Stadium Arcadium

"君の夢が横で外れても 僕は歌い 橋をかけよう だからサイレンス 鳴らすためと" [1] [1] "Даже если твои мечты не сбылись, прошли мимо тебя, Я спою тебе, когда буду идти по мосту навстречу, Я даже тишину заставлю звучать и звенеть..." ----------------------

"Нынче ночью я приходил к тебе, но тебя не было дома, и дома твоего не было в городе, и города не было нигде на Земле." © Бесик Харанаули

Мила ругалась так, что Отабек сделал себе пометку выписать пару выражений на случай особо важных переговоров, в которых нужно будет сравнять собеседника с землей. Девушка ходила из угла в угол, размахивая руками и угрожая сбить с маленькой барной стойки, торчавшей из стены, как не до конца забитый гвоздь, собственный ноутбук. — Сутки! Сраные сутки! Ты совсем меры не знаешь? — рухнув, наконец, на высокий стул, спросила Мила. — Чего я не знаю, так это как обращаться со всей этой хренью, — отозвался Отабек, у которого уже начинала опять раскалываться голова. На самом деле она болела все время. Периодически тупая, выматывающая боль немного утихала, чтобы разгореться в полную силу среди ночи, вытаскивая из липкого, муторного сна. Мила наклонила голову, накрывая ее руками и вцепляясь пальцами в распущенные львиные пряди. — Да даже я так не делаю! Тебе еще раз напомнить, что происходит с тобой в этот момент здесь? — глухо пробубнила она. — Остается тень, — вздохнул Отабек. Девушка приподняла голову и посмотрела на него исподлобья. — У тени аналогичный эмоциональный диапазон, как у полиэтиленового пакета... — Интересное сравнение. — Слушай! Ты если бы кого из знакомых встретил здесь, пока сам был там целые сутки, тебя могли с удовольствием сдать в дурку. Ладно, может, решили бы, что ты обдолбанный, но оно тебе надо? Вот лишняя жопа сейчас — нужна она тебе?! — Не ори. — Отабек поморщился и потер виски. — Давно так? — тише спросила Мила, мотнув головой. — Уже неделю. С того дня. Мила повозила ладонями по стойке, постучала ногтем по крышке ноутбука, подковырнув наклейку с каким-то аниме-персонажем. В ее маленькой студии на окраине Питера Отабек был впервые. Все ее убранство составляли лишь односпальная кровать, торчащая прямо из стенки каменная столешница-стойка, отделявшая кухню от самой комнаты, длинный зеркальный шкаф, из-за дверцы которого выглядывал бирюзовый угол то ли платья, то ли юбки, и компьютерный стол, которым Мила пользовалась, только чтобы складировать косметику. Все стены были завешаны рисунками и постерами настолько, что узор обоев оставался загадкой. За окном моросило. Питер становился монохромным серым. — Как он? — спросил Отабек, прервав затянувшееся молчание. — Мрачнее тучи. А ты чего ожидал? — Васильковый взгляд Милы стал ледяным. — Это Плисецкий. Если ему не давать ответы, которые он хочет, он звереет и бесится. — Он имеет право знать. Мила вскинула брови и подалась вперед. — Да ты что? И что ты предлагаешь ему сказать? Что он живет не там, где все мы? Что, кроме Витечки, все его друзья находятся в другой ветке реальности? Чтобы у него все мысли зациклились только на этом, как у тебя сейчас, и он вообще слетел с катушек? Молодец, ничего поумнее в твою голову прийти и не могло. — Она резко оттолкнулась руками от стойки и поднялась на ноги. Отабек отвел взгляд и посмотрел за окно, где город бушевал стихийным бедствием. Такое, может, только в Петербурге происходит? Есть смерчи, цунами, землетрясения и извержения вулканов, но лишь в Питере еще одной катастрофой можно дописать состояние, когда собственный город топит тебя в безысходности и тоске. Рядом вздохнули. На плечи мягко опустились холодные ладони. — Знаешь, что я пообещала себе, когда начала путешествовать вот так по этим псевдомирам? — тихо спросила Мила. Отабек вопросительно хмыкнул, наблюдая за тем, как ветер мотает из стороны в сторону пакет прямо напротив окон девятого этажа. — Что никогда, ни за что, ни при каких условиях не влюблюсь ни в кого, кто находится на другой