Stadium Arcadium

"I've been standing here my whole life Everything I've seen twice, Now it's time I realized It's spinning back around now On this road I'm crawlin', Save me cause I'm fallin' Now I can't seem to breathe right Cause I keep runnin, runnin', runnin', runnin'" Исаакиевский собор, как застывшая высокая волна из камня и позолоты, нависал над улицами и домами. К вечеру на небо набежали грузные сизые тучи — они клубились и передвигались, превращаясь в замысловатые закрученные фигуры, однако не пролилась ни единая капля дождя. Солнце будто металось за ними в поисках прорехи, чтобы в последний раз за этот день взглянуть на любимый всем сердцем город, а потому время от времени его лучи ложились на толстые стены собора, аккуратно подстриженные деревья в сквере, белые длинные лавочки и посыпанные мелкими камушками дорожки, но это происходило лишь на короткое мгновение. Отабек думал, что он это самое солнце слишком хорошо понимает в его стремлении прорваться на изнанку облаков, чтобы хоть еще разочек, как угодно, лишь на мгновение... Мила опаздывала. В Исаакиевском сквере под пристальным и тяжелым взглядом ангельских скульптур с высоты храма, который чувствовался даже через густую листву, степенным шагом прогуливались старушки и мамочки с детьми. Людей было очень мало, хотя петербуржцев никогда не пугал собирающийся пролиться дождь. Возможно, во всем был виноват вечер буднего дня, а возможно, Отабек настолько хотел скрыться ото всех, что интуитивно выбрал такое место. По мелкой насыпи дорожек шуршали колеса детских колясок и собачьи быстрые лапки. Этот тихий и ровный звук несколько успокаивал. Отабек запрещал себе даже пытаться распутывать тот клубок ниток, который оказался в его руках. Это было хуже, чем многолетний ком проводов за компьютерным столом. Хуже, чем распущенное вязание его бабушки, которое он в детстве по глупости задергал до того, что оно превратилось в кудрявый шерстяной ковер — так интересно было наблюдать, как петли расправляются, когда легонько тянешь за ниточку. Бабушка была строгой и прямолинейной женщиной — Отабек спать не ложился, пока не распутал шерсть и не смотал аккуратные клубки из всего этого безобразия. Если он сейчас потянет за ниточку, это уже будет не детская глупость из интереса и незнания, сколько труда вложено в вязание. Это будет катастрофа. Мир потом не смотаешь в ниточный комок, чтобы взять спицы и начать все заново, как бы ни было жалко. Нет, он обвалится на тебя сверху и будет давить, пока ты не захлебнешься кровью. Одно он знал точно — как бы ни было страшно, до безумия больно это осознавать, ему придется: там, где он жил, где привык ко всему, где изучил большинство законов физики, чтобы сделать все вокруг проще и понятнее, не было Юры. Его просто не было. В данном конкретном наборе комбинаций обстоятельств такого человека не существовало. И Отабек сжимал виски пальцами так, словно хотел проломить голову с обеих сторон, свернуть внутрь, как пустую коробку, когда задавался вопросом, как так получилось, что там, где есть он сам, нет этого человека. Зато был его браслет, который грел запястье, как теплый кошачий мех. А что бы произошло, если бы Отабек, когда ему позвонил тогда Юра, пошел не к нему, а к себе домой? Разумеется, он бы так не сделал, но если бы — он увидел бы себя самого и какую-то другую Карину? Нарушил бы таким образом все законы гармонии и баланса этого мира? Существовал ли где-то там, где был Юра, другой он, который знать не знает обо всем этом кошмаре? В мыслях не укладывается. Просто не укладывается. Отабек, сидя на скамейке, уперев локти в колени, низко опустил голову, так как от этих вопросов к горлу снова подкатило что-то колючее и тугое, как резиновый воздушный шарик, набитый мелким и острым щебнем. — Ну и видок у тебя, — раздалось прямо над ним. — Растеряша. На