Stadium Arcadium

"Всюду принципы невмешательства, Вместо золота плавят олово, Hо есть приятное обстоятельство: Я люблю тебя — это здорово. Это здорово" Карина курила, причем много — это Отабек понял, едва вошел в квартиру. По полу стелилось выстуженное, ледяное — питерские ночи в августе были холодными и пронзительно синими. Яркое цветение белых ночей начинало сходить на нет. Отабек и не заметил, как быстро это произошло. На кухне горел свет, и он, поборов желание поскорее проскользнуть в свою комнату, чтобы ничего не объяснять, потому что в голове после разговора с Милой и не осталось ничего, кроме белого шума, заглянул туда. Тетя сидела за обеденным столом, вытянув босые ноги на второй стул. У ее локтя, который она положила на столешницу, стояла недопитая кружка чая, явно остывшая, так как по уровню воды уже вычертилась линия по внутренней стенке посуды. У Карины были распущены волосы — ссыпались по плечам и груди плотным и тугим черным. — Привет, — тихо поздоровался Отабек, так и стоя в коридоре. Тетя подняла взгляд от стола, вскинула одну бровь. — Знаешь, я начинаю понимать, почему у меня нет детей. Более того, думаю, что оно и правильно, не надо мне, — сказала она. Пахло сигаретами. Балкон был приоткрыт. Отабек вздохнул, подошел к столу, сел на единственный оставшийся свободным стул. — Прости. Я очень виноват. Не хотел тебя пугать. Карина промолчала, взяла кружку, поднесла ее край к губам. Потом поморщилась и поставила ее назад. Отабек поднялся со своего места, проверил воду в чайнике, щелкнул его по кнопке на ручке. Кухню почти сразу заполнил мерный шум. Хоть что-то, кроме шелеста длинной прозрачной занавески по полу от сквозняка, и на том спасибо. Мила строго-настрого запретила говорить кому бы то ни было о том, что он знает. И главное — рассказывать Юре. "Если хочешь помочь ему, нужно сначала разобраться. Узнай он все — мы уже ничего не сможем сделать. Отабек, ты меня понял?", — говорила она, когда они вместе шли к Адмиралтейской. Он понимал. Понимал, что, даже если бы она не попросила, не смог бы объяснить всего ни тете, ни тем более Юре. Просто хотя бы из-за того, что это жуть ужасная, которая не укладывается в голове и того и гляди полезет оттуда, как перестоявшее в тепле тесто из кадки. Отабек под тишину молчания, которая, честно признаться, накручивала внутренности на кулак, заварил чай, разлил по кружкам. Есть не хотелось совершенно, а вот выпить чего-нибудь горячего точно стоило — может, хоть это даст шанс проглотить этот огромный ком, который так и стоял весь день в горле. Весь этот длинный и совершенно сумасшедший день. Наверное, лучше было бы моргнуть, сильно-сильно зажмуриться и проснуться в своей постели? Так советуют делать, когда тебе снится кошмар. Проснуться... И не знать Юру? Нет, лучше пусть кошмар. — Лола звонила, — сказала Карина, прижав ладонь к боку поставленной перед ней кружки. — Тебе она побоялась набирать, думая, что отвлечет от учебных дел. Вдруг ты в деканате или еще где. Конечно, почему бы тебе не быть там в восемь вечера? — Она отхлебнула чай, отбросила свободной рукой широкую прядь волос за плечо. — А мне пришлось соврать. Что у тебя все отлично и что я за несколько часов до ее звонка не слушала в трубке твой голос, который я даже не знаю, как описать. — Прости, — попросил Отабек. — А я ненавижу врать. Тем более твоей матери, — продолжила тетя. — Если позвонит отец, сам с ним будешь разговаривать. Именно мой старший братец и отучил меня от лжи, когда мы были детьми. Угрызения совести очень хорошо сочетаются с ощущением, что все содержимое твоей головы утром вытряхнули на оживленное шоссе, а вечером собрали остатки и вложили обратно. И теперь там непонятная мешанина, которая то ли болит, то ли уже реально ничего не чувствует. Хотя, казалось бы, может, хватит уже? — Прости, — в третий раз повторил Отабек, терпя боль в замерзших пальцах от горячей стенки кружки. — У меня был тяжелый день. Все навалилось. Переживал за поступление. Он ощутил