траектории. Из солнечного сплетения разошлось в стороны болезненным и тугим. — Если бы не та случайность, мы с ним находились бы на одной траектории, — сказал Отабек, опуская голову. Мила сжала его плечи пальцами. — Может, именно поэтому тебе дали шанс это исправить, — задумчиво произнесла она. — Так у тебя получилось? — Что? — Не влюбиться. За спиной хмыкнули. По загривку от этого звука рассыпались маленькие щекотные искры. — Конечно, нет. * * * Интернет знал о Юри Кацуки все, кроме того, что нужно было Отабеку. В свои тридцать этот человек уже объездил почти всю Европу и половину Америки, выступая с докладами и лекциями на международных конференциях и в лучших ВУЗах. Он переворачивал с ног на голову известную в квантовой механике многомировую интерпретацию, теория которой была выдвинута еще в середине двадцатого века, заявляя, что главная ее ошибка — считать, что бесчисленное количество состояний может быть только у частиц. На его лекциях часто разгорались такие споры, что огромная аудитория превращалась в бешеную толпу, орущую, как на митинге. Некоторые ученые считали его шарлатаном, который не может подкрепить свои теории нормальным доказательством. Другие же говорили о нем как о светиле науки и герое эпохи, который вскоре должен был переписать начисто все современные знания о мире. Отабек вскоре перестал удивляться тому, что ничего о нем не знал до слов Милы. В его университете придерживались настолько классических теорий, что допустить к изучению подобные истины просто не могли. Теорию они проходили, но всего пару занятий. Сам же он тоже избегал недоказанных предположений, считая это частью лженауки. Как же все может измениться за какие-то пару месяцев... — Кажется, в России ему надо выступать с охраной, — задумчиво произнес Отабек, проматывая видеозапись одной из лекций, где аудитория за каждые прокрученные десять минут все больше превращалась в хаос. Пётя зевнул с забавным звуком, облизал несколько раз нос. Отабек посмотрел на него и, усмехнувшись, убрал с его морды прилипший клок шерсти. Я прямо-таки коллекционирую то, что принадлежит тебе, подумал он, поглаживая сидящего на столе кота. Тот тянулся к руке и принюхивался к браслету Юры, тыкаясь носом в аметист. — Скучаешь по нему? Я тоже... Пётя чихнул. Отабек убрал ладонь, посмотрел на свое запястье. Он забрал кота у Марты на следующий день после поездки с Юрой в Зеленогорск. Та была так счастлива, что собрала целый пакет с банками варенья, среди которых Отабек уже дома с удивлением обнаружил одну с чем-то солнечно-желтым, похожим на мед. Оказалось, что это варенье из одуванчиков. Карина обрадовалась сладкому и быстро подружилась с Пётей, хотя в первый вечер, увидев нового жильца, обещала отправить племянника жить под Дворцовый мост. Кот от Отабека не отходил. Постоянно ластился к ногам, запрыгивал на колени, лез на плечо, чтобы ткнуться в шею и так уснуть, оставлял на одежде кучу шерсти, из-за чего приходилось теперь всегда убирать ее в шкаф, а не бросать на кровать или компьютерный стул. Хотя одну футболку Отабек ему все же подарил — ту, в которой он был, когда последний раз виделся с Юрой. И Пётя спал, либо завернувшись в нее, либо на Отабеке. Другого было не дано. И скучали они оба. В целом мире были лишь они — человек и кот, — кто разделял эту тоску на двоих. Отабек перепробовал все. И больше ничего не работало. Ни звонки от Юры, ни его собственные попытки сосредоточиться, сходить куда-то, где они были вдвоем, или к дому Плисецких — полный ноль. Мила была на той стороне лишь дважды за две недели: первый раз — чтобы попросить Юру позвонить Отабеку — безрезультатно; второй — чтобы сказать ему, что Отабек уехал домой до начала учебы. Ни написать. Ни позвонить. Ни услышать голос. Оставалось лишь ждать сентября. Наверное, Отабек был единственным, кто жаждал начала учебного года и конца лета больше, чем этого жаждет старшеклассница, купившая на линейку