Stadium Arcadium

"Семь дней звоню тебе сказать, каким теперь я буду: Лао Цзы будто, да будто бы Будда. Слова умирают в воздухе на полпути: "Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети". Мир казался странным и чужим. В каждом незнакомом лице, в каждом отражении городской суеты в стеклянных витринах магазинов, в стуке дождевых капель по асфальту чудилось что-то неправильное, перевернутое. Отабек не знал, что ему чувствовать. Не знал, что думать и как даже просто уложить в голове мысль о том, что он сошел с ума. Этому не учат. Это нельзя заложить на этапе воспитания, записать на уроке в школе или на лекции в университете. Об этом нет диссертаций и научных статей. Что нужно ощущать в такой ситуации? К кому идти? Что говорить? С неба обрушился океан. Как будто все это время, пока была жара и духота, он томился где-то на дне этой синевы, впитывал в себя запахи облаков, ветра и городского смога, а теперь устремился вниз прохладным водяным потоком. Накрыл мокрым, тяжелым куполом, проник в каждую щель на асфальте, опрокинулся на дома и людей, разноцветные зонтики и дождевики, вгрызся тяжелыми каплями, которые стекали с волос на лицо и за шиворот. Отабек стоял, опустив руку с замолчавшим телефоном вдоль тела, низко наклонив голову и глядя на тротуар, который стремительно намокал и темнел под питерским ливнем. Он уговаривал себя, что другие могли что-то перепутать или неправильно понять, что Мила просто разыграла его, но внутри хотелось лишь горько рассмеяться. Дело не в окружающих, а в нем самом. Это ведь очень простое уравнение. Если он видел башню, которая на самом деле выглядит иначе, мог ли он видеть человека, которого... Бывают моменты, когда ты не то что вслух не можешь чего-то произнести, а даже мысленно не проговариваешь. Он посмотрел на свой телефон. Если он сейчас наберет этот номер, каков процент, что он услышит Юрин голос? Ноль. И ты это знаешь. Просто боишься настолько, что и пошевелиться не можешь. Все тело, как резиновая кукла, как пугало в огороде, которое на самом деле просто старое пальто, надетое на деревянную палку. И в голове такая же солома, зашитая белыми нитками через край. Господи, Юра... Отабек ладонью провел по лицу, стирая с кожи дождь, хотя это было бесполезно — тут же налетел порыв ветра, обсыпавший мокрым и колким с головы до ног. Нужно было возвращаться домой, потому что уже становилось темно и по-настоящему холодно. Он оттолкнулся от стены, у которой так и стоял с момента, как поговорил с Милой, и медленно, не чувствуя ног, направился обратно. Карина выскочила в коридор, когда он вошел и еще даже дверь не успел закрыть. С волос и одежды практически лило, как ни пытался Отабек еще на лестничной клетке отряхнуться от воды. Тетя посмотрела на него так, будто впервые увидела и не узнала. — Отабек? Что с тобой? — медленно произнесла она, делая шаг к нему и останавливаясь, как вкопанная. — Там дождь. — Я знаю. На тебе лица нет. Что случилось? — Ничего. — Ты нашел документы? — Нет. — Отабек вытащил из кармана телефон, потыкал боковые кнопки — тишина. Либо сел, либо вода попала внутрь корпуса, а это только разбирать и сушить теперь. Карина вдохнула, собираясь что-то сказать, но передумала. Ушла в ванную, вернулась с полотенцем, накинула его Отабеку на голову — тот так и стоял в прихожей, даже не разуваясь, потому что не знал, что вообще теперь делать. О чем думать. Ступор не проходил, а только усиливался. Внутри все горело адским пламенем, рвалось и требовало сделать хоть что-то, хоть что-нибудь, пожалуйста, но тело не слушалось, замерев, будто проржавевший механизм. — Ты мне расскажешь? — тихо спросила Карина, осторожно погладив Отабека по плечам. — Тебе нужна помощь? Да. Мне нужна помощь. Скажите мне кто-нибудь, что я не слетел с катушек, подумал Отабек, прикрывая глаза. Яркий свет казался настоящей пыткой после темноты улицы. "Номер не существует". Никакой информации в сети. На месте кафе, где они встречались, стоит какой-то бар, который там, по ощущениям, уже лет двадцать, судя по внешнему виду. А еще дикие головные боли, как будто башку вот-вот оторвут от тела. Он ее сам себе в таком случае лучше оторвет, чем кто-то — вот так. — Карина... — Что? Я тебя таким никогда не видела. Ты весь белый. — Она приложила ладонь к его лбу, чуть сдвинув полотенце с волос. — Тебе это покажется странным, но мне это очень нужно. Пожалуйста, — не узнавая собственного голоса, произнес Отабек. — У тебя ведь есть знакомые в фигурном катании? Карина округлила