Stadium Arcadium

"切り刻んで around the way 記憶を消して feel my fear すがりついた and I'm dead 振りほどいて insane dream" [1] [1] Разрушь все в пыль на своем пути, Сотри мои воспоминания, почувствуй мой страх, Я цеплялся за все это изо всех сил, и теперь я мертв. Избавь от этого безумного сна. Отабек проснулся от ощущения, что за ним кто-то пристально наблюдает. Это было настолько неприятно — открывать глаза, не зная, с чьим взглядом встретишься и что вообще увидишь. Забыться полностью все равно не получилось, только провалиться в какой-то густой и липкий, как молочная пена, туман. На компьютерном столе сидела черная кошка. Ее пушистый хвост свешивался с края, как шлейф, глаза были направлены на Отабека. Круглые, словно две полные луны на мрачном ночном небе. Юра тоже задремал после того, как они привели себя в порядок (на Отабека он тогда не смотрел, совсем взгляда не поднимал, но лег с ним рядом, позволив притянуть себя ближе, под бок, где сейчас грело, как от утренних солнечных лучей), и теперь его голова лежала на плече. В поле зрения попадали легкие светлые волосы, которые чуть шевелились от каждого выдоха Отабека. Уже успело немного стемнеть. Юра сказал, что у них еще минимум два часа — посчитал, когда у дедушки приходит электричка с дачи. Кошка казалась египетской статуэткой черной Бастет. Отабек отвел взгляд от пронзительных кошачьих глаз, прижал к себе Юру покрепче, обнял и второй рукой, погладил волосы. Изнутри поднимался липкий ужас. Он заснул, хотя обещал себе, что лишь тихонько полежит, подумает. Да просто постарается раствориться в моменте, когда не нужно каждый раз просить у мира хоть контракт с дьяволом в свиток до самой земли, лишь бы увидеть, побыть рядом. А если бы он проснулся один? А если бы открыл глаза и не увидел этой комнаты, не почувствовал этого тихого дыхания в собственную шею. Что бы он тогда делал? Со стороны стола раздался какой-то дребезжащий горловой звук, похожий на отдаленный, через несколько кварталов, рык мотоцикла. За ним последовало долгое, истошное шипение. Отабек замер, снова посмотрел на кошку. Та так и сидела, словно прилипнув к своему месту, сложив лапы перед собой и переваливая тяжелый хвост по краю столешницы туда-сюда. Пасть была приоткрыта, усы топорщились длинными линиями на фоне блеклого полусвета белой ночи. Отабек почувствовал, как зашевелился Юра, и напряг руку, которой обнимал его за плечи. — Лёпа? Совсем обалдела, что ль? — почему-то шепотом спросил Юра, приподнимая голову с его плеча. Кошка захлопнула пасть, снова издала горловой звук, как будто внутри у нее закипал чайник, в который воды налили выше уровня максимум. На хозяина она даже не посмотрела — так и сверлила взглядом Отабека, напрягаясь всем телом — даже под пушистым мехом было заметно, насколько она вся собралась и вытянулась в струнку. Юра сел на кровати, подполз к ней ближе, протянул руку. — Ты чего, дурища? Ноль реакции. Отабек тоже привстал, думая, чего могло так испугаться животное, чтобы таращиться на него, как на работающий пылесос. Заметив его движение, Лёпа с резким и коротким мяуканьем соскочила со стола и вылетела из комнаты через приоткрытую дверь. Юра так и остался сидеть с вытянутой в сторону стола рукой. — Мда, бывает, — недоуменно произнес он. Отабек свесил ноги с кровати, пересел поближе к нему. — А котята где? И дверь открыта, не выберутся? Юра ответил, не поворачивая головы: — Так я раздал уже всех. Сегодня вот последнего забрали. Больше пока не беру — надо эту засранку пролечить до конца, чтобы