новое платье. О том, что творилось теперь в голове у Юры, Отабек даже думать боялся. Тот же должен понимать, что он не уехал бы вот так, не попрощавшись, ничего не объяснив. Мила сначала успокаивала, потом злилась и ругалась, когда Отабек звонил ей среди ночи с очередной безумной идеей. Пётя растянулся на клавиатуре ноутбука пушистой сарделькой, зажав боком морды букву "Ё". Отабек тупо сидел и смотрел, как она заполняет собой всю поисковую строку, пока компьютер жалобно не пиликнул, оповещая о залипшей кнопке. — Прекрати, — сказал он, пытаясь сдвинуть тушку кота в сторону. Тот лениво перетек на стол, задев еще ряд клавиш и в результате скинув мышку. Она с щелчком рухнула на пол. Отабек чертыхнулся и полез за ней. Когда выпрямлялся, больно ударился затылком о край столешницы. Он редко выходил из себя, но сейчас выбешивало буквально все: и новая порция жгучей, обидной боли, которая разошлась от ушиба к вискам, и без того нывшим, и плюющийся нескончаемым дождем Петербург, и гребаный ноутбук, вырубивший за каким-то чертом браузер. Вишенкой на торте оказалось то, что мышка решила перестать работать после полета под стол. Пётя муркнул что-то на своем и ткнулся в предплечье. Отабек устало прикрыл глаза, потом зажал сочетание клавиш, вызывая обратно браузер. Тот предложил восстановить вкладки. — Ну-ка, а это еще что? — Отабек подался вперед на компьютерном кресле, скрипнув им на всю комнату. С прогрузившейся странички на него смотрели уже знакомые глаза профессора Кацуки. Он держал в руке лазерную указку, но не было видно, на что он ее направил — в обзор камеры это не попало. Ощущение, что снимок сделал кто-то из студентов во время очередной лекции. Недлинный свободный рукав рубашки сполз выше локтя, обнажая на внутренней стороне руки какой-то рисунок. Отабек сохранил фотографию, открыл в редакторе, приблизил. Татуировка. Белая сова, которая смотрелась призраком на этой матовой коже, нанесенная белесыми чернилами. И только глаза птицы были красными, как кровавые рубины. — Кажется, нам есть о чем поговорить с этим профессором, согласен? — выдохнул Отабек и, не глядя, потрепал притихшего Пётю по холке. * * * — Эй! Э-э-эй! Отабек вздрогнул, когда предплечья коснулись чьи-то пальцы. Повернул голову. Он даже не заметил, как к нему кто-то подошел — в аудитории было столько народу, что сидели даже между рядами — прямо на ступеньках, покрытых выцветшим и исшарканным линолеумом. Сам он пристроился ровно напротив кафедры, подложив под задницу рюкзак и прислонившись спиной к перегородке первого ряда. — Подвинься чуток, — шепнул парень, который притирался сбоку, пытаясь втиснуться между краем ступеньки и Отабеком. — Мест нет больше! — Ты бы еще через полчаса пришел, — раздраженно сказал он, но подвинулся, насколько это было возможно. В аудитории становилось душно. Еще и от новоприбывшего сразу пахнуло парфюмом. Профессор Кацуки уже минут двадцать как начал лекцию, а люди все приходили и приходили, втискиваясь в помещение, которое просто физически не могло вобрать в себя столько народу. Петербург же был в своем репертуаре — с самого утра шел настоящий ливень, и студенты приходили либо сами мокрые, либо с зонтами, с которых капало на пол. Вскоре весь путь от двери до двух проходов вверх по рядам оказался залит водой. Сосед Отабека помял в руках намокшие светлые-светлые, почти белесые волосы, перебрал их пальцами. — Ты английский знаешь? — спросил он тихо, продолжая мучить свою прическу. — Да. Дай послушать, — сказал Отабек. — О! А я только писать на нем нормально могу. А тут еще японский акцент, мама дорогая. Меня сюда товарищ позвал, а сам не пришел, редиска, — продолжил, словно не слыша его, незнакомец. Отабек хотел было более ясно выразить свое желание послушать лекцию молча, хотя профессор и не говорил ничего — чертил линии на доске, подписывая каждую значками и сокращениями, но его перебил громкий шепот с первого ряда позади