глаза. — Есть, но при чем тут фигурное катание? — Просто. Послушай, я потом тебе все объясню, если сам хоть что-то пойму. Ты знаешь кого-нибудь по фамилии Фельцман? — Яков? Да... Он тренирует нашу сборную в Петербурге. Отабек, ты меня пугаешь, я не понимаю. — Да. Кажется, Яков. Хорошо. — Отабеку самому было страшно от того, что и как он говорил, но почему-то разум был холоден и прямолинеен, словно все остальное просто стерлось. Сердце обливалось кровью, но сознание работало против него. — И ты говорила, что у тебя есть знакомые в органах. — У тебя проблемы с законом? — строго спросила тетя, убирая руку от его лица и делая шаг назад. Ее глаза потемнели. Отабек понимал, что лицо у него сейчас мало что выражает. Правильно Карина сказала, что его на нем просто нет. Но смотрел он на тетю, не отводя взгляд ни на секунду. — Нет. И ты это прекрасно знаешь. Выясни, был ли у Якова Фельцмана когда-нибудь ученик по имени Юрий Плисецкий. Ему сейчас восемнадцать лет должно быть. Прошло прилично времени, но он должен его помнить, если был. И наверняка остались данные. И если нет — помоги мне узнать о нем хоть что-то. Что угодно. Дату рождения. Имена родителей. Адрес. Да хоть номер телефона, мне все равно. Будет полезна любая информация. Он учится в ветеринарной академии. Карина скрестила руки на груди, опустила голову, но тут же снова вскинула подбородок. На ее лице отражались беспокойство и внутренняя борьба. Пожалуйста, подумал Отабек. Это единственный шанс для меня сейчас узнать, что я вижу и почему. Он помнил, какая на ощупь у Юры кожа. Знал его запах и мог бы различить его среди сотен других. В памяти было все: этот голос, всегда чуть виноватая улыбка, непослушные волосы, которые ему все время мешали и лезли в лицо, но он все равно не стригся коротко. Невезучесть эта. Камень фиолетовый на черном шнурке вокруг хрупкого белого запястья в один обхват пальцев. Отабек все же отвел глаза от лица Карины, стянул с волос полотенце и сжал его в пальцах. Кто угодно сошел с ума, только не он. Не может этого быть. Это дурацкая насмешка. Он мог просто заблудиться и прийти не туда. Мила — пошутить. Цифры на башне — показалось. А у Юрки всего лишь проблемы с телефоном (да, и только он не может до него дозвониться). Нужно просто пойти к нему завтра, еще раз попробовать позвонить и, если не получится, доехать до дома, поговорить с его дедушкой. Удостовериться, что это шутка, случайность. Должно быть смешно, наверное. Вместе потом с Юрой и посмеются. А он тут уже полицию пытается подключить. Он очнулся, когда тетя подошла ближе и взяла его за руку, в которой он все еще сжимал полотенце. — Иди в душ, простудишься. Я тебя услышала. И дам свой ответ позже, если позволишь. Хорошо, Отабек? Дождавшись кивка, Карина странно, коротко улыбнулась и ушла на кухню. Отабек постоял еще немного, заставил себя разуться и стянуть мокрую насквозь рубашку. Нужно было просушить и зарядить телефон и дождаться завтра. Завтра все станет ясно. Они во всем разберутся. Даже если он сам слетел с катушек, как тогда назвать вот это — стягивающее, теплое, бьющееся в груди, как живое. То самое светлое, чего в нем, таком прагматичном и вечно спокойном, никогда не было? * * * Отабек проснулся от телефонного звонка. Смартфон все же удалось зарядить и включить, а потом он и сам не заметил, как вырубился, прокручивая в голове события последних двух недель снова и снова, пока они не потеряли цвет, смысл и последовательность. Он даже не посмотрел, кто звонил, просто схватил дребезжащий телефон со стола и мазнул пальцем по экрану, чтобы ответить. — Ты жив? — послышался на том конце связи голос Милы. — Привет, — отозвался Отабек, потер свободной рукой лицо. Осознание того, что произошло, свалилось на него все и сразу — тяжелое, свинцовое и жуткое. — Ты меня напугал вчера, знаешь, — продолжила девушка. — Начал спрашивать что-то странное. Хотела уточнить, все ли у тебя в порядке. Ты так резко отключился, когда мы разговаривали. — Телефон сдох. — У меня твоя папка. С доками. Ну та, которую ты вчера с собой таскал. Отабек выдохнул, чувствуя, как из тела будто бы вытащили все вместе с костями, лишив опоры. Все-таки она пошутила? А он уже решил, что спятил. — Ты ее из кофейни забрала? Мила помолчала, потом прочистила горло и произнесла: — Опять ты про эту кофейню. Мы с тобой виделись в универе. Там ты ее и забыл. Я нашла. Хотела оставить в вашем деканате, но у них был перерыв, пришлось забрать с собой. Номера-то твоего у меня не было. Если