удивление тети, даже не глядя на нее. Она села повыше, уперев пятки в край сиденья стула напротив. — Ты переживал? За поступление? А у кого-то были сомнения, что ты поступишь? — Ну... У меня? — Дурак, что ли? — совершенно по-детски спросила Карина. — Я даже мысли не допускала, что что-то не получится! Отабек только плечами пожал. Он тоже не допускал, но сейчас поступление было самым лучшим прикрытием, хоть и походило на попытку притянуть объяснение за уши. А что он скажет? Прости, тетя, меня тут немного мотает по текстурам реальностей, кстати, тебя там даже вроде как и нет? Здорово, правда? Стук, с которым Карина поставила кружку на стол, показался очень громким. Отабек перевел на нее взгляд, оторвавшись от созерцания столешницы. — Если бы я тебя не знала, я бы решила страшное — что ты влюбился и теперь передо мной разворачивается настоящая шекспировская драма, — сказала она, наклонив голову набок. — Но что-то, во-первых, для таких трагедий поздновато, а во-вторых, на тебя вообще не похоже. Хотя, если вдруг оно и так, любовь — прекрасное чувство и так далее. Отабек усмехнулся. — И это мне говоришь ты? — Ну-у-у, — протянула тетя, поводив пальцами по подбородку. — На самом деле это та еще напасть и к черту бы это все, но не говорить же такое нежной романтичной душе! — Тетя, перестань! — Сейчас в лоб получишь, — пообещала Карина, приподняв демонстративно со стола чайную ложечку. Отабек поднял обе руки в обезоруживающем жесте — сдаюсь. Хорошо, что к ней возвращалось чувство юмора. Карина опустила ноги со стула на пол, встала и помыла чашку. — Я иду спать, — сказала она, звякнув ей об сушилку. — Завтра утром позвонишь матери, или я приглашу ее в гости, хочешь? И не смотри на меня так. — Тетя подошла к сидящему Отабеку со спины и взглянула на него сверху вниз — пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть ее. — Доброй ночи. — Она наклонилась и коротко поцеловала его в лоб. — Спокойной ночи. Уже на выходе из кухни Карина остановилась и, не поворачиваясь, произнесла: — Думаешь, я тебе поверила? Отабек вздохнул. — Вот и я про то, — закончила тетя. — До завтра. Взгляд упал на ее сигареты на подоконнике рядом с приоткрытой створкой балкона. Мила была права. Хотелось курить. * * * Первое, что Отабек сделал, едва проснувшись утром, — это позвонил Миле. Та долго не отвечала, но под конец терпения и времени ожидания, отмеренного оператором, все же взяла трубку. — Я хочу кое-что проверить! — услышав приглушенное "да", выдал Отабек, не поздоровавшись. — И тебе доброе утро, Ланселот, — сонно сказала Мила. — Который час? — Не знаю, — честно ответил Отабек, отвел телефон от уха. — Девять тридцать. — Кошмар! Ты мне позвонил в такую рань, чтобы что-то там проверить? На самом деле Отабек готов был и в пять утра позвонить — как раз просыпался от очередного кошмара с лабиринтами. Зато было предостаточно времени подумать, пока не отключило снова совсем ненадолго. — Тебе Юра никогда не говорил, что не может тебе дозвониться? — спросил он. В трубке повисло молчание, потом что-то зашуршало. — Мне такое люди оттуда постоянно говорят, я же не могу там торчать вечно, — зевая, оповестила Мила. — Вот такая я неуловимая девушка. — Когда он позвонил мне накануне, он дозвонился. Меня... — Тихо, — вдруг резко перебили его. — Осторожнее с разговорами по телефону, лады? Говори хотя бы менее явно, сам понимаешь. Да, угрюмо подумал Отабек, а то вдруг меня потом посадят за несанкционированное проникновение на "изнанку" и неуплату там налогов. Что за чушь лезет в голову спросонья? — Думаешь, что, если он сам тебе позвонит, тебе... эм... придется взять трубку в любом случае? — завуалированно спросила Мила, не дождавшись от него ответа. — Да. Вроде того. Что, если я со своей стороны не могу этого сделать, а он — может? Что, если это что-то типа катализатора? — Хорошо, что такое не работает со мной. Это было бы как минимум неудобно. — Мила снова зевнула. — И чего ты от меня хочешь? — невнятно спросила она. — Можешь