Stadium Arcadium

"I've been living to see you Dying to see you but it shouldn't be like this, This was unexpected, what do I do now? Could we start again please?" В офисе было до странного пусто. Из приоткрытого окна — центрального из трех высоких, почти от пола до потолка — в помещение пробирался стылый сквозняк. Паша сидел за столом, закинув на него ноги в носках. Его кеды валялись рядом со стулом, один вообще лежал на боку, являя взгляду стоптанную подошву, которая скоро начнет отходить от ткани. Он листал какую-то красочную брошюру, время от времени посматривая за окно — с первого этажа занятно было наблюдать за людьми, которые бегут по свои делам, закрываясь от колючей мороси куполами зонтов и капюшонами дождевиков. Туман, налезший на Петербург, как большая океанская волна, вспенившаяся у самой прибрежной линии, немного рассеялся. А утром было сказочно красиво — эта стелющаяся дымка, будто кто-то большой и грузный затянулся толстой сигарой и выдохнул, мешала даже увидеть землю с высоты кухонной лоджии. Паша любил этот город. Любил его громкие, покатые крыши старых домов, с которых, если неправильно наступить на просмоленный настил, от звука взлетали сотни вспуганных голубей. А еще ему нравилось показывать Питер людям. Они приходили все настолько разные, настолько пропитанные каждый — чем-то своим, что он не переставал удивляться, как много на самом деле в мире всего интересного и непознанного. Ему нравилось смотреть на то, как меняются лица незнакомцев, стоит рассказать им о том, что в самой простой на первый взгляд парадной на пятом этаже меж лестничных пролетов сидит каменный лев, которого жильцы считают на полном серьезе своим хранителем. И у города еще было столько тайн и историй, а у Паши — а он на самом деле считал себя переводчиком, устами Питера — столько сил, времени и желания, чтобы все их рассказать. Он был учителем физкультуры по специальности и вечно влюбленным — по призванию. Влюбленным в каждую маленькую улочку, каждый канал, каждый голубиный мурлыкающий звук с карнизов, каждый удар соборных колоколов. Очень жаль, что в этот по-настоящему питерский день не набралась группа на экскурсию. И Паша сидел, погружаясь в изучение новых туристических брошюр и путеводителей, чтобы потом все сделать по-своему, все — наоборот. За это его и любили гости этого города. Он уже собирался пойти налить себе горячего травяного чаю по рецепту, который сам изобрел во время походов в Карелии, когда дверь офиса громко хлопнула, подгоняемая сквозняком, а на пороге возник молодой парень с мокрым капюшоном на голове, скрывавшим пол-лица. На светло-серый ламинат закапала дождевая вода. Холодно. Промозгло. Любимый город ершился и сердился, но Паша знал, что это лишь образ, лишь маска. На самом деле нет в мире города ласковее, чем Петербург. Однако чай стоило бы налить быстрее — его гость, наверное, очень замерз. * * * Чай у Паши был очень вкусным. Чувствовался какой-то странный, немного сладковатый привкус, как от тех трав, которые заваривала иногда мама, когда у Отабека месяц мог не проходить кашель от бронхита. Он действительно замерз. Скорее всего потому, что не выспался, так как всю ночь мерил шагами комнату, не в силах усидеть на одном месте, преследуемый Пётей — нога к лапке, — пока не споткнулся об кота, который все чувствовал и был не менее взволнован. Снов не снилось, потому что так и не удалось даже ненадолго отключиться. В пять утра Карина, замотанная в шерстяную кофту и с закрученным мокрым полотенцем на волосах, из края которого торчали влажные