внимательно, тихо задавал вопросы, интересовался вступительной работой. Когда Отабеку позвонила Карина, было уже за полночь. Юра, отходивший к дедушке, сказал, что тот давно лег спать. Уже стоя на пороге, Отабек вспомнил главное, что вертелось в голове с самого момента прихода: — Дашь мне свой номер? — Зачем? — искренне удивился Юра, прижимаясь здоровым плечом к стене и скрестив руки на груди. Отабек не нашелся, что ответить, и просто пожал плечами. Потому что я хочу тебе позвонить? Потому что я хочу знать, что с тобой все в порядке? Появилось ощущение, что они знакомы уже очень давно, и теперь его невозможно было просто выключить. Не дождавшись объяснений, Юра вздохнул, открыл ящик под зеркалом в прихожей, порылся там, поморщившись, когда что-то внутри слишком громко стукнуло, потом извлек оттуда небольшую карточку, протянул ее Отабеку. — Держи. — Визитка? — Отабек присмотрелся к плотной белой бумаге с символичным изображением рыжей кошки в правом верхнем углу. "Юрий Плисецкий. Волонтер". И номер телефона. — Если вдруг понадобится полечить кого-то из хвостатых, я всегда рад. Ну и... просто... не знаю. — Юра вдруг запнулся, замолчал, отвел взгляд в сторону. Отабек улыбнулся, спрятал визитку в карман и протянул ему руку. Юра дал свою, и он осторожно пожал его теплые пальцы. То-то и оно — что "просто" и "не знаю". Если бы у Отабека спросили насчет всей этой ситуации — почему? — он бы ответил что-то похожее. Если в воду бросить камень, от него начнут расходиться круги: сначала маленькие, а потом все больше и больше. И этого нельзя избежать.