лавочку рядом легла забытая тогда папка. Отабек только мельком посмотрел на нее и перевел взгляд на Милу. Та стояла совсем близко, склонив голову к плечу. Медь ее волос ссыпалась тяжелыми витыми прядями на ее грудь и ниже — почти до талии, похожая на оголенные провода. Змея с ее обнаженного плеча пялилась рубиновым глазом на Отабека. Мила жевала жвачку. Надула и лопнула пузырь, смяв его губами. Молчала. Змея, пожирающая собственный хвост, или уроборос. Символ бесконечности, перерождения, петли, по которой вертится мир и человек. Начало, обозначающее конец, и наоборот. И почему он сразу не обратил на это внимание? — Спасибо, — сказал Отабек спокойно. — Присядешь? — кивнул на свободное место рядом с собой. — Лады, — согласилась Мила, опускаясь на скамью. Театр абсурда, подумал Отабек. Выдохнул. Девушка сидела, чуть развернувшись к нему и сложив руки на коленях. И смотрела на его запястье с браслетом. Неотрывно. Он еще раз со скучающим видом глянул на ее татуировку, потом резко перевел взгляд ей за спину и, улыбнувшись, весело сказал: — О, Юра, привет! Лицо Милы вытянулось, глаза метнулись к плечу. Она хотела быстро повернуться, но Отабек схватил ее за локоть, потянул на себя. Мила качнулась, упираясь свободной ладонью в скамейку, чтобы не упасть прямо ему на колени. — Что, проверяешь, не поменялся ли цвет глаза у змеи, да? — выдохнул Отабек ей в лицо. Мила застыла, потом попыталась высвободиться, но Отабек сильнее сжал пальцы на ее руке. — Мне больно, — сказала она. — Мне тоже. Будем дальше играть в то, что ты ни хрена не знаешь об этом всем, или поговорим нормально? Девушка прикрыла глаза, поджала губы, затем улыбнулась и покачала головой. — Я так и знала, что с тобой будут проблемы. — Ты не первая, кто мне это говорит, — жестко сказал Отабек, но хватку все же ослабил. — И кто же был первым? — Мила выдернула руку из его пальцев, потерла локоть. — Преподаватели в универе. — Задавал слишком много вопросов? — Бывало. Не переводи тему. — Отабек прочистил горло, сел ровнее, прислонившись взмокшей спиной к спинке лавочки. Мила тряхнула волосами, стянула с одного плеча лямку маленького черного рюкзачка и перетащила его на свои колени. Открыла боковой карман, выцарапала оттуда пачку сигарет и бензиновую зажигалку. — Будешь? — Не курю. — Поверь, сейчас закуришь. — Она обхватила губами фильтр сигареты, открыла крышку зажигалки. В наступающих сумерках вспыхнувший с металлическим лязгом огонь показался яркой вспышкой. Мила прикурила, перевела взгляд на Отабека, не закрывая зажигалку, пламя которой колыхалось, как тонкая занавеска на сквозняке. Оно погасло, накрытое сверху куполом железного колпачка. Девушка подержала дым в легких, потом приоткрыла рот, медленно выдыхая. — Я даю тебе последний шанс передумать, — сказала она. — Я даю тебе последний шанс перестать тянуть время, — ледяным тоном отозвался Отабек. Мила усмехнулась, поставила руку с сигаретой локтем на свое колено. — Эх, как тебя зацепило. А я еще гадала, с какой стати вдруг это случилось с таким, как ты. — И какой я? — Герой, расслабься. — Девушка хлопнула его свободной рукой по колену. — Повезло Юре, такой рыцарь у него появился. — Рад, что ты теперь не отрицаешь его существования, — произнес Отабек, стараясь сохранять холодный тон, хотя внутри все затянуло тонкой теплой пленкой — облегчением. Он не сошел с ума. Мила вздохнула, сбила пепел с тлеющей сигареты. Ее лицо было совершенно спокойным — она быстро взяла себя в руки, и теперь в ее взгляде не было той растерянности, какую Отабек увидел, разыграв перед ней это короткое представление. — Юрка, конечно, тот еще феномен. Мы с ним знакомы уже три года. И у меня ушли они все на то, чтобы разобраться, что же с ним не так, — сказала она, глядя прямо перед собой. Выставила раскрытую ладонь в сторону Отабека. — Помолчи. Хотел