это была шутка, она уже слишком затянулась. И как бы Отабеку ни хотелось думать, что его просто по-дурацки разыгрывают, эта гипотеза все меньше и меньше походила на правду. В дверь постучали, и он, пообещав перезвонить, сбросил вызов, встал и открыл Карине дверь. Та молча зашла в комнату, села, как обычно, в компьютерное кресло, разворачиваясь к кровати. Ее лицо Отабеку совершенно не нравилось. — Доброе утро. День, — поправилась тетя, глянув на маленькие золотые часы на своем запястье. Сколько времени? Отабек посмотрел на свой телефон. Полдень? Как он умудрился столько проспать? Голова гудела, как в самолете. — Надо было разбудить, — тихо сказал он. — Я выполнила твою просьбу. — Карина скрестила руки на груди, свела плечи, будто хотела казаться меньше. Вскинула голову, глядя Отабеку в глаза. — Во что ты играешь? Внутри похолодело. Отабек сглотнул, снова потер лицо руками. Опустился на кровать, так и оставив притиснутые друг к другу ладони у губ, вопросительно посмотрел на тетю. — Ты никогда меня ни о чем подобном не просил, поэтому я решила, что вопрос срочный, — начала Карина. — Яков Фельцман очень уважаемый человек, он не привык, когда его дергают со странными вопросами. Но я на это пошла, потому что люблю и уважаю тебя, знаю, что ты никогда бы не стал заниматься ерундой. Ты напугал меня вчера. У тебя был вид, словно за тобой гнались привидения. Но я никак не ожидала, что будет вот так. — Как? — хрипло спросил Отабек в собственные пальцы. — Не было у него учеников с фамилией Плисецкий. Юриев тоже ни одного не было. Его супруга Лилия подтвердила. Более того... — Карина замолчала, вздохнула, подергала пальцем браслет от часов на запястье. — Такой комбинации данных, как ты мне дал, нет ни у кого в Петербурге. Только однофамильцы, но восемнадцатилетних — никого. Вот я и пришла узнать, может, ты мне объяснишь, на кой черт я этим занимаюсь и почему отвлекаю занятых людей от дел, когда даже не могу им ответить, зачем мне это? Отабек хотел попросить ее повернуться. К столу, где так и лежала под настольной лампой визитка, на которой четко было все написано. Кроме возраста, разве что. Но язык прилип к небу, воздух застыл в легких, и он не мог даже рта раскрыть. Они какое-то время сидели молча, глядя друг на друга, потом Карина поднялась со своего места со вздохом и произнесла, уже выходя из комнаты: — Я тебя просто не узнаю. Бред какой-то. Дверь глухо стукнула — похоже, тетя хотела ею хлопнуть, но в последний момент передумала и придержала рукой. Отабек ее прекрасно понимал. Самому хотелось что-нибудь разбить или куда-нибудь зашвырнуть, но сейчас даже на это не было сил и времени. Он быстро поднялся, сел за стол, открыл ноутбук, стараясь не смотреть на визитную карточку Юры, белевшую чуть в стороне. Застыл, уставившись на строку поисковой системы. Что спросить? Так и вбить: "Что делать, если ты общаешься с человеком, а другие говорят тебе, что его нет?" Вспомнилась тупая шутка про воображаемого друга. Или лучше начать с того, почему место, в котором ты был несколько часов назад, неожиданно куда-то испарилось? В квантовой механике есть теория, согласно которой существует вероятность, что астероид, который убил всех динозавров, пролетел мимо, из-за чего стало возможным образование новой ветки реальности, новой вселенной, где мир пошел по другому пути развития. Таким образом, в каждом квантовом измерении любая ветка может еще разделиться на сотни и тысячи других, где любое развитие событий разбивает их на более мелкие линии — и так до бесконечности. Эта паутина дает представление о том, что где-то в каком-то пространстве есть другой ты, точно так же сидящий и читающий о квантовой механике, но, например, за ноутбуком другого производителя или столом не из дерева, а из пластика. Отабек помнил, как, изучая эту теорию, они чуть не передрались всей студенческой группой во главе с преподавателем, потому что подобные вещи всегда вызывают бурю эмоций. Такие же предположения есть в религии, философии и других смежных науках, однако только физика честно заявляет, что доказательств нет, но вот вам электрон, наличие которого в пространстве можно установить, лишь проведя эксперимент. А потом еще и выявить, что он может находиться одновременно и не в одном пространстве. Время при этом вообще весьма шаткая система, которая не имеет форму линии, а скорее похоже на волну. Если не брать во внимание крупные события в масштабах войн или движений комет и астероидов, реальность — это всего лишь