она опять всех не заразила. У взрослых кошек это дело тяжелее проходит. Он становился таким серьезным и собранным, когда дело касалось подопечных. Отабек невольно улыбнулся. В висках немного кололо, будто он неудобно спал. Юра вдруг шумно вздохнул, еще ниже опуская голову и стискивая ладони коленями. — Дедушка скоро приедет. — Я знаю. Сейчас буду собираться. Зато не знаю, когда и как тебя в следующий раз увижу, добавил он про себя. И чего это будет стоить, хотя на это, конечно же, плевать, лишь бы не тебе за это платить. Как бы он ни старался думать иначе, уверенность в том, что легко и просто уже не будет, была железной. Он осторожно поводил кончиками пальцев Юре по щеке, и тот сначала замер, потом чуть подался в его сторону — за прикосновением. — Послушай меня, — тихо сказал Отабек, продолжая вычерчивать узоры на чужой теплой коже. — Мне нужно, чтобы ты кое-что знал. Юра повернулся к нему, но взгляда не поднял. Что ж ты не смотришь на меня? — с горечью подумал Отабек, заправляя непослушную прядку ему за ухо. Она там все равно толком не держалась и падала обратно на лицо, но так хотелось это делать снова и снова. — Я знаю, — перебил его Юра, отстраняясь. — Я все пойму, правда. Не объясняй. Это что-то новое. — Юр? — Я же тебе говорил уже, — трогая свои волосы, сжимая и скручивая пальцами, произнес Юра. В его голосе послышался металл. Из такого только мечи ковать. И в живот острием сразу и наискось, чтобы подольше помучиться, потому что именно такое ощущение было у Отабека, когда он услышал следующие слова. — Я мало того, что привык, что людям к черту не сдалось все это дерьмо, так еще и сам не хочу. Если ты... Если с тобой... Ох, сука, — выругался Юра, подаваясь вперед и упираясь лбом в сцепленные домиком пальцы, локтями на колени. — Ты ко мне уже второй раз приходишь с кровищей на одежде. Мне это не нравится. Первые разы этого не было, а значит, у тебя это дело недавно началось. И что бы ты ни сказал, я все равно понимаю, какая мысль мелькает. У нас обоих, так ведь? — Это не из-за тебя! — Ну конечно, — глухо отозвался Юра, глядя в пол. Помолчал, пока Отабек пытался собрать что-то, что разлетелось в грудной клетке ошметками и провалилось куда-то в живот. — Правда... Я все понимаю. И прости, ты слишком мне нравишься, чтобы... Отабек склонил голову, пытаясь заглянуть ему в лицо, но увидел лишь завесу волос, казавшихся очень тонкими и в темноте почти белыми. Как можно жить, думая так? И сейчас ведь сломает пополам — позвоночник по полу рассыпется составными частями, потому что чувство такое, будто сверху что-то упало вместе с этими словами, и теперь методично продавливало, вытесняя из тела каждый сустав. Отабек встал перед Юрой на колени прямо на пол, обхватил осторожно оба запястья пальцами, стараясь не сжимать сильно. Почувствовал, как Юрин браслет, некрепко закрепленный, скользнул теплым по руке. — Не говори так больше. Юр, я тебя очень прошу, — выдохнул Отабек, прижимаясь снизу к его лбу своим. — Никогда такого не говори. — Почему? — Потому что это бред, понял? Юра замотал головой. Волосы щекотно погладили Отабека по щекам. Ты мне не веришь, понял Отабек. И ни за что не поверишь, потому что тебе уже хватило восемнадцати лет непреложного закона — что никому ты такой нужен не будешь, кроме дедушки. Какой — такой? Неуклюжий и со всех сторон проблемный? Из-за которого друзья попадают в аварию, а самый близкий человек из тех, кто остался, глотает валерьянку галлонами? Даже мать неизвестно, где, и нет, Отабек не