услышать — слушай. Я называю ту ветку Зеркальным Питером. Она, конечно, не только Питер, но все же. Есть и другие, но эта самая беспокойная и нестабильная. В ней постоянно что-то случается. Она, как сейсмически активная зона. Именно это и привлекло меня изначально. Ты же понимаешь, о чем я говорю, или тебя нужно ввести в основы? — Она снова затянулась дымом и повернула к Отабеку голову. — Приблизительно. — Твоя любимая физика, точнее квантовая механика, уже пыталась это доказать. Но есть законы, которые скорее аксиомы — существуют и все. Порядок вещей, который нельзя ни переделать, ни доказать. Если до тебя доперла такая мелочь, как изменение моей татуировки, то уж до этого, полагаю, ты тоже додумался. — Ветки вероятностей? — Отабек потер ладонями лицо, не глядя на Милу. Сумерки вокруг сгущались; людей почти не было, лишь у фонтана в конце аллеи шумели и смеялись дети. Мила хмыкнула. Отабек все же посмотрел на нее. Она выбросила докуренную сигарету в грузную каменную урну с торца лавочки и снова открыла рюкзак, с которым до этого обнималась, держа у живота. Порылась и извлекла из него какой-то картонный кружок с потрепанными, пошедшими мелкими волосками толстыми нитками по краям. — Птичка. — Мила показала Отабеку одну сторону круга, на которой на белом фоне была нарисовала синяя птица с длинным хвостом. — Клетка. — Перевернула, потрясла в воздухе, держа картонку двумя пальцами за край. — А теперь... Старый детский фокус, объясняющий простой принцип инертности зрительного восприятия. Слияние отдельных картинок в одну при вращении. Мила крутила нитки, вдетые в дырочки по краям картонного диска, из-за чего он мельтешил перед глазами, и Отабек видел птичку в клетке. — Оптическая иллюзия, — сказал он. — Ага. — Мила кивнула, перестав крутить веревочки. — Первое, что показывают всем, кто учится рисовать мультики. Один из постулатов анимации. Эта штука у меня еще с первого курса. — Она повертела картонку, зажав ее между средним и указательным пальцами. — Казалось бы, параллельные пространства. Птичка никак не может добраться до клетки, а клетка — захлопнуть в себе птичку, ведь то, что параллельно, не может пересекаться. А вот хуй им, — зло закончила она, распахнув рюкзак и кинув туда незамысловатую игрушку. — Зачем ты год назад ходила в дом, где живет Юра? — спросил Отабек. — Притормози. Сначала основы, раз уж ты захотел. Черт, это тебе не игрушки! — Мила вдруг подпрыгнула на лавочке, разворачиваясь к нему. — Ты вообще понимаешь, с чем имеешь дело? Ты думаешь, твое тело железное? Ты не Терминатор, чувак, которого можно отправить из одного временного промежутка в другой без страха что-нибудь сломать. Это твое сознание! И, услышав все это, ты уже не сможешь отменить то, что узнал. Не сможешь не думать об этом. Не сможешь не соблюдать главный закон баланса — не трепать, где попало, о том, что ты видел на той стороне. — Ты поэтому врала? — Ох, черт тебя дери. — Мила уронила лицо в ладони, потом снова вскинула голову, резко убрав рукой волосы назад. — Я ради вас делаю то, что не делала никогда и ни за что бы не сделала, если бы не хотела помочь. Соблюдение баланса — главное! Запомни это! То, что ты видишь там, нельзя тащить сюда, иначе мир ебнет тебя по голове чем-нибудь тяжелым. Узнав все то, о чем ты спрашиваешь, ты не сможешь мыслить так, как сейчас. Вообще никогда больше. Ты понимаешь? — Она вдруг подалась вперед и вцепилась пальцами Отабеку в запястья с совершенно неженской силой. — Все труднее и труднее будет переходить туда. И рано или поздно ты просто захлебнешься своей же кровищей, потому что ни твое тело, ни твой мозг не смогут шататься вот так из стороны в сторону. Отабек выкрутил руки, освобождаясь из ее захвата. Браслет Юры обжег кожу, когда пальцы Милы скользнули по нему. По бокам головы начала пульсировать тупая