один из множества путей. Ты можешь обойти столб справа, а можешь — слева. Можешь поехать в Доминикану, а можешь — в Пуэрто-Рико. А что, если где-то ты поступил иначе? Эта теория всегда не нравилась Отабеку отсутствием четких доказательств. Как будто ученые нащупали что-то в темноте, но никак не могут вытащить на свет, чтобы рассмотреть, а пытаются, не глядя, определить, что же у них в руках. И отпустить страшно, потому что потом не найдешь, и изучить до конца не получается. Так и ходят все кругами, ставя различные эксперименты и доказывая лишь смежные теории, но никак не основную. Есть ли мир, где существует человек, которого нет здесь, в реальности? Что вообще есть реальность? В дебрях всемирной паутины Отабека занесло на какой-то форум, где люди обсуждали параллельные миры. Пролистав всякий бред из фантастики про порталы и прочую чушь, он наткнулся на разговор о мирах, обусловленных расколом реальности на ветки. Что, если в одной из таких веток ты просто не родился? Или твои родители не встретились? Что, если в какой-то из вариаций, комбинаций обстоятельств тебя просто нет? К горлу подступила тошнота. Отабек захлопнул ноутбук, уронил лицо в ладони, стирая пальцами испарину со лба. Что за чушь он читает? О чем вообще думает? Как такое возможно? Что значит — человека НЕТ? Вот же он, черт побери! Отабек схватил со стола визитку Юры, впился в нее взглядом, будто она могла дать ответы на все вопросы. Были динозавры или их убил астероид, какая разница? Даже если весь мир соберется и скажет, что не знает никого с таким именем, проще поверить, что тебе сказали вымышленные данные, чем во что-то подобное. Бред! Отабек встал так резко, что кресло жалобно скрипнуло и крутанулось в сторону, ударившись ручкой о край стола. Телефон лежал на кровати, и он подлетел к нему, зашел в список контактов, ткнул на единственное имя, которое сейчас занимало голову. Идиот, как можно было вообще поверить в такие сказки? Они же только вчера разговаривали! "Номер не существует". Еще раз. "Номер не существует". И снова. "Номер не существует". Он еле удержался от желания отбросить от себя телефон или разбить его об стену. Переоделся, не глядя за окно на погоду, и вылетел в коридор и за дверь — на улицу к метро. Отабек и не считал, сколько раз набирал Юрин номер, как заведенный. В голове стало пусто, будто в нее ваты напихали. И слышно окружающий мир было так же плохо. В центре было тепло и душно, ярко светило солнце, будто не случилось вчера того ливня, который едва не смыл весь Васильевский остров к чертям в Неву. Отабек шел быстрым шагом, не обращая внимания на людей, не глядя под ноги — только вперед, когда это произошло снова. Щелк-щелк-щелк. Это был уже настолько изученный звук, что догадаться, что случится дальше, не составило труда. Отабек замедлил шаг, ожидая, когда снова заболит голова. Ну давай же, покажи мне еще что-то, чего я не знаю. С судьбой или чем там еще, что творило с ним такое, хотелось выйти на честный бой и тупо вмазать кулаком по роже так, чтобы нос съехал набок. Отабек вообще не помнил, чтобы так злился когда-либо. И какая ирония, что он даже не знал, на что конкретно ему злиться. На футболку упала капля крови. Он поднес руку к носу, чувствуя, что потекло даже сквозь пальцы. В ушах пульсировало, гудело и выло, как на сильном ветру. Отабек запрокинул голову, тыльной стороной ладони вытирая губы и подбородок. Во рту ощущался характерный кисло-соленый привкус металла. В глазах так резко потемнело, что он чуть не вписался в фонарный столб, но удержался за него, упираясь ладонью. Зрение восстанавливалось пятнами, похожими на мыльные пузыри — когда смотришь сквозь них, мир вокруг такой глупый и радужный. Телефон в кармане завибрировал, и Отабек выхватил его, судорожно нажал на принятие вызова, измазав экран кровью. — Юра? — Привет. — От звука этого голоса захотелось осесть на тротуар и уткнуться лбом в несчастный фонарь. — У тебя все нормально? Ты чего так дышишь? — Юр, где ты? — пытаясь свободной рукой вытереть с лица подсыхающую кровь, спросил Отабек. Кожу уже стягивало коркой. — Я у Казанского. Иду домой, котенка отдавал тут недалеко. Решил позвонить... Ты занят? — Нет! — почти крикнул Отабек. — Нет-нет, Юра, хорошо, что позвонил, — добавил он тише и спокойнее. — Что-то случилось? Ты какой-то странный, — недоуменно и обеспокоенно прозвучало в трубке. — Послушай. Стой, где стоишь. Никуда не уходи. Казанский? Собор на Невском? — Да. — Я сейчас там буду. Я тебя очень прошу, никуда