попросить его набрать меня сегодня в обед? Просто скажи, что у нас снова проблемы с телефоном, и я передал это через тебя. — Опять туда тащиться. Эх. Ладно. В обед — это во сколько? — Часа в два. * * * Это, наверное, очень странно — бродить по центру Петербурга в ожидании, когда на голову будто упадет мешок кирпичей, а в ушах снова раздастся это странное щелканье, как от затвора фотоаппарата. Странно и, возможно, глупо. Отабек чувствовал себя животным, попавшим в капкан и отгрызающим по одной все лапы, кроме той, что находится в железной зубастой пасти. Но у него была причина. И в том, что эта причина того стоит, он не сомневался. Он приехал намного раньше двух, чтобы немного походить по улицам и утихомирить теснившиеся в голове мысли. Он уже начал привыкать к этому клубку змей внутри своего черепа, которые не давали ни нормально спать, ни трезво мыслить. Но собраться было необходимо, и прогулка помогала. Что-то во всей этой истории, рассказанной Милой, не складывалось, и Отабек примерно представлял, что именно. Если Настя, случайно пробив истончение между набором вероятностей, создала новую ветку развития, то, значит, исходные данные должны были совпадать. Но Зеркалка так сильно — а теперь это было особенно заметно — отличалась от их реальности, что это было огромным противоречием. Значит ли это, что она попала все же в существовавшее до ее вторжения бытие? Что тогда было причиной создания этого перевернутого, неправильного, удивительно негармоничного мира? "Правильный" мир вдруг качнулся и будто поехал вниз, как лифт. Отабек резко остановился, чувствуя, как уже привычно — если к такому вообще можно привыкнуть — начинает раскалываться голова. Щелк-щелк-щелк. Он едва успел достать из кармана пачку бумажных платков и вытащить сразу три, прежде чем из носа снова полило. Глаза заболели так, словно он не спал неделю. Зажимая нос ладонью с целым слоем салфеток, он вытащил из кармана телефон как раз в тот момент, когда он зазвонил, высветив на экране: "Юра". Отабек и представить себе до этого не мог ситуацию, в которой будет так радоваться чему-то, когда во рту солоно от крови. Сработало. Узнав, что Отабек недалеко от его дома — конечно, недалеко, потому что, если прервать звонок, неизвестно, куда он придет, пока доедет на метро или даже добежит опять пешком, — Юра позвал к себе. Кровь остановилась, Отабек быстро вытер лицо теперь уже влажными салфетками — и так до тех пор, пока не убедился, что следов вообще не осталось, хотя все равно смотрел на себя в каждую витрину, в каждое отражение в чужом окне, чтобы не напугать снова, не заставить думать что-нибудь страшное, а главное — неправильное. — Может, это у тебя проблема с оператором, а не у меня? — фыркнул в трубку Юра. — Я подам на них в суд, — согласился Отабек, внимательно разглядывая по пути уже исхоженную за все это время улицу. Заметил, что вдоль тротуара стояли совсем другие фонари: с круглыми, как глубокие миски, плафонами. И как он раньше не заметил? Хотя уличное освещение он, конечно, меньше всего рассматривал. — Ладно. Ты через сколько будешь? — А я почти на месте. Купить что-нибудь? — Да нет. Давай, я пока Лёпу намажу, а то она опять устроит бунт. Ты ей прям в душу запал. — Погоди-погоди, я почти у парадной уже, — быстро сказал Отабек, мысленно радуясь, что там нет домофона ни в одной из вероятностей. Повисло молчание. — Ты опять? — медленно спросил Юра. — Что... — Можешь уже дверь открывать. — Отабек отвел телефон от лица, выдохнул, глубоко вдохнул носом. Отлично — на четвертый этаж за три с половиной слова, никакого секундомера не нужно. Почему, раз он болтается по реальностям, у него нет способности телепортироваться? Дверь в общий коридор открылась, но впустил его не Юра, а Николай. Отабек взглянул на смартфон, снова приложил его к уху. Слышно было только какой-то шум и приглушенные ругательства. — Отабек, привет! — Дедушка Юры отступил в сторону, придерживая дверь и давая пройти. — Юрка там кошку ловит, совсем