боль. — Я не могу это так оставить, — сказал он, глядя ей в глаза. Несмотря на темноту, они у нее были яркие и почти синие, как полевые васильки. — Я обещал ему быть рядом. — Хреново давать такие обещания при данных обстоятельствах, — выплюнула Мила, садясь прямо и хватая с лавочки между ними пачку сигарет. — Ты же как-то общаешься с ним уже три года. — Хах! — Мила запрокинула голову, почти укладываясь затылком на спинку скамейки. Не глядя, цепанула из пачки сразу две сигареты, протянула обе Отабеку, зажав в пальцах. — Еще не передумал, нет? Отабек вздохнул и взял одну. Лицо Милы осветил огонь зажигалки, делая ее похожей на статую с фасада какого-нибудь старого питерского дома, когда ночью включали фонари подсветки и озаряли эти каменные изваяния снизу. Металлический бок зажигалки был теплым, когда Отабек взял ее в руку. От пламени пахло бензином. Первая же затяжка заволокла все внутри колючим и едким. — Зеркальный Питер не является полным зеркалом. Есть такие, как Юра. Одна из причин изменения, собственно, самой ветки. Он не родился, рельсы сместились, все, назад пути нет. Раскол надвое. Эта реальность поехала в одну сторону, а та — в другую. Есть такие, как наш Витя. Двойники. Таких большинство. — Мила резко выдохнула сигаретный дым. — Люди, которые есть в обеих вариациях. Одна версия знать не знает о существовании другой. Я общаюсь с ним и там, и там, не забывая о балансе. Не представляешь, как мне было тошно, когда мы попали в аварию. Делать здесь вид, что ничего не случилось, что Юрка не лежит в больнице, что тот не сказал ему тех страшных слов. А он и правда не говорил, по крайней мере в этом месте. — Она грустно усмехнулась. Отабек неотрывно смотрел на ее лицо, чувствуя жар от тлеющей между пальцев сигареты. Вдыхаемый дым немного отрезвлял. — Значит, где-то там есть и я? — кашлянув из-за сжавшегося спазмом от затяжки горла, спросил Отабек. — Блин, включи голову! — резко ответила Мила. — Ты вот! Ты же помнишь обе реальности. Что тут, что там. Тебя нет там, ты один. Это второй вид людей. И таких практически нет. Они появляются только в те моменты, когда мир слетает с катушек. — Она покрутила пальцем около виска. — Точнее, таких много, но это редчайший случай, когда человека вот так вот носит, как тебя. В Зеркалке есть еще дофига народу, кого здесь просто не существует, и наоборот. Это нормально. Не встретились предки, они не родились. Стоп, Юра другой случай, — заметив, что Отабек уже открыл рот, чтобы задать вопрос, быстро выпалила она. — Это потом. Отабек встал, обошел лавочку, выбросил сигарету в урну, которая стояла со стороны Милы. Вернулся снова на свое место, чувствуя, как в ногах что-то противно пружинит резиной. В сквере зажглись редкие фонари, разлившие искусственный, почти белый свет по сторонам аллеи. В той части, где они сидели, все равно оставался будто сгусток темноты. — Но что происходит в этот момент здесь? Я что, просто исчезаю посреди улицы? — спросил он тихо. — Нет, это только я так делаю, — непонятно ответила Мила. — Мир удавится за свой сраный баланс. Если бы ты исчезал посреди улицы, в новостях бы уже писали про человека-НЛО. Остается тень. — Тень? — тупо переспросил Отабек. Во рту стало кисло и жглось от выкуренной сигареты. — Да. Тебя утаскивает без твоей воли. Просто бах — и ты там. И в причинах я еще не успела разобраться, — сказала Мила, выбив уголь из фильтра сигареты. — А ты разбиралась? — Конечно. Ты для меня, как красная тряпка для быка. Я изучаю эту хрень с детства, когда поняла, что со мной что-то не то и не так. Я могу ходить по веткам по собственному решению. И такие, как я, должны хранить эту тайну, а не выбалтывать ее вот так вот принцам на белых конях, как ты. Отабек опустил голову, накрыл ее обеими руками, упираясь локтями в колени. Внутри черепа будто разворошили пчелиный улей. И