не уходи. — Да что такое? — спросил Юра. — Ты меня пугаешь! — Просто сделай, как я прошу, ладно? — Отабек видел, как на него смотрят прохожие, но ничего не мог поделать. Кровь остановилась, но умыться или вытереть лицо нормально не было никакой возможности. На футболке подсыхали бурые пятна. — Подожди меня. Я сейчас. И говори, пожалуйста. Не клади трубку. — Бек, я последний раз спрашиваю, что не так. Бек... Так его никогда и никто не называл. Отабек закрыл глаза, зажмурился на мгновение, затем выдохнул и просто пошел вперед. Невский был совсем недалеко. — Просто поговори со мной. О чем угодно. Расскажи, как день прошел. Только не клади трубку. Просто... говори, можешь даже считать. Как раз досчитаешь до ста, и я подойду. — Отабек понимал, что несет чушь, но остановиться не мог — осознавал, что, если они сейчас закончат разговор, случится что-то ужасное. Снова. И опять будет "номер не существует". Только не это и только не сейчас. Юра помолчал, потом в трубке послышался его шумный выдох. — Я не знаю, о чем говорить, когда ты мне на мои вопросы не отвечаешь. Сейчас еще пара кварталов, затем налево, там канал Грибоедова и как раз Казанский. Еще немного. Отабек сорвался на бег, все еще прижимая телефон к уху. — Ничего. Я понимаю, — произнес он, стараясь говорить ровно. — Ты бегом что ль сюда бежишь? Черт, скажи мне, что ничего ужасного не произошло. — Не произошло. Все хорошо. Юра по большей части молчал, но послушно не сбрасывал вызов, и Отабек слышал его дыхание и шум улицы на другом конце линии, и это успокаивало. Он не знал, как объяснит это все, когда они встретятся, не был готов вообще к разговору, но увидеть Юру хотел до боли. На Невском было очень оживленно, и люди чаще расступались, чем мешали пройти, потому что, наверное, пугались. Отабек бы тоже себя испугался, если честно. Юру он увидел издалека. Тот стоял спиной к нему, прижав к уху смартфон, у боковой колоннады собора. Не узнать его было невозможно — взгляд тут же притянуло, даже осматриваться не пришлось. В светлых волосах играл солнечный свет. И Отабек, забыв предупредить по телефону, что уже совсем близко, едва не уронил Юру, когда, еле успев затормозить рядом, развернул к себе за плечи и крепко обнял. От его волос по-прежнему пахло молочным чаем. Это было первое, что Отабек почувствовал, прижимая его к себе так, будто готов был сломать. — Юра. На спину неуверенно и мягко легли чужие руки. Отабек опустил голову, зарываясь носом в распущенные светлые пряди. — Тут же люди, — выдохнул ему в шею Юра. — Наплевать. Грудь ходила ходуном после быстрого бега, дыхание никак не восстанавливалось, а потому получалось вдыхать воздух какими-то урывками, но Юру Отабек отпустить не был готов ни за что на свете. Хоть стреляйте. — Что случилось? — тихо спросил Юра, пытаясь отстраниться. Отабек положил руку на его затылок, перебрал пальцами волосы. — Все хорошо. Правда. — Да? Это ты мне говоришь, когда вот так вот бежишь сюда через полгорода? — Я не мог тебе дозвониться. — Это не новость. — Юр. — Стало понятно, что он ничего не сможет объяснить. Что бы он ни сказал, ему либо не поверят, либо сочтут умалишенным. И пугать Юру тоже не хотелось, тем более не разобравшись до конца. — Я скучал по тебе. Юра на мгновение замер, потом все-таки высвободился, и его пришлось отпустить. На чужом лице замешательство молниеносно сменили страх и изумление, когда Юра сделал шаг назад и поднял глаза на его лицо. — У тебя кровь! Что? Драка? Отабек потер нос рукой. — Нет. Вчера то же самое было. На погоду, может. Не волнуйся, все хорошо. Просто отмыться нормально не получилось. Юра отвел взгляд, поворошил челку пальцами, задумчиво покусал нижнюю губу. Затем снова посмотрел на Отабека, нахмурившись. — Идем. Домой ко мне. Дедушки до самого вечера не будет, хоть не напугаем его, не ходить же по улице в таком виде. Вот он, живой, настоящий, из плоти и крови. С теплой кожей — Отабек шел рядом, периодически едва касаясь пальцами Юриной руки. И люди вокруг его видели и замечали, соседка поздоровалась, когда они заходили в парадную. Не с Отабеком — с Юрой. Значит, все в порядке? И это все действительно можно объяснить чужой дурацкой шуткой и собственной невнимательностью? Когда он был рядом, волнение отходило на второй план, затихало, и внутри снова становилось спокойно. Только у Якова Фельцмана никогда не было такого ученика. И в Питере вообще не существовало людей с такими данными и возрастом. Может, все просто ошиблись? Или Юра врал? В это