них. — Витек! Витек, балда! Вышеназванному прилетело по затылку ладонью. Через ряд перевешивался парень с черными зализанными назад волосами и такими синяками под глазами, что даже Отабек решил, что он сам лучше выглядит после месяца бессонных ночей. — Гоша! — прошипели рядом. — Какого хрена не подождал? — А сколько можно собираться, принцесса? Говорил тебе, приходи за час! — Первый ряд! — позвал вдруг очень звонким голосом профессор, и Отабек перевел на него взгляд. — Точнее, нулевой. Обычно на моих лекциях такие дебаты возникают хотя бы через полчаса после начала. — Sorry, — буркнул Витя, сразу стушевавшись и почему-то покраснев так, что румянец дополз даже до линии роста волос. Отабек нахмурился. Витя... Да нет, не может быть таких совпадений, их просто не бывает настолько явных. — Окей, — кивнул Кацуки и почему-то мягко улыбнулся, будто вспомнив что-то хорошее, но личное. Окинул взглядом аудиторию. — Как вас много. Итак, продолжим. Обратите внимание на доску... Не помню, когда последний раз писал мелом, — добавил он, потирая испачканные пальцы. — Они не могли найти еще более допотопную аудиторию? Есть же с нормальными досками и даже экранами, — проворчал Витя, с которого еще не до конца сошла краска смущения. По собравшимся прошлась волна смеха. — Ничего, в детстве приходилось писать палочками на песке. Я рос в маленьком городке у моря, — продолжая улыбаться, сказал Кацуки. — Но это было очень давно. Итак, вернемся к лекции... Отабек сначала собирался что-то фиксировать в записной книжке, затем плюнул, так как терялась половина смысла последующих фраз. Не ради лекции он сюда пришел — дома пересмотрел их столько, что позицию профессора знал почти так же, как он сам. Доска постепенно покрывалась схемами, формулами и ответвлениями. И чем больше на ней появлялось меловых отметин, тем громче гудела аудитория. Витя периодически что-то уточнял и переспрашивал у Отабека, но потом полностью погрузился в прослушивание, уперев локти в колени и устроив в ладонях подбородок. Все это были лишь теории. Просто то, что можно произнести вслух без страха быть выставленным на посмешище в мире науки, которая на самом деле оказалась со своей многовековой историей слепа, как крот. Но это последняя надежда разобраться. Последняя ниточка, которая, если повезет, не заведет в тупик. В стену из кирпичей, снившуюся каждую ночь. За окном стало совсем мрачно, когда лекция закончилась, а толпа, собравшаяся у кафедры, чтобы поговорить с Кацуки или сфотографироваться с ним, разошлась. Сосед Отабека ушел последним, бросив на него, так и продолжавшего сидеть на своем месте, удивленный взгляд. Голова болела ужасно. Было ощущение, что череп методично разбирали по частям, как старый дом, который не сложился в груду бетона после нескольких ударов разрушителя. Царивший во второй половине лекции балаган не способствовал улучшению состояния. И как Кацуки это выдерживает каждый раз? — У вас просто железное терпение, — сказал профессор, опираясь локтями на высокую кафедру. — Как и у вас. — Отабек поднялся с пола, размял затекшую от неудобного сидения шею. — Отабек Алтын. Юри Кацуки пожал протянутую ладонь. Рука у него была шершавая от мела и совершенно ледяная. — Рад познакомиться, мистер Алтын. У вас ко мне какой-то вопрос? — Я знаю, что то, о чем вы рассказываете лишь вкратце, стараясь делать это по науке, — не просто теория. Юри поджал губы, сощурил темные, как вишни, глаза. — Интересное заявление. И откуда вы это знаете? — Прочувствовал на практике, — отозвался Отабек, не отводя от него взгляда. Профессор коротко усмехнулся и повернулся к доске, начав стирать с нее схемы и цифры. В дверь тихо постучали. — Кацуки-сэнсэй, вы закончили? — спросила преподавательница с кафедры, которую Отабек смутно помнил с собеседования с приемной комиссией. — Да, Елена Дмитриевна, еще две минуты, — очаровательно улыбнувшись, отозвался Юри. Дверь щелкнула, закрывшись. — Нам