будет спрашивать еще и о ней. Проблемный... Пошли вы ко всем херам те, кто так считает. Он прижался губами Юре к переносице. Взял лицо в ладони, отвел мешающие пряди, заставил посмотреть на себя. Не видно ни черта уже, но взгляд ощущался все равно так четко и явно. — Я с тобой. Что бы ни случилось, я буду с тобой, ты меня слышишь? Если я не звоню или не появляюсь, это не значит, что я не ищу способа с тобой связаться. Ты мне сейчас дашь телефон своего дедушки, я буду его набирать, если можно, потому что у тебя дерьмовый оператор или еще что, я без понятия. — Юра усмехнулся коротко, и Отабек мягко поцеловал его в губы. — И сам звони тоже. Ты есть в соцсетях? — Нет, — прошептал Юра. — Не люблю их. Точнее, раньше любил, но потом удалил все. — Меня тоже не было, но я тебя искал и зарегистрировался. — Серьезно? — Отабек ладонями почувствовал его улыбку. Почему-то захотелось расплакаться, и, хоть режьте, непонятно, с чего. — Ладно, скинь ссылку. Контакт? — Давай там. — Волосы рассыпались под пальцами, когда он провел ладонью по щеке Юры и выше — к уху и на затылок. И внутри затапливало теплом — горьким, каким-то отчаянным. Все равно же не смогут списаться, Отабек это осознавал. Но попробовать нужно все. — Ты меня услышал, Юр? Я никуда не денусь. Пожалуйста, поверь мне хоть немного. К тому же, — он отнял одну руку с браслетом от его лица, вытянул чуть в сторону, чтобы хоть какой-то уличный свет на нее падал, — у меня теперь есть это. И со мной ничего не случится. — Ты же в это не веришь. Физик. — Я на то и физик, чтобы все проверять и выяснять опытным путем. Вот и проверим. Хорошо, Юр? — Отабек проглотил ком в горле, чуть притянул Юру к себе, и тот медленно, но послушно обнял его за шею, наклоняясь ниже. По полу сквозило холодным из открытого окна. — Ты мне нужен. И даже не смей думать обратное. Я же обещал тебе, что придумаю что-нибудь, — едва не задохнувшись, когда Юра вдруг сжал руки крепче, сильнее прильнул к нему, произнес Отабек. — Не отталкивай меня. Пожалуйста. Юра кивнул. Отабек положил руку ему сзади на шею. Засмеялся — сам не думал, что сможет. — У тебя футболка надета наизнанку. — Палево, — фыркнул Юра. Боже ж ты мой, подумал Отабек. Или что там наверху? Хотя почему наверху, если вообще непонятно, где они сами-то сейчас. А самое страшное — он начинал верить в то, что действительно слишком мало знает о мире, в котором живет. * * * Карины дома не оказалось. Уже раздевшись и просидев добрые двадцать минут на кровати без света и глядя куда-то во мрак, в котором даже смотреть было не на что, Отабек вспомнил, что так и не перезвонил Миле, чтобы забрать свои документы. Телефон ощущался в кармане и мешал, хотя он все время его там носил. И нет, в голове не было надежды на то, что он зазвонит или придет сообщение во Вконтакте, как они договаривались. Оставался еще номер Николая, но Отабек понимал, что звонить в такое позднее время — это только пугать пожилого человека. И самому пугаться, если вдруг окажется... что-нибудь. Стоило отойти на десять шагов от дома Юры, нервное оцепенение накрыло черным беспросветным покрывалом, как птичку в клетке, чтобы не чирикала. Отабек уже начинал привыкать к постоянному ощущению, что его выпиливает заживо, когда он не рядом. Наверное, это была плата за спокойные годы жизни, когда из равновесия вывести не могло ничто. И никто — не мог. А тут... Если бы не принятое решение отправиться завтра днем к Юре домой, Отабек бы медленно съезжал с катушек. А так было хотя бы что-то, за что