с ума сошла, дура. Отабек поздоровался с ним за руку. — Здравствуйте. Что случилось? Николай махнул рукой, развернулся и направился по коридору к квартире, объясняя на ходу: — Только Юрка пошел дверь открывать, так она как начала орать и бегать кругами, еле поймал он ее. Сейчас подерет всего, только руки зажили! Уже проходя в квартиру, Отабек не смог не посмотреть на дверь соседки Марты. По позвоночнику прошелся неприятный холодок. И как Мила могла к такому привыкнуть? — Проходи. Чай заварю, — сказал Николай и прошаркал на кухню. Отабек только в этот момент понял, что так и держал телефон у уха. Сбросил вызов, разулся. Юра вышел в прихожую из зала, потирая ладонью предплечье. — Зараза, — прошипел он. — Под диван пришлось за ней лазить. Волосы всклокоченные, свежие царапины от кошачьих когтей на руке, на черной футболке внизу бледное и неровное пятно от пыли. Отабек улыбнулся, глядя на Юру. Подошел ближе, обнял крепко, слыша, как на кухне гремит посуда. Юра усмехнулся, наклонил голову, уткнулся лбом в плечо. Отабек поцеловал быстро волосы, висок, щеку и шею — щекотно, Юра издал смешной звук. Тихо. Наконец-то внутри стало долгожданно тихо и тепло. — Ты меня как будто неделю не видел, — сказал он. Я тебя всю жизнь не видел, подумал Отабек, но вслух этого произносить не стал. Притиснул к себе покрепче на мгновение и отпустил. Дедушка суетился на кухне, быстро передвигаясь от стола к раковине, оттуда к шипящему чайнику и снова к столу. Пахло мятой. — С дачи привез, — сказал он, заметив взгляд Отабека, когда они вошли, и потряс рукой с зажатыми в ней зелеными листьями. — Такой запах! Нина очень любила чай с мятой. — Бабушка, — тихо прокомментировал Юра, доставая из шкафчика чашки. — Я ее не знал, она умерла незадолго до моего рождения. — Не дождалась, моя хорошая, — покачал головой Николай. — Настенька вся в нее. Юра кивнул, открыл кран, сунул руку под струю воды. Подаренные Лёпой царапины покраснели и припухли по краям. — Отдал бы ты эту кошку уже, бешеная какая-то, — сказал дедушка, покосившись на него. — Да нормальная она, испугалась чего-то. Выздоровеет — отдам, если пристрою. — Потя поспокойнее был. Хороший кот, жалко так. Отабек, до этого примостившийся у окна, опираясь на деревянный подоконник, чтобы не мешать домашней суете, едва не выронил телефон, который так и держал в руке. — Пётя, деда! — поправил Юра. — Пётя? — спросил Отабек. Юра убрал волосы от лица, стащил резинку с запястья и двумя движениями забрал пряди в хвост. — Кот мой. Не из приемышей, а правда мой. Ну, был... — запнулся он, так и замерев с поднятыми к затылку руками. — Не знаю, куда подевался, я весь район обошел. Не мог он уйти так просто. — У соседей спрашивал? — осторожно уточнил Отабек. Юра уронил руки вдоль тела, поморщился, глядя в сторону. — По три раза. Всех заколебал. Никто не видел. Месяц уже как. Спасибо, госпожа вселенная, долбанутая на голову, за очередное испытание, подумал Отабек, видя, каким потерянным и грустным был его взгляд. Знать, где Пётя на самом деле, и не иметь никакой возможности сказать, потому что непонятно даже, поможет ли это самое знание. Как кот вообще туда попал, к той Марте? — Ну-ну. — Дедушка подошел к Юре, обнял коротко за шею и чмокнул в висок. — Сейчас пирожки будем делать. Это жизнь, Юрочка, — с этими словами он вышел с кухни, тяжко вздохнув. Юра так и остался стоять у раковины. — Да ебал я эту жизнь, — еле слышно произнес он. Отабек не знал, что на это ответить. Все и без того казалось абсурдным и будто происходящим в каком-то сне или фильме с особо изощренными сценаристами, где каждый новый поворот на самом деле уводил все глубже и глубже. И уже неизвестно, чем это вообще может закончиться. Хлопнула дверца холодильника. Юра вытащил баночку с кошачьим кормом, повертел в руках, глянул на крышку. — Блин, без открывашки. Сейчас Лёпу покормлю и будем чай пить, как раз заварится, — сказал он Отабеку, доставая обычный и консервный ножи из ящичка рядом с плитой. Мысли