с вами двух минут не хватит, сэнсэй, — сказал Отабек. Внутри уже разливалась колючая злость. — Мистер Алтын, вы не первый, кто говорит мне, что верит в мою теорию. Я этому несказанно рад, но чего вы от меня хотите? — не поворачиваясь, поинтересовался Юри. — Помощи. Баланс, говорила Мила. Соблюдай баланс. К чертовой матери баланс. Отабек выдохнул, чувствуя, как словно развязался узел в центре груди. Он с каким-то мстительным удовольствием произнес следующие слова. С таким дети нарушают родительские запреты, когда их наказывают. — Некто по имени Виктор писал вам о парне, которого преследует постоянное невезение. Писал задолго до вашего приезда в Россию. Правда немного не здесь. Рука профессора с губкой из вискозы, мельтешившая до этого по доске, оставляя пыльный след от мела, замерла. Кацуки развернулся, нахмурившись, потом вдруг кивнул, отложил губку, отряхнул ладони и подошел к кафедре, глядя на Отабека с этого небольшого возвышения сверху вниз. — Снова здравствуйте, мистер Алтын. Самая спокойная реакция на подобную игру, подумал Отабек. Тем лучше, не будем тратить время на эмоции. — Думаю, вы понимаете, что двумя минутами мы не отделаемся? Губы Юри растянулись в улыбке. Его изучающий взгляд теперь будто примерз к лицу Отабека. — О да. Но вы не похожи на странника. — Моя подруга... странник? Это так называется? — В некоторых кругах. — Кацуки взял с кафедры свои очки за дужку, водрузил на нос. — Друг друга такие, как мы, видят сразу, а вот как вы догадались обо мне? Отабек провел ладонью по внутренней части своей руки над локтем, многозначительно глядя на Кацуки. — А, татуировка. — Глаза у совы тоже меняют цвет с красного на зеленый? — Спектр огромен. Я сам участвовал в создании этих чернил для нанесения рисунков под кожей. Похоже, раз вы в курсе, технология дошла и до России? — До этой страны все подобное доносят те, кто в этом заинтересован. — Отабек ступил на помост, на котором находилась кафедра, подошел к Кацуки ближе. — Так вы мне поможете? — Чем смогу, мистер Алтын. Чем смогу. Вижу, для вас это крайне важный вопрос, раз вы даже сидели вместе с тем самым Виктором. — Юри покачал головой, продолжая лукаво улыбаться. Отабеку захотелось горько рассмеяться. Шутки вселенной оказались бесконечны, как и она сама. * * * Юри слушал внимательно, и за все время рассказа не задал ни одного вопроса, ни разу не перебил. Он так и стоял, опираясь на кафедру и задумчиво глядя перед собой. За стеклами очков, которые ловили яркий белый свет ламп с высокого потолка, его глаза казались застывшими и неживыми. Отабек говорил и говорил, чувствуя, как изнутри словно вытягивают колючую проволоку, мешавшую двигаться и дышать. Наконец-то можно произнести все это вслух, рассказать кому-то. Он привык за всю жизнь самостоятельно бороться с любыми трудностями, но то, что происходило последние два месяца, как оказалось, необходимо было высказать. Необходимо — чтобы хотя бы вдохнуть нормально, полной грудью впервые за эти недели. Когда он закончил, внутри стало пусто и мрачно. Будто выпотрошили и бросили на пол, как пойманную рыбу. Юри не шевелился. — Удивительный феномен, да? — сказал он без выражения. — Здесь для меня не вопрос науки, — вздохнул Отабек, облизав пересохшие губы. — Естественно. Знаете, что я ответил тогда Виктору, когда он писал мне о Юрии? — Профессор повернулся, оставив на кафедре для опоры лишь одну руку. Отабек вопросительно поднял брови. — Я написал, что нужно дождаться, пока мир сам начнет действовать. И его действия — это вы. Вы — как причина всего происходящего. Юри замолчал. Отабек стоял, глядя на него, уронив руки вдоль тела. И казалось, что что-то летит вниз и вот-вот разобьется вдребезги, но было так тихо, только слышно легкое потрескивание, с которым одна из ламп в дальнем конце аудитории билась в конвульсиях, то потухая, то загораясь снова. — В теории, которую вы описали, я так понимаю, не без помощи вашей