можно уцепиться. Все станет понятнее, когда он сходит. И уже можно будет думать, что делать дальше. К ноутбуку он не приближался — помнил, с какой информацией там прячутся вкладки в браузере. Загугли еще, почему кошки могут так реагировать, глядя тебе в глаза. Может, и стоило. Нашлось бы много интересного. * * * У Отабека была лишь одна фобия. Он не боялся высоты или глубины, не испытывал никаких особых эмоций от змей, насекомых и прочих тварей, которых недолюбливали многие (частенько совершенно незаслуженно). Но один страх все же был. Странный и тупой в какой-то степени, по его собственному мнению, но он сковывал по рукам и ногам колючей проволокой. Воздух душил стальными невидимыми пальцами, сжимая горло так, что каждый вдох царапал и жегся, как угли. Перед глазами была высокая стена, закругленная по краям. И куда ни ступи — она продолжалась лабиринтом кирпичей, на каждом из которых белела цифра. Семь-восемь-пять-семь-семь. Счастье-бесконечность-тупик. И как ни задирай голову — сплошная толща, уходящая вверх в блеклое безжизненное небо, напоенное духотой, густой, как пар из заводской трубы. Сердце то подскакивало к горлу, то рушилось вниз, словно срубали стропы, удерживающие его в грудине. Отабек трогал пальцами кирпичи, ломал о них ногти до мяса, пачкая кровью белесую краску цифр. И не знал, откуда в нем это желание — прорваться на ту, другую сторону. Там было что-то, без чего этот его мир, маленький и глупый, понятный до последнего атома, в котором то, что падало — ударялось о землю, а то, что имело спектр цвета, обуславливалось преломлением света, обваливался в пропасть. И его куски вот-вот похоронят заживо. Отабек боялся только одного. Стоять напротив огромной, немой, высокой толщи — неважно, чего: воды, кирпича или человеческой тупости, — и не знать, где найти выход. Когда он проснулся, за окном была стена дождя. Он лился с неба водопадом, и за его завесой не было видно даже соседнего дома напротив. Отабек распахнул створку настежь, высунулся по пояс к карнизу, игнорируя мысль, что так можно и вывалиться к чертям. От приснившегося сна хотелось орать во всю глотку. И пальцы болели так, будто он на самом деле поломал все ногти в попытках пробить кирпичи у самого своего лица. Он открыл глаза, чувствуя, как по лбу и щекам стекают дождевые потоки, посмотрел на собственную правую руку. Браслет Юры обхватывал запястье, а от камня, прижатого к коже, было горячо, как от разогретой плиты. * * * Тетя не ночевала дома. Отабек позвонил ей по пути к метро, и та сказала, что случился форс-мажор на местном футбольном матче, где она дежурила. Голос ее был спокойным, но безэмоциональным. Вопросов она больше не задавала, а разговор получился сухим и рваным. Я потом тебе все объясню, думал Отабек. Не знаю, как, но я что-нибудь придумаю. Лучше пусть ты решишь, что я играюсь во что-то или занимаюсь херней, чем то, что я осмелился предположить, окажется реальностью. Пожалуйста, пусть дверь откроет Юра или его дедушка. И я поверю, что у меня помутнение рассудка на почве поступления, от которого теперь даже радости нет никакой. Все лучше, чем искать иголку в стоге сена, которая на деле — человек, вынувший душу и не вернувший обратно. В знакомой парадной густо пахло затхлостью и пылью. Перила, которые Отабек хорошо запомнил за красоту выкованного орнамента, были грязными и обшарпанными. Ступенька в самом начале широкой лестницы раскололась по центру, и оттуда торчали, как кости из открытого перелома, куски серого бетона. Еще только