ворочались в голове медленно. Все они были, как движения под водой — тягучими и заторможенными. После того, как что-то происходит, порой задаешься вопросом — почему я не поступил иначе? Почему не подумал заранее? Почему не предотвратил, не заставил эту самую гребаную реальность идти другим путем? Но это все случается потом. Отабек шага не успел сделать, рта открыть, как из глубины квартиры послышался голос Николая: — Юрочка, глянь, мука у нас осталась? Юра, подковыривавший ножом зазубренные края жестяной крышки, повернул голову к двери. Баночка проскользила по столешнице — мокрой из-за попавшей на нее воды, — нож соскочил с противным лязгом, проморозившим до нутра. — Бля! — Юра кинул нож на стол, подставил под руку, с которой на стол закапало густым алым, ладонь. Открывашка для консервов с деревянной ручкой съехала со стойки и свалилась на пол. В дверях появился Николай. Юра молниеносно спрятал порезанную руку за спину. Отабек со своего места с ужасом смотрел на то, как из глубокой раны на его указательном пальце продолжает течь кровь. — Что за шум? Случилось чего? — спросил дедушка, натягивая на себя жилетку с короткими рукавами. Юра помотал головой. Присел, не убирая руки из-за спины, второй, здоровой, поднял с пола консервный нож, кинул обратно на стойку. Ему явно было очень больно — Отабек заметил, как дрожат пальцы. — Уронил просто. Николай нахмурился. — Так мука есть? Отабек видел Юру только со спины. С края ладони, которую он держал, крепко прижав пальцы друг к другу, блестела алая дорожка. Еще немного — и закапает на пол. И дедушка заметит, а все это было явно ради того, чтобы он остался не в курсе. — Нет. Давай я схожу, — выдавил Юра. — Да не надо, я все равно в магазин, — сказал Николай. — Сейчас приду, ребятки. Юрка, чай-то налей, заварился уже. Юра переступил с ноги на ногу, прикрывая боком бурые разводы на столешнице. Отабек незаметно достал из заднего кармана упаковку платков, вытащил снова сразу несколько, медленно подошел к нему со спины и потянулся свободной рукой за стоявшей у плиты чашкой, вторую осторожно подкладывая Юре под окровавленную ладонь. — Помогу с чаем, — сказал он, глядя на Николая. Дедушка кивнул и удалился в прихожую. Юра выдохнул. Отабек чуть плотнее обхватил его руку снизу. Через полминуты, которые показались часом, хлопнула входная дверь. — Ай, блядь! — Юра зажмурился, сделал несколько шагов в сторону и рухнул на стул, обхватив здоровой рукой палец прямо под раной. Кровь не останавливалась и даже не собиралась. Отабек достал еще салфетки, сложил в несколько слоев, сел перед ним на корточки, обернул получившуюся ленту вокруг пальца. — Прижми и подержи, — сказал он, глядя на то, как медленно расползается красное по белому. — Погоди, я сам сейчас обработаю, сядь, — сказал Юра, пытаясь подняться на ноги. Отабек не пустил, придержав за плечи. Покачал головой. Внутри с таким же упорством разрасталась тупая и беспомощная злость. И ее становилось больше и больше, пока он ходил в ванную к уже знакомому шкафчику с аптечкой, доставал бинты, пластырь и перекись. Внутри все сводило и сжимало, у самого горла будто кипяток плескался, обжигая. Если он с этим со всем ничего не сделает, он себя возненавидит. И мир заодно. Теперь Отабек хорошо понимал персонажей фильмов, которые от отчаяния выбегают на улицу и орут в тупое и молчаливое небо "Что тебе надо, черт возьми?!". Когда он вернулся на кухню, Юра сидел, уткнувшись лбом в стол и вытянув перед собой обе руки. Отабек молча сел на стул рядом, осторожно подтянул поближе левую, убрал уже отсыревшую и тяжелую от впитавшейся крови ленту салфеток с его указательного пальца. Вот черт, как же глубоко. Так и до кости пробить было можно. Перекись пенилась. Было так тихо, что слышно было, как лопаются мелкие бело-розовые пузырьки поверх раны. — Сильно больно? — задал тупой вопрос Отабек, хотя прекрасно знал ответ. — Нет, — отозвался Юра куда-то под стол. Отабек вытер кровь с кожи вокруг: с пальцев, с ладони, потеки с