пчелы бесились и жалили без разбора. Рядом послышался громкий вздох. Рука Милы неожиданно мягко и осторожно легла на плечи. — Отабек, я представляю, как это звучит. Как пиздец. Но ты сам меня попросил. — Я знаю. — Когда для тебя меняются декорации, назовем это так, здесь ты по-прежнему остаешься. Это что-то вроде заплатки, костыля для мира, который в чем-то проебался и теперь пытается это исправить. На той экскурсии, где ты познакомился с Юркой, ты на самом деле был. Ходил, смотрел на закрашенную башенку, ни с кем не разговаривал. Сознание, душа, если хочешь, все было там, с ним. Отабек поднял голову, посмотрел на парковую дорожку, уводившую к фонтану. — Я видел там тебя. — Я знаю. А ты видел меня по дороге во двор? Отабек нахмурился, пытаясь вспомнить. Память была, как разбитый от удара камня витраж. Все путалось и раскалывалось. Он боковым зрением заметил, как Мила покачала головой. — Нет. Я осталась в аптеке Пеля. Ты бы видел их рожи, когда я зашла в лабораторию, они кинулись за мной и никого не нашли. Ну и рожи тех, кто уже на той стороне наблюдал, как я из нее выхожу. Мне сложнее. Чтобы перейти, мне нужно сделать это незаметно. Еле успела, пока Паша не закрыл дверь во двор. — Почему ты не подошла к Юре, когда мы разговаривали? — Я похожа на самоубийцу? Ты ведь был с ним! Представь мое удивление, когда я пришла в этот двор, чтобы посмотреть на башню с цифрами — а в Зеркалке их не закрасили — и увидела Плисецкого! Да еще и в компании с тобой. Не каждый день видишь чувака, которого вдруг перенесло вот так, без его на то желания. Сначала я подумала, что ты, как я, а потом поняла, что нет. И соваться к вам, не разобравшись, было тупо. Я вообще не знала, что Юрка попрется на эту экскурсию. Вопросов было столько, что Отабек ими просто захлебывался. Мир удавится за баланс... — Стоп, — сказал он, резко повернувшись к девушке. — А моя тетя? Моя семья? — Тих-тих. — Мила похлопала его по плечу. — Твоя семья только тут. Не знаю, почему, не спрашивай, я этим вопросом не занималась. — Но Карина звонила мне, когда я был с Юрой! И я — ей. — Телефонная связь вообще забавная штука. Конечно, она тебе звонила — и дозванивалась. Ты — это ты. Дозвониться можно с обеих сторон. — Почему тогда я не могу дозвониться Юре? Мила вздохнула снова, убрала руку с его спины. — Слушай, ты же умничка, ну. Не тупи. Он там. И только там. Здесь нет этого номера. А ты — здесь. И тетя твоя — тоже. Поэтому она тебе может дозвониться отсюда. А ты ему — нет. А ты ему — нет. Между ребер будто нож протиснули. И провернули. Отабек погладил браслет на своем запястье. Камень был теплым и шершавым. — Юркин? Он его тебе отдал? Отабек молча кивнул. — Аметист — сильнейший проводник. Маяк. Называй, как хочешь. — Маяк для чего? — Для всего. Потоки, энергия, связь. Знаешь, что интересно? Обычно вещи, которые берешь из той реальности, исчезают, стоит вернуться сюда. Что угодно, что принадлежит людям там. Я пробовала. А его вещи остаются. — Мила сунула руку в карман джинсов, вытянув ноги, чтобы добраться до него. Показала Отабеку свой телефон. Заднюю крышку прикрывал чехол со змеиным узором. — Юрка мне подарил. Я уж жалела, что он у меня будет только там. А нет, прижился. Отабек вспомнил свой вопрос о татуировке. — Твоя татуировка... Мила его перебила. — Я задолбалась проверять, где я нахожусь, и один чувак тут мне помог. Забил глаз змеи на татухе чернилами, которые сам же и придумал. Он такой же, как я. Они меняют цвет, когда вылетаешь из этой ветки. С красного на зеленый. Как же меня бесила твоя внимательность, ты не представляешь! — Ну извини. — По ней я и ориентируюсь. Люди вообще крайне невнимательные создания. — Мила снова взялась за сигареты. Нервничала? — Как ты догадался? — По твоему лицу, когда я разговаривал с тобой о башне. И когда спросил о змеином глазе. Я