вчера всего этого не было. Отабек прикусил нижнюю губу до боли и так и дошел до четвертого этажа, внутренне обмирая от одного взгляда на ряд дверных звонков. Один был вырван с мясом, и несложно было догадаться, в какую квартиру теперь нельзя было достучаться. Дверь в общий коридор, выходившая на освещенную тусклым светом лампочки из-под потолка лестничную клетку, вдруг распахнулась, едва не заехав ему по лбу. Вьетнамский флэшбэк, спасибо. На Отабека уставилась пара блеклых старческих глаз. Пожилая женщина замерла на пороге. Ее подбородок, из которого торчали совсем тоненькие и редкие седые волоски, слегка подрагивал. Это была та самая соседка, которая поздоровалась вчера с Юрой, когда они пришли сюда вместе. — Ой, молодой человек, — неожиданно громко произнесла она. — А я думала, вы ко мне. Компьютерного мастера жду, звонили час назад, а никак не приедут. Вы же с фирмы? — Эм... Не совсем, — замялся он. — Я к... Юрию. Морщины на ее лбу стали еще глубже. — Юрий? А, Юрка, что ль? Ба, к нему еще кто-то ходит? — всплеснула руками она, снова едва не двинув Отабеку тяжелой дверью по лицу. Должно было стать легче, но стало почему-то наоборот. Как петлю на шее затянули. — Да, похоже на то. А что такое? — Да, Господи, чтоб его черти загнали, — выдала соседка, и ее подбородок затрясся еще сильнее. Отабек сам не понял, что отразилось в этот момент на его лице, но она добавила: — Как жена от него того... ушла, так и пьет, не просыхая. Ты не сын его, случайно? Да что-то не похож. — Она нахмурила брови и вдруг подалась вперед, рассматривая его в упор. — Вы, наверное, перепутали что-то. — Ногам сделалось до омерзения слабо, как после недельного гриппа. — Я к Плисецкому. У него нет жены и детей. — А... — Старуха на мгновение замерла, потом обтерла ладони об ситцевый халат в белую ромашку. Отабек почему-то вспомнил цветы в вазе на Юриной кухне. — К Николаю, что ли? — Да, — с облегчением выдохнул Отабек. — К нему, да. — Ой. Да вы что? Вы из социальной службы? — Нет. Так я могу пройти? — Нет, — в тон ему отозвалась соседка. — Он уж сто лет тут не живет. В психушке лежит. Бедный старик, такая судьба тяжелая. А квартира-то пустая стоит, никому не отдашь, родственников-то нет. Пол с потолком качнулись, готовые поменяться местами. В психушке. Отабек сглотнул вязкую слюну, еле разлепил губы, чтобы спросить: — А внук? Соседка посмотрела на него так, будто у него выросла вторая голова. — Какой еще внук? Один он. Как Настенька погибла, так и все. Не узнать его было. Дочка евойная. Месяц ходил, как привидение, не поговорить с ним было. А уж какой до этого был: и на дачу ездил, и жена его, царствие ей небесное, тоже, пока не померла. Но дочка как погибла, так и все. — Она махнула рукой, опустив взгляд и поджав морщинистые губы. — Забрали, больше и не видала. Отабек понял, что у него трясутся руки, когда слабо закрепленная ручка двери, с которой он так и не убрал пальцы, мелко задребезжала. — Дочка? — Ну, — подтвердила соседка. — Вы как, в компьютерах понимаете? Сын что-то навертел мне там, а у меня интернет-то и пропал. Как его, этот... — Она пошевелила пальцами, будто солила невидимое блюдо. — Роупер. — Роутер, — машинально поправил Отабек. — Во! Так разбираетесь? Может, сделаете старухе доброе дело? Я вас чаем напою. Вы, вроде, юноша приличный. — Старушка окинула его взглядом. — Брать у меня все равно нечего. Оставалось только кивнуть. Голову стянуло обручем, но не так, как все эти разы до этого — боль была тупая, опоясывающая, будто