поверить было еще труднее. В квартире было очень тихо. Отабек сходил умыться, сам себя ожидаемо испугался в зеркале. Стоило начинать носить с собой салфетки. Мысли крутились в голове, как полоумные, но ни одну не удавалось нормально додумать — они ускользали, как песок сквозь пальцы. Закончив, он вышел в коридор, задумчиво обвел взглядом прихожую, посмотрел на дверь на кухню и на зеркало с ящичками под ним, откуда Юра тогда достал свою визитку. На тумбочке сверху лежала маленькая книжечка в синей обложке, в которой Отабек без труда узнал студенческий. Если он сейчас это сделает, он распишется в собственном недоверии к человеку, который занимал последнее время все мысли. Но если не сделает... Это последнее, что может расставить точки над "i". Говорят, когда ты в чем-то сомневаешься, нужно подбросить монетку. И на самом деле нет смысла в том, на какую сторону она упадет — пока она будет находиться в полете, ты уже начнешь надеяться на определенный исход. Отабек даже не смог осознать, на что надеется. Но что-то внутри, то самое новое и неизведанное, появившееся совсем недавно, на мгновение дернулось от мысли, что Юра не сказал ему настоящего имени. Но даже если он какой-нибудь Андрей или Ваня, разве он перестанет быть собой? Подцепив указательным пальцем жесткий уголок обложки, Отабек приподнял ее край и открыл. Юра на черно-белой фотографии выглядел непривычно, а волосы казались совсем белыми. "Юрий Николаевич Плисецкий". Отабек сглотнул, тупо подумал, что теперь он хотя бы знает, когда у Юры день рождения — первого марта. Первый день весны. Кто бы сомневался. "Такой комбинации данных, как ты мне дал, нет ни у кого в Петербурге". Может, знакомые Карины тоже ошиблись? Может... Отабек помотал головой, закрыл студенческий, погладил пальцами обложку, улыбаясь так, что сводило скулы. Юра сидел на кровати в своей комнате, вытянув ноги и зажав ладони коленями. Поднял глаза, услышав, как открылась и закрылась дверь. Отабек остановился, тоже глядя на него. Юра медленно встал, подошел ближе. Отабек мягко погладил его костяшками пальцев по скуле. Тот вдруг опустил глаза на собственную руку, запястье которой обхватывал кожаный шнурок. Синяки уже почти сошли, подумал Отабек, осторожно взяв его ладонь в свою. — Я подумал... — произнес Юра, оттягивая небольшие круглые зажимы, которые регулировали размер браслета. — Ты можешь в это не верить, конечно, я сам не особо верю, но... — Он выдохнул, забрал руку из пальцев Отабека и стянул с нее шнурок. — Со мной рядом просто находиться опасно, а уж так — тем более. Взгляда он не поднимал, просто перехватил руку Отабека, и запястью стало тепло от нагретого чужой кожей украшения. "Аметист. Мать нашла сама в Сибири. Говорят, защищает", — вспомнились его слова. — Ты хочешь, чтобы он был у меня? Юра кивнул. — Так все это сегодня... из-за того, что ты просто по мне соскучился? — наконец, тихо спросил он, опустив голову. Отабек тоже кивнул, улыбаясь. Впервые в жизни от собственной улыбки так больно, но она все равно была искренней. Он не сможет ему сказать. Не сможет объяснить. Пока сам не разберется, не имело смысла даже пытаться. Но он будет пробовать. Снова и снова. Даже если за каждую встречу, за каждый шанс побыть вместе будет нужно платить все большую и большую цену. Пусть вселенная идет к чертовой матери, пожалуйста. И наука. И квантовая механика. И люди, которые доказывают что-то, у чего нет объяснений. Хотя бы сейчас. Хотя бы пока они вдвоем. * * * ♫ Chris Cornell - Scream То, чего этот мир никогда не узнает. И скорее всего — никогда не поймет и не примет. Что, если тебя не существует? К стенам комнаты жались закатные тона, которые напоминали оттенки пожара. Будто Петербург за окном сгорал заживо — вместе с Отабеком, который стоял и не знал, как отпустить и как разомкнуть крепко сцепленные на Юриной талии руки. Воздух был горячим и почти осязаемым, как марево водяной пленки. Юра словно и дышать перестал в тот момент, когда Отабек притянул его к себе, обнял, запуская пальцы обеих рук в волосы, борясь с желанием сжать пряди, как берут в охапку созревшие колосья. Осознание невозможности происходящего прошибало насквозь, выкручивало и сдавливало, но это нереально было описать словами — только почувствовать, только передать вот так — прикипая ладонями к чужому телу, вдыхая запах урывками, так как не можешь полной грудью. Ничего не можешь. Потому что — на что способен человек, чьего мнения даже не спросили, когда показали то, что перечеркнуло все