чернющие пряди, принесла огромную чашку кофе. Ласково обняла сидевшего у компьютера Отабека за голову: что ж ты не спишь, выходной же завтра, — и, не говоря больше ничего, вышла за дверь. — Потрясающая погода, правда? — совершенно искренне поделился соображениями Паша, ныряя в свой компьютерный стул, как пазл в картинку. Отабек, примостившись напротив к краю чужого стола, молча смерил его взглядом. — Привыкнешь, — улыбнулся гид и отставил свою кружку на стол. — Так что, родственники приезжают? Нужна какая-то индивидуальная экскурсия? Ты сказал, что у тебя ко мне какое-то дело. — Помнишь, ты говорил, что у тебя есть ключи с административным доступом? — прямо спросил Отабек. Лицо Паши тут же вытянулось, как будто кто-то вырубил вечно горевшую в нем лампочку. — Да ладно, — протянул он. — Только не говори мне, что пришел ко мне за этим. — Именно. — Отабек освободил руку от кружки, притулив ее у органайзера — явно женского — губных помад в вытянутых флаконах и еще какой-то косметики там было больше, чем ручек и карандашей, — и снова посмотрел на Пашу. — Я не собираюсь тебе врать или ходить вокруг да около. На одни сутки — мне нужны ключи от двора за аптекой Пеля. Паша поднял брови так высоко, что они взлетели почти до середины лба. Он присвистнул. — А я могу спросить, зачем? — Сколько? — спокойно спросил Отабек. Гид махнул обеими руками, отвернулся к своему столу, стянул с него брошюру и, крутанувшись на стуле на прежнюю позицию, начал мять ее в пальцах. — Да нисколько, но зачем? Если ты хочешь кого-то туда сводить, то лучше со мной, там не самые радушные жильцы. Отабек бросил взгляд на туристический буклет и решил сменить тактику. — Я хочу сходить туда один. Мне там очень понравилось. Это сработало мгновенно — на лицо Паши вернулась прежняя улыбка, вокруг глаз пролегли тонкие морщинки-лучики. — Это здорово, но Грифонова Башня не самое мистическое место в Петербурге. — Тут Отабек бы точно поспорил. — Может, на Ротонду? Там, поговаривают, если ночь провести, можно исполнить самое свое потаенное желание. Могу договориться, консьерж мой хороший знакомый. Отабек покачал головой. Мокрая толстовка неприятно липла к рукам и шее, становилось совсем холодно, и он снова принялся пить чай, который на сквозняке остывал очень быстро. — Нет, я хочу именно туда. На один день — сможешь? У тебя завтра есть экскурсия? — Есть, днем, — кивнул Паша. — Но у меня есть запасные. Блин. — Он почесал краем брошюры лоб. — Ну, не знаю. Не в моих правилах давать кому-то ключи, тем более я тебя почти не знаю. Если что-то случится, ответственность будет на мне. — Нисколько, — отрезал Отабек. — Я, кстати, еще не был на твоей экскурсии по Петроградской стороне. Приду с тетей и подругой, давай на следующей неделе. Если ничего не получится, следующей недели у меня вообще не будет, пронеслось в голове. Так тяжело и горько что-то планировать вот такое — простое и будничное, — когда знаешь, что жизнь может настолько измениться в ближайшие сутки. — Отлично, — сказал Паша. — Вторник? Среда? — Лучше выходной, у меня учеба. — Тогда суббота! Но выходные дороже. — Ничего, — сказал Отабек. — Договорились. По времени я еще позвоню. Вот так, это легко. Ух точно легче, чем то, что предстояло сделать. Особенно когда даже не знаешь толком, что именно делать. Паша снова повернулся к столу, открыл верхний ящик, побренчал чем-то. Отабек еле успел поймать левой рукой — в правой была кружка с чаем — прилетевшие ключи. Магнитная пластинка была холодной, как погода в этот день. — Завтра жду... — Паша глянул на часы на