вокруг лба и затылка обхватили тугой лентой и завязали в узел. И внутри были такие же узлы. Отабек прошел по коридору вслед за соседкой, глянул на дверь Юриной квартиры. Юриной ли? Вместо тяжелой стальной двери была старая деревянная. Сбоку тянулись какие-то полосы: то ли штукатурки, то ли краски. Дома у старухи пахло малиновым вареньем. Та ахнула, когда вошла, и поспешила на кухню, велев Отабеку разуться. Не с первого раза даже шнурки на кроссовках удалось развязать — все тело было, как не его. Мысли крутились где-то на границе подсознания, и ни одну Отабек не допускал близко. Потом. Все потом. Нужно быть сильнее и выяснить, что за чертовщина творилась вокруг. Он прошел на маленькую кухню, уставленную сверху донизу какими-то баночками, скляночками, сосудами и вазами. За прозрачными стеклышками теснились неизвестные травы. Только в одной Отабек узнал липовый цвет. Соседка стояла у плиты, мешая в огромном эмалированном тазу малину в сахарном сиропе. — Как вас зовут? — чужим голосом спросил Отабек. — А? Марта я. — Отабек. — Это откуда ты такой? — Казахстан. — О! Ну ясно. Роупер там, в зале. Отабек уже не стал ее поправлять, прошел в комнату, посмотрел тупо на мигавшую зелеными лампочками коробочку в углу между стеной и шкафом. Руки не слушались, мозг соображать отказывался. Дедушка Юры в психушке? Николай? Если у него погибла дочь, значило ли это, что... Он потряс головой, осторожно разобрал осьминога из проводов. Сморгнул налезшую на глаза пелену. Это какой-то дурной сон. Похуже, чем с этой кирпичной стеной, так похожей на ту Грифонову Башню, что он видел в первый день в Питере. Ощущение, что это было как минимум год назад. Все оказалось до тупого просто — провод был вставлен не в то гнездо. Поди при уборке вылетел, а куда втыкать, чтобы было, как раньше, Марта просто не знала. Закончив, он вернулся на кухню, попросил ее проверить. — Сейчас-сейчас. — Та вытерла руки, все покрытые темно-кофейными пигментными пятнами, о скомканное полотенце, подошла к столу, ловко что-то потыкала на планшете. Отабек заметил незамысловатую онлайновую игру. — О, пошло! Вот видишь, какой ты молодец! — Не за что, — отозвался он, хотя она и не благодарила. — Так вы мне расскажете... о Плисецких? — А ты родственник их? — Марта вдруг с подозрением покосилась на него, отрываясь от планшета. — Что-то не похож. Плисецкие светленькие все, да и откуда бы у них кто-то в Казахстане? Отабек не знал, что ответить. Не привык выдумывать и врать, да и не любил это дело откровенно. Поэтому просто промолчал, глядя ей в глаза. Соседка кивнула, будто что-то поняла, села на стул, мотнула головой в сторону пустого напротив. — Я заварю чай. И с малинкой. — Спасибо. — Отабек сел, выдохнул в несколько приемов, потому что на грудь что-то положили тяжелое, и оно давило и давило. — В общем, давно это было. Невестка моя беременная ходила, мы все с Настей думали, что одновременно они родят — к концу февраля или началу марта ждали. Внучке моей вот восемнадцать исполнилось. Второго марта деточка родилась. Мне прям в подарок, — с гордостью сказала старушка. Погладила клеенчатую скатерть, устилавшую стол. — Настенька на восьмом месяце была, когда все это случилось. — Она утонула? — неожиданно спросил Отабек, пытаясь побороть тошноту, которая подбиралась к горлу. Марта осеклась, с удивлением посмотрела на него. — Так ты знаешь? А зачем тогда просишь рассказывать? — В новостях... писали. К ногам прижалось что-то теплое и мягкое, и Отабек от неожиданности вздрогнул