подруги, есть одна существенная брешь. — Кацуки отклеился от кафедры и, взяв мел, подошел к доске. Нарисовал прямую линию. — Вот ветка, так? Условно, какая-то здоровая и цельная реальность, которая идет своим чередом. — Он начертил от центра еще один отросток и увел его в сторону. — А это ее вариация. И еще одна. И еще. И еще. Линия становилась похожей на елку. Юри ткнул кончиком мела в доску. — Это нормальное развитие событий. Как видите, какое бы ответвление вы ни взяли, прошлое у него будет одинаковым. Если вы будете идти по дороге, неважно, свернете вы направо или налево, ничего от этого не изменится, кроме будущего. Прошлое статично. И это гармония. Баланс. — Вы об этом сегодня говорили, — кивнул Отабек, стараясь игнорировать боль, которая уже растеклась по всей голове. — Реальность, о которой вы рассказали, совершенно не такая. Странно, что вы сами не сделали такое предположение, у вас весьма рациональный склад ума. — Юри глянул на Отабека через плечо, потом снова повернулся к доске. — Она не могла возникнуть в момент, когда в нее попал человек. Та женщина. — Но когда она возникла? Как можно попасть в уже существующую ветку? — Вы же попадаете. Не суть, — отмахнулся Юри, рисуя жирную линию ровно параллельно первой. — Как вы ее называете? Зеркало? Интересное наблюдение, только совершенно неправильное. Разве что кривое зеркало. — О чем вы? — Отабек подошел ближе, тоже глядя на доску. Юри снова ткнул мелом в черную матовую поверхность, которая постепенно седела от белой пыли. — Эта линия появилась, когда не родились вы, мистер Алтын. Он так сильно надавил на кусок мела, что он раскрошился и ссыпался под ноги. Отабек отступил на шаг. — Я? — Вы, — совершенно спокойно повторил Кацуки. — И в этом я уверен на девяносто пять процентов. Не знаю, где была конкретно точка ответвления, в момент ли, когда не встретились ваши родители. Или когда тоже не родились. Но причина в вас. Вас нет, и ваше наличие не предполагалось, что делает невозможным появление человека, который играет в вашей жизни большую, если не самую главную роль. Где-то там, за пределами учебного корпуса, рвал и метал ветер — его было слышно даже через плотно закрытые окна. Мир словно бесился и пытался пробраться в аудиторию. Что-то подобное происходило и внутри, где вдруг обессиленно завыло и закрутилось волчком. — Самую главную роль? — повторил Отабек, глядя на то, как на ботинках Кацуки белеют частички мела. — В одном вы были совершенно правы: это не вопрос науки. И кое-что вы в своем рассказе утаили. Я сейчас буду говорить, а вы перебейте меня, если я окажусь неправ. — Дождавшись кивка, Юри продолжил: — Вам страшно за этого человека. И вы бы боялись за него, даже если бы он не собирал все кочки на ровной с виду дороге. Он — как ваше отражение. Причем лукавое — которое показывает только лучшее в вас. Про таких говорят "мое все". И вы даже вспомнить не можете жизнь, которую прожили до того, как встретились с ним... Вы молчите, — вдруг с какой-то тоской произнес профессор. Отабек поднял на него взгляд. Юри вздохнул, ослабил темно-синий галстук, стянул его с шеи и кинул на кафедру. Попал, но атласная ткань все равно соскользнула с покрытого лаком дерева и сложилась у основания, как змея. — Люди бы назвали это любовью, но это родство. Внутреннее, которое куда сильнее кровного. — Кацуки подошел к кафедре, но галстук поднимать не спешил. — Знаете, мистер Алтын, у меня есть старшая сестра. И когда-то, уезжая учиться в столицу, я сказал ей, что моя жизнь не будет о науке. Она будет о любви. И теперь, кажется, я понимаю, зачем всем этим занимался. — Откуда вы... — начал Отабек. — Знаю это все про вас? — перебил его Юри. — Это один из тех феноменов, который я изучаю, но о котором никогда не напишу ни единой научной работы. Вот такие пары. Они не должны рождаться в параллельных реальностях. Никогда — порознь. Это нерушимый и непреложный закон. Он вдруг показался