мониторе, обернувшись через плечо, — в три часа дня. Надеюсь, я не зря доверился. Я всегда за то, чтобы люди изучали и любили этот город, но не люблю, когда не держат свое слово. Отабек сжал в ладони ключ. — Не переживай. Я свое слово держу. Окно вдруг распахнулось настежь, в офис влетел ветер, принесший с собой целый водопад. Подоконник начало мгновенно заливать. Паша вскочил с места и побежал закрывать створку. Его кресло крутанулось по инерции и громко стукнуло спинкой о край стола. Отабек поблагодарил за чай и помощь, не будучи уверенным, что его услышали, и направился к выходу. * * * Мила пришла раньше, чем Отабек успел доехать до дома, а потому он обнаружил ее и Карину за столом, мирно беседующих за кофе. — Ты засранец, — выдала тетя, когда он зашел на кухню, едва успев стянуть с себя пропитавшуюся влагой толстовку, оставшись в одной футболке. — Это еще почему? — спросил Отабек, поглядывая на Милу. — Мог бы и раньше познакомить меня со своей очаровательной подругой! Или я что, слишком стара, чтобы общаться с молодежью? — Ну что ты, — вклинилась Мила. — Вовсе нет! "Ты"? Когда это они успели перейти на "ты"? У Милы это все почему-то получалось играючи. Отабек налил в стакан воды, выпил ее залпом — в горле пересохло настолько, что уже начало царапать — и снова посмотрел на Милу. Вопросительно поднял брови. Девушка поймала его взгляд и еле заметно кивнула. — Кстати, покажи мне видос, который обещал! — начала она, но осеклась, заметив заинтересованный взгляд Карины. — Ну тот, который про анимешку! Тетя тут же поджала губы и посмотрела на окно, мгновенно утратив желание присоединиться. Молодец, Мила. Не арты и мультики нужно было идти рисовать, а в психологи. — Конечно, — кивнул Отабек. — Пойдем. Пётю видела? — Карина уже меня познакомила. Очаровашка, — защебетала Мила, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за кофе, он потрясающий. Карина улыбнулась и помахала рукой. — Идите-идите, занимайтесь, а тетя опять будет сидеть одна и думать о своей старости. — Ты сказала "тетя"? — искренне изумился Отабек. — Мне можно! — рыкнула Карина. — Все, разошлись. У меня, может, приступ меланхолии. — Это все Питер, — заверила Мила и покорно пошла за Отабеком, когда тот, не выдержав испытания терпения, дернул ее за руку. Едва закрыв дверь в комнату, предварительно пропустив девушку и зайдя сам, Отабек спросил: — Достала? Мила вздохнула и кивнула. — Достала и уже отдала. — Отдала? — Отабек замер. Пётя, поднявший голову из своего гнезда, состоявшего из той самой футболки и леопардового пледа, который он весь подгреб под себя, хотя утром кровать была застелена, коротко мяукнул. — Конечно, я отдала! — громким шепотом сказала Мила. — Не сюда же их тащить, не прокатит! Я же объясняла. — Тихо, — попросил Отабек, прижав палец к губам. — И что сказала? Мила подошла к нему ближе, сунув руки в карманы худи и глядя почему-то не в глаза, а куда-то в грудь. — Где твой телефон? — Зачем? — Набери меня, — сказала девушка. — Пожалуйста, — добавила она, все же подняв взгляд. И что-то в ее глазах заставило Отабека перестать задавать вопросы и послушаться. В трубке раздались гудки. Мила стояла и не шевелилась, только нетерпеливо притопывала ногой, будто нервничала. Отабек едва не выронил телефон, когда услышал на том конце вопросительно-неуверенное: — Бек? Горло сжалось спазмом, голова закружилась. И ни слова не произнести, потому что... черт... — Бек? — повторили на линии — голос чуть ушел в высоту. Мила прикрыла глаза, покачала головой. Погладила Отабека по свободной руке и