всем телом, больно ударяясь коленом об край столешницы. Марта дернулась следом. — Ой, ну что ж ты какой? — всплеснула руками она. — Это Пётя! Отабек посмотрел под стол. К щиколотке притирался кот со светлой шерстью и темно-коричневой мордой. Усы были белые, как седые. — Приблудился на мою голову, — продолжила Марта, наклоняясь и зарываясь жилистыми пальцами в густую шерсть на холке животного. — Месяц назад пришел, и не выгонишь его! Все сидел у двери Николая. Жалко стало, все никак не пристрою. Тебе котик не нужен? — Нет. А почему Пётя? — спросил Отабек, тоже поглаживая кота между ушей. — Так на ошейнике было написано. Черт знает, кто так кота назвал, — сев прямо, ответила Марта. Кот не уходил. Смотрел и смотрел из-под тени стола. Один глаз слезился и слипался по самым краям. Юра бы тебя вылечил, подумал Отабек, давя желание схватиться за голову и так и остаться под этим столом, пялясь на ком пыли рядом с пушистым темным хвостом. — Тетрациклиновая мазь, — сказал он, выпрямляясь и глядя на Марту. Та уже стояла у плиты, накладывая длинной деревянной ложкой жидкое варенье в креманку. — Чего? — Тетрациклиновая мазь, — повторил Отабек. — От глаз. У него глаз гноится. — Ты ветеринар? — Не я... Друг. — Настя тоже животных любила, — сказала Марта, двигая таз, чтобы подобраться к соседней конфорке. Поставила на нее с железным стуком чайник. — Я ей говорила, что при беременности нельзя к кошкам, все равно таскала. — Как она... — начал Отабек и понял, что не может произнести это вслух. — Умерла? Так ты же сам сказал, утонула. — Старуха опять вытерла руки об халат и вернулась за стол. — По набережной ехала. Наледь такая была, туман. Машину занесло, а скорость-то большая. Пробила ограждение и на лед. А в тот год только начались морозы к тому времени; Нева хлипкая была, сколько молодежи проваливалось. И все. Сыночка ждала Настенька. Бедная моя девочка. Такая заботливая, добрая. — Кем она работала? — спросил Отабек, сцепляя руки в замок, чтобы пальцы не тряслись, как у больного болезнью Паркинсона. И ему казалось, что он знает, что услышит в ответ. — Геологом. Часто в командировки ездила, привозила оттуда много всего. И мне подарки всякие делала: то камушек какой, то сувенир. Никогда с пустыми руками не приезжала. Мужа не было у нее. Парень ушел, узнав, что она забеременела. Да она и не тосковала по нему особо. Пришла, помню, ко мне, сказала, все, баб Марта, решила — дам фамилию свою и отчество по папе Николаю. Юрий Николаевич. А Отабек и не подумал сначала даже. Он вцепился рукой в столешницу, сминая клеенку. Марта встала, ушла куда-то, не сказав больше ни слова. Отабек сидел, опустив голову и разглядывая незамысловатый узор на скатерти под пальцами. Ногу грело — Пётя как обвился вокруг нее, так и задремал. Перед ним легла фотография. Небольшая, прямоугольная, как печатали в любых фотосалонах города. С нее смотрела Марта в белой панаме, на фоне была какая-то деревянная стена. Рядом улыбалась светловолосая девушка. Сердце захлебнулось кровью и забилось так, что отдавалось в ребрах. Черты лица, как у Юры: острые, тонкие. Нос этот немного вздернутый, легкие волосы в позолоту. Господи... — На даче у меня, — сказала Марта. — Еще теплые деньки стояли. Настя уже беременная здесь. А Николай-то, как она утонула, совсем с ума сошел. Немудрено — такое горе! Ходил, как тень, а затем и совсем из квартиры носа не казал. Забрали потом. Не знаю даже, в какой он больнице. Отабек погладил снимок. Услышал, как свистнул чайник, вскипев. Марта