тыльной стороны, которые уже засыхали и темнели. Перевязал осторожно, но плотно, закрепил бинт пластырем, чтобы не сваливался. Пальцы бинтовать тяжелее всего — все с них слетает, как колпачок, а затягивать совсем туго нельзя. Вымыл руки, вернулся, осторожно погладил Юру по волосам. — Ну ты чего? — Извини, — отозвался Юра. Отабек замер, так и оставив ладонь на его затылке. — Что? Ты извиняешься за то, что порезался? — Ты свое лицо видел? — вопросом на вопрос ответил Юра, подняв голову и устроив подбородок на предплечье здоровой руки. Отабек вздохнул, потер лоб ладонью. — Прости. Я не на тебя, просто... — Вот, — перебил его Юра. — А со мной так всегда. Теперь понимаешь? — Не будет так всегда. — Хах! — Юра усмехнулся и отвел взгляд в сторону — на вазу, которая так и стояла на столе, но на этот раз пустая. — Было, есть и будет. — Нет! — Поспорим? — Юр... Юра встал, обошел его и направился к раковине. Принялся оттирать стойку. Отабек подошел следом, уже не понимая, что чувствует. Мешанина какая-то, разбитый витраж, и, какой осколок ни возьми, это будет либо вина, либо тупая злость, когда даже неясно, на что злиться. Судьбе так-то глубоко насрать на то, что ты на нее бесишься. — Дай мне время, — попросил Отабек, обняв Юру сбоку и вжавшись носом в его волосы над виском. — И не прячь никогда это все от меня, как сегодня от дедушки. — Буду. Упрямство. Если бы у Юры получилось все в спорте, тут бы весь дом был завешан медалями. Отабек в этом даже не сомневался. С таким-то характером. — Я тебе дам "буду", — усмехнулся он. — Если вы все думаете, что я... — заговорил Юра, но его прервал хлопок входной двери. — Юрочка, я дома! Отабек встал перед Юрой, взял его за плечи, встретил яркий, упрямый взгляд. — Ты был в Зеленогорске? — Это твой коронный ход на случай важных переговоров? — Так был? Юра покачал головой. — Я знал, что ты не захочешь ехать на машине, так что предлагаю электричку. Всего на один день. Палатка или комната на ночь — выбирай сам. Дай мне побыть с тобой подольше, думал Отабек, глядя на выражение замешательства на чужом лице. Мы свихнемся, если каждый день будет вот так. По крайней мере я — точно. Через Милу или даже как-то иначе, но каждый раз... может, если не расставаться, не расходиться — хотя бы на сутки все будет в порядке? * * * Отабек был в Зеленогорске лишь один раз, и тот был довольно давно — с компанией питерских знакомых еще лет в восемнадцать. Эти самые знакомые, наверное, уже прокляли его всеми мыслимыми и немыслимыми словами — и было, наверное, за что, — он ни разу и не позвонил никому из них после того, как приехал в Петербург учиться. Как-то закрутилось все. И на вопрос "как дела?" не ответишь так, чтобы не наврать с три короба. Даже классическое "нормально", у которого в подобном разговоре с реальным "нормально" столько же общего, сколько у велосипеда с дирижаблем, будет ложью. Да, все окей, кстати, вы не знаете, что делать, если живешь на два мира сразу? Не знаете? Странно, я думал, все знают. Самоирония тоже не спасала. От нее все становилось еще хуже. Но сейчас было хорошо. Этакое временное перемирие между обозленным, ощетинившимся миром, у которого вышла накладочка с текстурами, и двумя людьми, которые ни черта не знали, что с этой накладочкой делать. Как животные, которые во время засухи встречаются на водопое и не нападают друг на друга, потому что есть что-то поважнее. Вдоль всего Приморского шоссе тянулись высокие, голые стволы сосен, которые царапали небо пушистыми зелеными лапами, росшими лишь на самых верхушках. Весь день стояла совершенно не свойственная Питеру погода: ярко и горячо светило солнце, дул несильный, хотя все равно свежий ветер, гоняя по Финскому заливу ленивые волны. Юра, захотевший по приезду попробовать рукой воду, пока они шли вдоль пляжа, дважды промахнулся, так как вода от очередного пенившегося гребешка не докатилась до протянутой ладони, а на третий промочил кеды насквозь, когда волна вдруг выбросилась на песок дальше влажной