прожитое крест-накрест, а затем запретили, отняли, поставили за бронебойное стекло? Смотри — вот то, чего у тебя никогда не будет. И Отабек смотрел. Заглядывал, когда смог отстраниться хоть немного, в чужие глаза с перевернутым неправильно-зеленым небом по радужке, видя в них такое же бессилие — бессилие выразить то, что чувствуешь. Он молча гладил Юру по лицу, опускаясь пальцами на шею и снова возвращаясь к скулам, убирал челку ото лба, глядя на то, как она непослушно ложится обратно, рассыпается по коже. Юра теперь упрямо не отводил взгляд — Отабеку казалось, что с таким взглядом только прыгать в омут, зная, что в нем нет дна. Юра подался вперед, рывком обнимая за шею, и Отабек судорожно выдохнул через нос, когда коснулся его губ своими. Углубил поцелуй, ощущая, как все, что еще оставалось здравого и сильного внутри, только что истлело в пепел. Параллельные прямые, которые, по закону, по определению, никогда не пересекаются. И Отабек с легкостью слал к чертям науку, не способную объяснить происходящее ни одним своим постулатом. Юра целовался, задыхаясь, едва ли останавливаясь и на мгновение, чтобы в легких не кончился воздух. От запаха его кожи и волос кружилась голова, а каждый раз, когда он, не сдерживаясь, впивался пальцами в плечи, прижимался животом и бедрами, ронял и вновь вскидывал голову, когда Отабек касался губами его шеи, вышибало пол из-под ног. Двадцать один год ничто не могло выбить из колеи настолько. Ничто так не опрокидывало на лопатки, не обескураживало так, как этот человек. И какая ирония, что он был, как крупный выигрыш в лотерею: внезапно, если повезет и раз в столетие. Как то, что никогда и ни при каких обстоятельствах не случится лично с тобой. Отабек даже на секунду боялся отпустить. Будто, если он закроет глаза, отвернется на крошечный миг, все рассыпется, растворится, как мираж в пустыне, и уже никогда больше не станет можно: касаться, обнимать вот так, дышать одним воздухом, влажным и горячим, пропитанным этим запахом молочных чайных листьев. Если всего этого на самом деле нет, если это лишь обман подсознания, ошибка в коде мироздания, некая брешь в идеально сотканной вселенной — зачем тогда вообще нужна эта вселенная? Юра ничего этого не знал, и Отабек не собирался ему говорить, не видя в словах и объяснениях никакого смысла. Но настроение Юра чувствовал, отдаваясь ему, позволяя накрывать с головой, душить в ощущениях, доселе не знакомых. Если у него никого не было, если никто еще не прикасался к нему вот так, наплевав на все, заставляя забыть о том, как напыщен и несправедлив на самом деле мир, то Отабек разделял с ним эти эмоции. Когда находишь то, что искал: такое вот искрящееся, дающее в голову, как шампанское, пусть в чем-то и для кого-то несовершенное, но подходящее тебе, как недостающий фрагмент мозаики, все, что было раньше, испаряется и рушится в пропасть. И Отабек без сожаления готов был выбросить свое прошлое на ветер, ведь больше оно не имело никакого значения. Хотелось чувствовать этот оголенный провод чужого тела обнаженной кожей, пусть это и казалось на грани с невыносимым. Отабек снял с себя футболку, помог сделать то же самое Юре. Он был горячий, несмотря на бледность и внешнюю хрупкость, весь напряженный и вытянутый, как гитарная струна, и Отабек едва остановил себя, чтобы не впиться зубами в его плечо, когда уронил его на кровать, и Юра выгнулся, прижимаясь голым животом к его. И бедрами — к бедрам. Отабек опустил лицо, зарылся в подушку рядом с его головой, давя желание застонать в голос. Юрины руки были везде: гладили, цепляли, впивались ногтями, и этого хотелось еще больше, еще сильнее. Юра коротко вскрикнул, когда Отабек нырнул рукой под его затылок, смял пальцами пряди, заставляя сильнее запрокинуть голову. Поцеловал подбородок, шею, и ниже — шрам на ключице, провел по нему губами, едва касаясь. Кожа в этом месте была тонкой и мягкой. И то же самое хотелось сделать с каждой отметиной, оставленной на этом теле миром, который разделился напополам, забыв про людей, соединенных на двух его разных берегах красной нитью. В какой момент все окончательно слетело с орбиты? В тот ли, когда Отабек бежал по улицам Питера, чувствуя, как воздух горит в легких, боясь, что не успеет туда, куда успеть в принципе не было возможности? Боясь, что голос в трубке снова замолчит. Юра дернулся в его объятьях, стоило опуститься ниже, обхватить под поясницу, приподнимая над кроватью и целуя в ребра и живот. — Бек! Стой-стой, я... Отабек