встала налить чай. Спросила, с сахаром или нет. Отабек покачал головой. Если он сейчас что-то съест или выпьет, его вывернет наизнанку прямо здесь. Хорошо, что он не стал завтракать. — Спасибо, я пойду. Извините за вторжение. — Он поднялся, держась руками за стол и не отрывая взгляда от фотографии. — Странные вы какие-то, — протянула вдруг Марта, грохнув чайник обратно на плиту. — Кто — вы? — спросил Отабек, подняв на нее взгляд. Подбородок старухи опять затрясся. — А приходила тут одна. С год назад. Рыжая такая девочка. Тоже про Плисецких спрашивала. Вы журналисты, что ли? Так и чего вам надо от бедной семьи? Уж лет-то сколько прошло! — неожиданно зло выплюнула Марта. — Рыжая? — выдохнул Отабек, сжимая руки в кулаки. Пётя замурзился и быстро утопал с кухни в коридор. — А у нее татуировка была? — Да! Змеюка такая в полплеча. Кошмар, молодежь пошла! Девочки ходят, как из тюрьмы. Я бы и не пустила ее, так она мне помогла продукты донести. Змеюка в полплеча? Мила... Что она здесь делала? И зачем интересовалась судьбой этой семьи, если Отабеку она сказала... Ладно, допустим, фамилию Юры он в том разговоре не называл, но это все становилось максимально подозрительным. Что она скрывала? * * * Петербург душил. Резко и беспощадно. Так набрасывают петлю на понесшую лошадь. И затягивают, дергают на себя — стоять. Загнанных лошадей вообще пристреливают. Отабек сидел на скамейке в сквере неподалеку от дома Юры, низко опустив голову и ожидая, пока перестанет мутить и трясти внутри, как во время лихорадки. Не переставало. Жара стояла такая, что по вискам стекал пот, и от него щипало кожу. После прошедшего под утро ливня от асфальта поднимался горячий пар, как в сауне. Взгляд Насти — зеленый, знакомый до царапающей боли — стоял перед глазами, как живой. Анастасия Плисецкая, утонувшая в Неве восемнадцать лет назад. Незадолго до того, как должна была родить сына. Об этом даже писали, да. Отабек помнил. Помнил так хорошо, что лучше бы на время заработать амнезию, лишь бы не выдирало так изнутри. В кармане завибрировал телефон. Деревянными пальцами он вытащил его, выдохнул, прежде чем ответить, с такой силой, что сжались легкие. — Да? — Отабек, ты где? — спросила Карина. — Я вернулась домой, тебя нет. — Я же звонил утром. Тогда и уехал. — Ты не говорил, куда. — По делам. Я... скоро приеду. Наверное. Не знаю. — Отабек ожидал, что сможет спокойно поговорить с тетей, но, стоило услышать ее голос, горло вдруг ободрало жаром, в носу защипало, мир поплыл детской каруселью. Карина молчала. Отабек чуть сдвинул телефон от губ, сделал вдох и выдох. По трахее как гаечным ключом мазнули и свернули на сторону. — Дорогой, что случилось? — Тетя... — начал Отабек, но понял, что все, дальше ни единого слова не получится из себя выжать. Разговаривать с кем бы то ни было было огромной ошибкой. Карина даже не отреагировала на это обращение, хотя в обычные дни обрушила бы поток гнева на голову. Что тебе сказать? Человек, которого я люблю, не родился, потому что его мать умерла. У нее должен был быть чудесный сын, так на нее похожий. А теперь я не могу до него дозвониться. Не знаю, где его искать. Что делать? Что мне делать, тетя? — Не плачь, — тихо попросила Карина в трубку. — Отабек... Не плачь? Отабек провел свободной рукой по лицу, размазывая пальцами влагу по щекам. Сжал переносицу так, что ее начало ломить. Мир развалился, обнажая черные дыры и прогнившие тоннели. И никто: ни ученые, ни обычные люди, ни сам Господь бог, — ни хрена о нем не знал.