линии. От идеи палаток все же отказались, так как Юра с совершенно серьезным лицом сказал, что с ним внутри палатку сдует ветром или ее сожрет медведь. На вопрос Отабека, откуда в курортной части Питера медведи, он только плечами пожал: "сбежит из зоопарка или его притащат инопланетяне — я свое везение знаю". И умудрился раза с третьего нагуглить в летнюю субботу при такой хорошей погоде комнату, которую сдавала хозяйка большого дома прямо на побережье. Та даже оказалась свободной — люди, забронировавшие ее утром, приехать не смогли. Отабек хотел сам расплатиться за съем — нашлось, наконец, применение отложенным еще с Алматы деньгам, — но спорить с Юрой — проще было пробить лбом кирпичную кладку. Когда в голову пришло это сравнение, Отабек подумал, что это иронично. А еще не смешно ни хрена, если вспомнить его кошмары, которые снились теперь уже каждую ночь без исключения. Они полдня провели перед отъездом с дедом Николаем, от которого Юра виртуозно прятал забинтованный палец под белыми медицинскими перчатками — якобы, чтобы не занести заразу в царапины, оставленные Лёпой. Бинт все равно просвечивал, следы от кошачьих когтей были выше на предплечье, но дедушка то ли не стал вдаваться в подробности, то ли правда поверил. Пока они все вместе готовили пирожки — фирменное блюдо Николая, — Отабек с удовольствием слушал его рассказы о юности, бабушке Нине, которую тот безумно любил, и матери Юры. Если бы можно было вот так просто проводить время с этой семьей, с Юрой... Уже вечерело, когда они выбрались на песок к заливу. Из воды то тут, то там торчали большие валуны — и так метров на двадцать от берега. Отабек сомневался, что тут вообще есть глубокие места, чтобы поплавать. Когда солнце окрасилось в красный, а со стороны залива усилился ветер, люди начали собираться домой, а потому пляж постепенно пустел. Вода же теперь казалась куда теплее, чем сам воздух. Юра медленно шел рядом в плавках и белой футболке по бедра в воде. Волосы он забрал в хвост, но челка туда все равно не дотягивалась, и ее нещадно трепало ветром, заставляя его жмуриться и придерживать ее рукой, чтобы не хлестала по лицу. У Отабека получилось уговорить себя не дергать его постоянно, не держать и не караулить, как будто вот-вот должно было произойти что-то плохое. Это уже превращалось в какую-то манию. Так недалеко поверить, что они все — просто большая секта по самовнушению. Может, если не думать об этом, ничего и не случится? Да, отрицать очевидное было глупо, но все же — сколько можно напоминать человеку о том, о чем он и так знает лучше тебя? — Я тебя, кстати, не нашел во Вконтакте, — сказал вдруг Юра, перекрикивая ветер. Отабек обошел большой камень, торчавший из воды, как маленькая скала, подошел к нему ближе. — Ссылка не сработала? — Неа. Вообще не открылась. Фигня какая-то. — Значит, будешь мне звонить. И я буду — через Милу, — стараясь звучать буднично, сказал Отабек. — Мила... — Юра дернул ногой, будто пинал футбольный мяч, разбрызгивая воду. — Тоже вступил в их прекрасный клуб? — О чем ты? — нахмурился Отабек, замедляя шаг. Они и так уже ушли далеко-далеко от берега, а глубиной и не пахло. Становилось прохладно. Нужно было сделать, как Юра, и оставить на себе сверху футболку. Хотя вода, вроде, теплая. — Я уже пытался тебе сказать дома, но дедушка пришел. Вы правда считаете, что я совсем идиот? Юра остановился. Отабек прошел чуть дальше, потом, заметив, что тот за ним не идет, вернулся. — О чем ты? И кто — вы? — Ты. Мила. Витя. И кто там у вас еще, я не знаю. Маму мою можете туда же вписать, она заочно с вами, — раздраженно выпалил Юра. Этого следовало ожидать. Засосало под ложечкой. Отабек к этому разговору вообще не готовился. Да и можно ли было это сделать? — Ты мне не можешь дозвониться. Я иногда не могу дозвониться Миле — мне говорят, что такого номера нет. Витя с заговорщическим видом шлет письма за бугор, где меня, наверное, рассматривают, как научный эксперимент. А я сам — ходячая катастрофа, потому