видел, как выглядит удивление — на лице тети, которая вообще подумала, что я не был ни на какой экскурсии. У тебя же было совершенно другое выражение. Ты врала. — Наблюдательный. Не повезло тебе. Что ж, а теперь самое главное — наш с тобой драгоценный Плисецкий. — Зачем ты ходила в тот дом? — спросил Отабек. Мила щелкнула зажигалкой, выдохнула дым тонкой струйкой, вытянув губы. — Слушай, смотри, сколько у тебя вопросов. Думаешь, у меня их меньше было в свое время, когда я поняла, что я на самом деле могу? Любые вещи, которые выбиваются из рамок моего понимания, вызывают желание разобраться. — Так ты общалась с Мартой? — Отабек развернулся к ней, внимательно глядя на ее лицо. Уголек сигареты, что она держала в руке, горел алым пятнышком на фоне клубившегося вокруг мрака. — Да. — Если его мать умерла, то... — Стоп! — Мила пихнула его локтем. — Она не умерла. В этом вся загвоздка. — В смысле? — Похоже, старуха самого главного тебе и не сказала. Тело не нашли. Более того — не нашли даже утонувшую машину. Решили, что унесло течением. Ага, тонну взяло и сдвинуло Невой. Конечно. Придурки. Создавалось ощущение, что Мила злилась. Отабек молчал. Ждал, пока она сама даст ответы. Девушка заговорила снова: — В тот момент, когда ее машина пробила заграждение и упала в Неву, случилось то, что называют в наших кругах истончением. Реальность становится, как тонкая пленка, которую очень легко прорвать. Именно это она и сделала. Мир крупно проебался. Настя должна была погибнуть, но, вместо этого, ее просто вынесло на зеркальную сторону. Нева в этом плане вообще забавная речка, лучше там особо не нырять. Не случайно в некоторых местах даже не знают ее глубины. — Так мать Юры знает это все? — выдохнул Отабек. — Нет, конечно. Она даже не поняла, что произошло. В Зеркалке она просто наехала на бордюр и отделалась легким испугом. Потом в марте родила Юрку. Я долго в этом разбиралась, ты не думай, что я тут ходячая энциклопедия. — Мила сбила пепел с сигареты, глубоко затянулась дымом снова. — Когда тянешь за ниточку, общая канва меняется. Стоит кому-то из семьи провалиться вот так, с концами, это влечет за собой последствия. Помнишь, я говорила, что мир удавится за баланс, лишь бы только все было в гармонии? Деда Николая тоже утащило. Плисецких на той стороне вообще не должно было быть. — Дед Николай? Марта сказала, что его забрали в психушку. — Конечно. Смотри, чтобы и тебя не забрали. Помнишь, я говорила о том, что остается тень? Это реально тень. Она почти ни с кем не контактирует, делает все механически. Про таких говорят "ушел в себя". Знаешь, сколько в желтых домах подобных оболочек? Люди живут себе где-то в другой ветке, раз уж случайно туда попали, а их отражение, их шкурка, как у Царевны-Лягушки, здесь. Вот и Николай тоже. Он там. Как и Юркина мать. И Юрка сам. Но ему тяжелее. Мир, в котором он вынужденно родился, ему не принадлежит. И этот самый мир дубасит его, чем попало, лишь бы вытеснить из себя. Зеркалка очень жестокая реальность. По взмокшей спине прошелся холодный ветер, и Отабека дрожь пробрала по всему телу от слов Милы и от этого ледяного прикосновения воздуха. — Так его невезение — результат вот такого нарушенного баланса? — Смотрю, у тебя заработала голова. — Мила кинула бычок в урну, но тот ударился о ее край и упал на землю, и девушка, прошипев что-то сквозь зубы, встала и подняла его, чтобы выбросить снова. — Вселенную дико бесит, когда что-то идет не по ее грандиозному плану. Отабек стер со лба испарину. Внутри застыло и утихло, как будто только сегодня днем все не сводило судорогой от безысходности и ужаса. Рано или поздно просто наступает момент, когда ты перестаешь всему удивляться, когда ты уже не можешь это делать. Мила молчала, покачивая снятой с пятки босоножкой, положив ногу на ногу. Воздух пах влагой и теплом. — Что