прижался щекой к его горячей коже, прикрыл глаза, приложив ладони к его бокам. Собственное сердце словно билось в чужом теле, отдаваясь в ушах. Юра часто дышал — каждый рваный вдох ощущался, как свой, рушился по позвоночнику, как искры от ночного костра. То, чего этот мир никогда не узнает. И скорее всего — никогда не поймет и не примет. Юра посмотрел на Отабека широко распахнутыми глазами, когда тот приподнялся и стянул его по кровати ниже, глянул в лицо, пытаясь прочитать эмоцию. И утонул в этих самых эмоциях, как в водовороте, потому что их было столь много, что так сложно было уловить одну. Отабек поцеловал его в переносицу, притерся лбом ко лбу, не закрывая глаза. Эта зелень напротив заволакивала, грела, утягивала куда-то, откуда не существовало билетов в обратный конец. — Красивый. Ты очень красивый, Юра. Юра опустил веки; дрогнули ресницы. Он ответил на поцелуй, и Отабек потерялся настолько, что не заметил, как его вдруг сбросили с себя вбок и на спину, не отрываясь от губ. Юра застыл на мгновение сверху, чуть отстранившись, посмотрел опять — как с большой высоты смотрят на далекую землю — и прижался, прильнул всем телом, обхватывая руками и стискивая коленями бока. Подался бедрами вперед — не думая, инстинктивно, — и Отабек скорее почувствовал его стон губами, чем услышал. Услышал бы четко — точно бы тронулся умом. Отабек скользнул рукой к чужому животу и ниже — между их телами — дернул пуговицу на джинсах из петли. Другой ладонью провел плоско по спине, задевая лопатку, обнял крепче, жалея, что нельзя вжать, вобрать в себя полностью. Как в одной голове могут быть такие противоположные, такие взаимоисключающие желания: гладить, целовать, ласкать со всей нежностью, которая есть на этом свете и которая концентрировалась в центре груди и разрасталась, почти причиняя боль, и чуть ли не кусать, царапать, сминать волосы пальцами и оставлять на теле совсем другие отметины — от которых приятно, а не горько, как от синяков и ссадин? Юра всхлипнул коротко, уткнулся Отабеку в шею, когда тот едва прикоснулся к нему, сунув пальцы под резинку белья. Было тесно и неудобно из-за того, что Юра лежал на нем сверху, но даже таких легких и медленных движений хватало, чтобы посылать дрожь по чужому телу, сбивать вот так дыхание. Отабек и сам не был уверен, сдержался ли бы, прикоснись Юра к нему даже немного — достаточно было и того, что они были так близко. Отабек повернул голову, поводил носом по Юриному влажному от испарины виску, поцеловал, обняв свободной рукой за шею. Услышал собственное имя, произнесенное шепотом в плечо. Под пальцами внизу было скользко от смазки, и Отабек ненадолго убрал руку, чтобы расстегнуть и чуть приспустить свои джинсы и белье. Выдохнул резко, почувствовав жар чужой кожи обнаженными бедрами. Заставил Юру чуть приподняться, чтобы сдвинуть мешающую ткань, и обхватил пальцами обоих. Едва не чокнулся, когда Юра впился ногтями в его плечи, задрожав всем телом. — Юра, хороший мой. Юр... — зажмурившись и зарывшись пальцами в его волосы, произнес Отабек, не чувствуя, как двигаются губы. Юра повернулся к нему. Отабек открыл глаза, встречая его взгляд, впечатался губами в рот, придерживая за затылок, как раз в тот момент, когда все тело едва не подбросило, как отпущенную пружину. Юра сдавленно, приглушенно застонал, вздрогнул, напрягаясь и становясь весь, как каменный. Отабек чуть быстрее подвигал второй рукой, огладил пальцами по кругу; слегка прихватил зубами чужую нижнюю губу, ловя стоны и горячее дыхание. От низа живота внутри разошлось волнами. Ноги вообще как отключило, а в голову шарахнуло так, что потемнело перед глазами. Когда комнату от пола до потолка перестало кружить и раскачивать, как на аттракционе, который мотает во все стороны и еще вертит вокруг своей оси, получилось открыть глаза. И расслабить пальцы на чужом затылке, отпустить спутанные светлые пряди. Отабек пригладил Юре, который так и лежал на нем, уронив голову на плечо и жарко в него дыша, волосы, дотянулся, поцеловал в макушку. Юра чуть вздрогнул, когда он вытащил руку, которая была зажата между ними, и обнял его, не касаясь ладонью. Отабек понял, что на все бы пошел, что угодно бы сделал, чтобы просто остаться в этой комнате вот так. Если прижимать к себе, не отпускать ни на секунду, не сводить глаз и не спать даже, получится ли — не потерять? Чего бы это ни стоило. Но какую бы цену Отабек ни был готов заплатить, миру всегда будет мало — ведь он потребует то, что уже стало бесценным.