отошла к столу, уставившись в окно. Пётя спрыгнул на пол и подошел, потягиваясь, к ее ногам. — Юр, — справившись с будто сплющенной со всех сторон глоткой, произнес Отабек. — Ты приехал? — спросил Юра. В его голосе было столько явно сдерживаемых эмоций: одновременно и тепла, и неуверенности, и страха, и радости, что дышать получалось через раз. — Я так рад тебя слышать, — сказал Отабек, опускаясь на край кровати. — Я в Питере, да. Как ты, Юр? Все хорошо? Ты... с тобой ничего... В трубке что-то зашуршало. Отабек догадался, что Юра покачал головой. Прямо как наяву видел эту картинку, как он стоит или сидит, прижав к уху телефон Милы со змеиным чехлом на задней крышке, и как волосы, притиснутые экраном, шуршат, когда он двигается. — Все окей. Ты... — Юра запнулся. — Ты придешь? Сегодня? Отабек зажмурился, потер свободной ладонью переносицу, в которой защипало мелко-мелко — опять, наверное, кровь сейчас пойдет. Пусть хоть что, лишь бы слышать этот голос. — Прости. Сегодня не смогу. Проще было откусить себе язык. Или отстричь голову садовыми ножницами, чем произнести это. И Отабек за эти слова себя ненавидел. Хоть пешком, хоть ползком, хоть с обеими сломанными ногами, хоть вообще без них — но он бы пришел. Если б только мог. Юра молчал. Отабек слышал, как он дышит — рвано как-то, будто боится. Теперь ты еще больше мне не веришь. Вообще не веришь. Я пропал на целый месяц, а теперь звоню и говорю, что в городе, хотя я и не уезжал из него никуда, но отказываюсь встретиться. — Может, тогда я?.. — еще тише спросил, наконец, Юра. К кровати неслышно подошла Мила, опустилась перед Отабеком на корточки, прикоснулась пальцами к колену. Отабек поднял на нее взгляд. Девушка поджала губы. На ее лице было написано сочувствие. — Не знаю, сколько еще получится эту связь удерживать, — прошептала она. — Скорее. — Юр, — позвал Отабек. Голос получился сиплым, он откашлялся. — Я знаю, что это прозвучит безумно, и ты, наверное, решишь, что я совсем тронулся. Но я все тебе объясню, клянусь. Доверься мне в последний раз. Я знаю, что... что я тебя подвел, что пропал, но на то были причины. Я обещал тебе во всем разобраться. И... Ты можешь прийти завтра рано утром туда, где мы были с тобой в первый день? Где встретились. Помнишь, за аптекой? — Опять какие-то загадки? — выдохнул Юра. — Нет. На этот раз не будет загадок, — сказал Отабек, сам не веря в то, что говорит, но что еще оставалось? — И возьми с собой этот телефон. Мила отдала тебе ключи? — Да. Сказала, что это от того двора. Я не понимаю... — Я знаю. Знаю. Пожалуйста, приходи. Дорогу помнишь? — Да. — Хорошо. Чтобы людей не было — в четыре утра... — Ты там что, жертвоприношения собрался делать? — В голосе Юры мелькнула обессиленная злость. Я не знаю, подумал Отабек. Ни черта не знаю, что я буду делать, потому что приду и тебя не увижу. Только этот телефон у нас и будет, пока этот хлипкий мостик еще держится. — Ты придешь? Юра снова вздохнул. — Даже храм в Мексике звучал правдоподобнее, Бек. От телефона у уха почему-то становилось все жарче, словно смартфон раскалялся с каждой минутой разговора. — Пожалуйста. Притихшая Мила, севшая напротив Отабека прямо на пол, затащив Пётю на колени, быстро стерла ладонью влажную дорожку с щеки. Шмыгнула носом, зарываясь пальцами в густую кошачью шерсть. Черта с два он сдастся. Отабек сжал челюсти. — Хорошо, — сказал Юра, помолчав. — В четыре, так в четыре. — Только осторожнее, — не скрывая облегчения, попросил Отабек. Юра хмыкнул в трубку и скинул вызов. Отабек бросил замолчавший телефон на