можно сделать? — спросил Отабек, когда тишина начала давить на уши. Девушка сжала рукой свой рюкзак, который снова лежал у нее на коленях. Черная кожа под ее пальцами еле слышно заскрипела. — А вот этого я не знаю. Но что-то мне подсказывает, что ты не случайно попадаешь туда. Была ли возможность все изменить? Человек больше всего жаждет ответов на свои вопросы, но потом, когда эти самые ответы рушатся на голову камнепадом, появляется желание сжаться до крошечной точки, чтобы только уберечь свой шаткий маленький мирок, к которому ты так привык, от опасности быть погребенным заживо. Отабек с этим чувством боролся, понимая, что не место и не время сейчас заботиться о себе, когда где-то там, на неправильной, непривычной и странной изнанке бытия был кто-то, кто в нем нуждался. Кто-то, в ком так нуждался он сам. — Я, кстати, виделась с Настей, — сказала вдруг Мила. — У Юрки классная мама. — А где она? Юра говорил, что они живут с дедушкой. — Ага, — кивнула девушка. — Настя в экспедиции в Сибири. Приезжает раз в полгода где-то на месяц. Ну, это официальная причина. — А неофициальная? Мила взяла свои волосы в кулак у уха, погладила свободной рукой получившийся пушистый хвост, как у лисы. — Она начинает догадываться, что что-то не так. Конечно, разобраться полностью у нее не получится, но Сибирь не случайно ее так привлекает. Там истончения случаются намного чаще. Все думают, что ей плевать на сына, раз она его бросила вот так, с таким... с такой особенностью. Но это не так. Она костьми ляжет, чтобы помочь ему. — А она сможет? — безнадежно спросил Отабек. Мила покачала головой. Помолчала. — Нет, — наконец, ответила она. — Если я правильно все поняла, сможешь только ты. Но ты уже совершил огромную ошибку, узнав обо всем этом. Теперь твое сознание будет цепляться то за одну, то за другую реальность. Ты начнешь нервничать. Пытаться пробиться к Юре. И мир будет мерзко ржать над тобой и поворачиваться к тебе жопой. — Я буду стараться, — твердо сказал Отабек. — Нужно только понять, что делать. Девушка расстегнула заднее, у самой спинки, отделение рюкзака, сунула в зев молнии пальцы. Вытащила и протянула Отабеку какой-то флаер. — Я знаю, ты слишком занят, чтобы появляться на кафедре, поэтому я сделала это за тебя. Нашла, когда ходила в ваш корпус в тот день, когда мы столкнулись с тобой в универе. Отабек взял листовку из ее руки, присмотрелся. Чертыхнулся, когда не смог нормально прочитать, что на ней написано, нашарил на лавочке зажигалку Милы, открыл крышку, ударил большим пальцем по колесику. "Со 2 сентября в нашем корпусе можно будет посетить лекции знаменитого японского академика, физика-теоретика, профессора Юри Кацуки. Занятия будут проходить на английском языке! Приглашаем всех желающих. Запись заранее на кафедре, количество мест ограничено..." Не дочитав, Отабек перевел взгляд на Милу. — Это здесь при чем? — О, ты не знаешь, чем занимается этот Кацуки? — спросила она. Отабек вновь посмотрел на листовку. Пламя зажигалки плясало, подергиваясь от ветерка. С флаера на него без тени эмоций смотрел довольно молодой мужчина азиатской внешности с очень яркими и выразительными глазами, которые в свете огня казались гранатовыми. Не дождавшись его ответа, Мила продолжила: — Просто сходи на его лекцию. Его специализация — недоказанные теории квантовой механики. Понимаешь, о чем я? Отабек сглотнул. Захлопнул зажигалку, погрузив все снова во тьму. Помахал листовкой. — Я возьму? — Конечно, — выдохнула Мила. Вдруг стало так холодно. — Почему ты все-таки три года потратила на то, чтобы выяснить, что с Юрой? — спросил Отабек, потирая ладонями плечи. Тело будто одеревенело все. Мила неожиданно поднялась на ноги, отряхнула джинсы и надела рюкзачок на спину. Не поворачиваясь, она спокойно и ровно произнесла: — Не одному тебе на него не наплевать.