совсем другим. Более настоящим, более открытым, чем при первом взгляде на него. Более человеком. Отабек закрыл руками лицо, сжал ребрами ладоней переносицу. Боль внутри черепа будто перевернулась на другой бок. — Это можно изменить? — спросил он. — Нужно, — кивнул профессор, все же поднимая галстук. — Та ветка погибает. Гниет заживо из-за нарушенного самым ужасным образом баланса. — Из-за Насти? — Да. — Юри вернулся к доске, расковырял новую пачку мела. — Смотрите. — Он нарисовал еще одну линию и вторую — параллельно ей, но в одном месте с искривлением, совсем-совсем близко к первой. — Истончения. Самое страшное явление похуже любого стихийного бедствия. Они возникают в местах скопления энергии... не буду вдаваться в детали. Это не первый случай, когда люди пробивают эти грани, которые становятся призрачными и уязвимыми. — На доске появилась стрелка от первой прямой ко второй. — Странники, как я или ваша подруга, спокойно передвигаются по вероятностям, не причиняя миру вреда. Для науки. Или из интереса. Есть даже ветка, где нет Петербурга. Там довольно забавно, но все же жаль это видеть, такой красивый город... — Сэнсэй... — Да-да, не уходим от темы, — встрепенулся Юри. — Но, когда человек попадает туда насильно, через истончение, реальность меняется. Мир начинает ломаться, перестраиваться, чтобы вернуть утраченную гармонию. То, что утянуло целую семью — это полбеды. У людей, которые всегда были там, появляются ложные воспоминания. Очень призрачные. Знаете, если вы спросите, например, ту соседку, о которой вы рассказывали, откуда она знает эту семью, она будет долго смотреть в одну точку и спишет все на старческий склероз. Она знает — из ниоткуда. Вы упоминали, что роды у этой женщины принимал другой врач. Совершенно верно — потому что нужного врача там просто не существовало. И мир не счел это угрозой балансу. Отабек плюнул на все приличия и сел прямо на пол на дощатый помост под доской, прислонившись спиной к стене. Почувствовал, как начало ломить переносицу. — У вас кровь, — сказал Кацуки, поводив указательным пальцем под своим носом. — Действовать вам нужно быстро. Люди, не имеющие дара перемещения, не могут долго выдерживать такие путешествия. Платок? — У меня есть, — сказал Отабек, вытягивая ногу, чтобы добраться до переднего кармана. По губам потекло теплое. — А как же их квартира? Друзья? Юри округлил глаза. — Не смешите меня. Бывают случаи, когда возникают целые здания. И никто не удивляется, потому что просто не помнит, что этого дома не было. А тут квартира. Друзья — опять же ложные воспоминания. Причем зачастую кривые. — Он быстро начеркал на доске набор нулей и единиц. — Что это? — Бинарный код, — гнусаво ответил Отабек, запрокинув голову и скосив глаза на доску. — И в нем бывают прорехи. Представьте, что нули — это отсутствие памяти. А единицы — ее наличие. Вот то, что происходит в голове людей, которые должны вынужденно знать эту семью. Думаю, Анастасия — верно я имя полное сказал? — взволнованно переспросил профессор. Отабек коротко кивнул. — Так вот, Анастасия многое сможет рассказать вам из курьезов ее перехода. Например, что лучшая подруга забыла дату ее рождения. Или начальник был не в курсе, что обещал повышение зарплаты или командировку. Понимаете, о чем я? — Да, — тихо сказал Отабек, отвел платок от носа, смял его, окрасившийся в бурый, в кулаке. — Костыли, которыми пользуется мир, чтобы закрыть свои огрехи, — вдруг зло заключил Юри, бросив мел на металлическую подставку и отряхивая пальцы. — Порой доходит до того, что "неугодные" люди просто пропадают без вести. Случаются авиакатастрофы. И другие беды. Все из-за этого. А теперь можете задать свой главный вопрос, с которым вы ко мне пришли. Отабек поднялся на ноги. Все тело болело, как будто он вагоны разгружал. За окнами стало совершенно темно. Кацуки стоял и внимательно смотрел на него. — Можно ли все поменять назад? — произнес