что мир меня ну просто не переваривает. А еще знаешь, — Юра облизнул губы, выставил перед собой руку, когда Отабек попытался ему возразить, — мать мне тоже кое-что рассказывала. Когда она меня рожала, у нее даже роды принимал не тот врач, который должен был, потому что ей сказали, что людей с такой фамилией в клинике нет. И таких историй у нее масса — и все прямо перед моим появлением на этот ебаный свет. Ты, может, удивишься, но я даже на минутку хотел поверить той гадалке, которая несла хуйню про храм в Мексике. Это было бы хоть какое-то объяснение! Отабек тяжело выдохнул, покачал головой. Да, это было опрометчиво и откровенно глупо — думать, что они с Милой вдвоем такие умные, до всего догадались, все распутали. Мила еще ладно — она с этим связана и не первый год. Но он же додумался, он же понял, что здесь что-то не так. И это было верхом идиотизма думать, что Юра за всю свою жизнь ничего не заподозрил. — Юр, я просто хочу во всем разобраться. Чтобы это прекратилось, понимаешь? — сказал он, взяв его правую руку в свою. Кончики чужих пальцев были непривычно ледяными. — Может, тогда меня стоит посвящать во все это? А не делать за спиной, как будто это меня вообще не касается? — резко спросил Юра, потом добавил уже тише: — И чего вам не живется спокойно? — Происходят... странные вещи. — Отабеку казалось, что слово подобрано совершенно неправильное. Это не "странные" вещи. Странные вещи — это когда свет выключают только у тебя, а у соседей — нет. И так во всем доме. И то это объясняется обычно выбитыми пробками. Тут же — пиздец. И по-другому как-то не назовешь. — И, конечно, я не смогу жить спокойно, — выделил он слова Юры, — когда такое происходит с тобой. Я уже попросил тебя дать мне время. Когда я что-то выясню, я все тебе расскажу. — А уже есть, что рассказывать? И как ты собираешься это выяснять? У тибетских монахов? — Если понадобится, буду и у монахов! — громче, чем того требовал шум ветра, ответил Отабек. Вздохнул, сжал Юрину ладонь. — У кого угодно буду выяснять. И выясню, — сказал он тише. — Верь мне, ладно? — Зачем тебе это? — Взгляд Юры метался по его лицу, словно в поисках ответов в мимике, а не в словах. Словам такие люди вообще редко верят. — Потому что ты мне дорог, Юр, — посмотрев ему в глаза, ответил Отабек. — Этой причины недостаточно? Юра выдохнул, высвободил руку из его пальцев и, сделав два широких шага назад, сел на камень. Заходящее солнце ложилось на его волосы красным золотом. — Наверное, достаточно, — сказал он, глядя на то, как волны разбиваются об основание камня и его ноги. — А сегодня мы отдыхаем, ясно? От всего. И ничего не случится. Просто не думай об этом, ладно? — встав рядом, попросил Отабек. — Лад... Ты чего творишь?! Решив, что вода все-таки более чем теплая для питерского лета, Отабек обнял Юру и стащил с камня в воду, подняв в алеющий от заката воздух искры брызг. Уснуть ночью не удалось. И мешал этому не неудобный деревянный бортик между двумя сдвинутыми односпальными кроватями, несмотря на который оба все равно лежали посередине, ближе друг другу, а скорее снова накативший страх, который стал удушающим, едва за окном окончательно стемнело. Отабек долго целовал Юру: губы, шею, впалый живот, бедра. Обнимал, понимая, что этого всегда будет мало, потому что утро все равно придет, а решения так и не было. Слушал приглушенные руками и подушкой стоны, и сам сходя с ума от всего: голоса, запаха, дыхания, тела. Души, в конце концов, которая почему-то оказалась в этих сумасшедший мирах так далеко от его собственной. Когда за окном забрезжил рассвет, и его полупрозрачные сизые сумерки пробрались в комнату, Отабек так и лежал, подложив руку под голову и глядя на уснувшего Юру рядом. Хотелось дотронуться, погладить теплую кожу, волосы, пока это еще было можно, но он просто смотрел. Смотрел и понимал — если у них не получится что-то придумать, он потеряет все. И если для ответов нужны монахи Тибета или ученый-физик из Японии, так тому и быть.