Отабек, встречая его взгляд. — Нужно, — отрезал Юри, сунул руки в карманы брюк. — Я не хочу вас пугать, но и врать не буду. Та реальность гибнет. Из-за этого самого разрыва, который был создан восемнадцать лет назад. И такие люди, как Юрий, обычно редко доживают до старости, вы это осознаете? Отабек сделал широкий шаг вперед, сам не контролируя свои действия. В груди будто распрямилась пружина, как из старой игрушки-коробки, откуда выскакивает клоун на шарнирах, стоит ее открыть. В горле мгновенно пересохло. — Как? — только и смог произнести он. Юри даже не шелохнулся сначала, но через мгновение поморщился и прикрыл глаза. — Думайте. Вы должны это знать лучше, чем я. — Вы издеваетесь? Это не экзамен по физике, это чужая жизнь, вашу мать! — Отабек сам не знал, что может так орать. Английский съехал куда-то в казахский и русский одновременно по произношению, но профессор, судя по всему, его прекрасно понял, так как выставил перед собой руки и покачал головой. — Мистер Алтын, я вас прекрасно понимаю... — Не понимаете! Я не могу так больше! Вы все говорите загадками, все говорите, что мне виднее, но что, если я не знаю? Я даже не видел его уже почти месяц, я туда не попадаю больше! Черт... — Отабек сжал задрожавшие пальцы в кулаки, отвел взгляд от лица Юри. — Не понимаете... Если с ним что-то случится, я просто... — Вы зря думаете, что мне незнакомо это чувство, — спокойно и строго сказал Кацуки. — Но мир дал вам возможность все исправить. Вспомните, где вы встретились впервые и что видели перед этим. Возможно, это и есть место истончения. Поэтому, кстати, и вещи Юрия приживаются в этой вариации. И слушайте себя. Вы должны это сделать. И должны найти в себе силы верить не только за себя, но и за него. Никто не сможет, кроме вас. Повисла гнетущая тишина, нарушаемая только свистом ветра, шумом дождя за окнами и потрескиванием лампы. — Что будет с этим местом, если все же получится? — еле слышно спросил Отабек. — То же самое. Но это будет возвратом баланса, а не его нарушением. Что-то изменится, и вы должны быть к этому готовы. Вы сейчас вершите эту историю, мистер Алтын. — Вот так? Из-за нас может измениться весь мир? — Каждый человек — по сути вселенная. И погибнет не одна такая вселенная, если вы ошибетесь. По законам физики, мы видим не звезды, а лишь световой след от них на небе, потому что за время, пока он идет до нас, звезда ускользает дальше. Но разве этот купол над нами летними ночами становится от этого знания менее прекрасен? — Юри отвел пальцами челку ото лба, испачкав смоляные волосы в белой пыли от мела. — Не знал, что вы такой романтик. — Я сам не знал, — усмехнулся Кацуки. — Но такие истории, как ваша — уже повод поверить в то, что любовь живет не три года. Отабек сглотнул. Пересохшее горло отозвалось болью. Но внутри — внутри вдруг потеплело, как от горячего кофе. Юри подошел к нему и, склонив голову набок, похлопал ладонью по плечу. — Мне жаль, что я не могу помочь чем-то еще. — Есть какой-то способ мне попадать туда по своему желанию? — спросил Отабек. — Увы. — Кацуки покачал головой. — Вам было дано время. Теперь вам дан шанс все обдумать и принять правильное решение. Второй попытки у вас не будет. Башня Грифонов. Код счастья, который виден только с изнанки. И эти щелчки, словно кирпичи, как пластины, перемещаются, выстраиваясь в нужном порядке. Неужели она — и есть место истончения? Отабек, не дожидаясь, пока ему протянут руку в ответ, схватил и пожал ладонь Юри, вернулся за своим рюкзаком, который так и продолжал лежать на полу у первого ряда, и направился к двери. — Спасибо, Кацуки-сэнсэй. — Юри, — поправили его. — И, мистер Алтын! — Отабек, — сказал он, уже взявшись за ручку двери. — Отабек, — кивнул профессор с улыбкой. — Не забудьте потом вернуться и рассказать мне обо всем. — Для науки? — Не совсем. — Юри махнул рукой и вернулся к доске, принявшись затирать изрисованную линиями черную поверхность.