кровать, сполз на пол в компанию к Миле и коту. Сидим, как на похоронах. Лицо Милы скривилось, она вдруг заплакала, прижав тыльную сторону ладони к губам. Отабек взял ее за запястье. — Ты чего? — Если н-не получится... Я не могу просто. — Девушка покачала головой. Ее растрепанные рыжие кудри свесились ей на лицо. — Мне так жаль, Отабек. Я не... не знаю, что нужно делать. Этот мир прогнил до самого основания. До своего проеденного термитами нутра, если допускает такие ошибки. — Ты и так много сделала. Спасибо. — Отабек погладил ее по волосам. — Успокойся. — Я так боюсь за вас. — Все будет хорошо. Последнее слово сначала застряло в глотке, а потом растеклось горьким на языке, как таблетка, которую не удалось проглотить с первого раза. Вера. Вера на двоих. Как верить и во что, если все, что у тебя есть — это голос в трубке, в котором ты слышишь боль и отчаяние? — Как ты поняла, что сможешь оставить там свой телефон? — Чехол. — Мила шмыгнула носом, вытерла пальцами под глазами. На коже остались следы размытой туши. — Он же оттуда, Юрка дарил. Пока он на крышке... будет работать. Но я не знаю, как долго. А дозваниваюсь я, потому что звоню тебе, догадался Отабек. — Ты гений. Мила усмехнулась со всхлипом. — Этот гений сегодня так очаровал Пашу, чтобы получить ключи там, что придется завтра вечером идти с ним в кино. Отабек улыбнулся. — Ого. А как же не влюбляться ни в кого с другой траектории? — Да похуй уже, — выдохнула Мила, приподнимая Пётю под лапки и зарываясь мокрым лицом в пушистую шерсть. * * * Дождь прекратился под вечер, но ранним утром закутанный в туман и нахохленный, как ворон на погосте, Питер все равно пах влагой. Небо было, как застывшая вода в темном озере, глубины которого никто не знает, а проверять — боится. Несмотря на уже наступившую по календарю осень, на востоке уже занималась синева. Отабек всегда любил осень. Как Пушкин, шутил отец, когда сын в очередной раз говорил, что все начинания лучше всего даются ему не весной, а именно осенью. Вот когда все по-настоящему просыпается, чтобы очнуться от удушливой жары и отпусков, чтобы вновь приняться за важное и нужное. Осень — пора золота, туманных вечеров и опавших листьев, которые шуршат под ногами и напоминают тебе о том, что время скоротечно. И хочется жить. Успеть больше. Сделать больше. Двор был тихим и душил со всех сторон. Когда Отабек осторожно притворил ворота, которые пиликнули на всю улицу, стоило поднести к ним магнитный ключ, он вдруг подумал, что снова попал в свой самый худший кошмар. Сейчас перед ним опять вырастет кирпичный лабиринт, об который он поломает ногти вместе с пальцами, желая пробиться куда-то, не зная, куда. Или все же зная? Башня стояла немая и прямая, как скала посреди моря. Закрашенная противного цвета бежево-коричневатой краской, скрывавшей начертанные цифры. Где-то там, под этим слоем, прятались предметы городских легенд и мифов. Так и поступают люди с чем-то таинственным и загадочным — закапывают, хоронят в безымянных могилах, чтобы никогда не найти. Потому что боятся верить, даже если очень хотят. И было ли право их осуждать, если мир поступал точно так же? Замазывал свои огрехи дешевой штукатуркой — поверх живых судеб, чувств, надежд и чаяний. Отабек вытащил телефон из кармана, посмотрел на часы. Было без трех минут четыре. Двор был абсолютно пуст, ни в одном окне в окружавших его домах не горел свет. На темные отражения в этих стеклах даже смотреть не хотелось. Сердце колотилось сильно, но ровно, когда он ткнул в имя Милы на экране. Юра взял трубку сразу. — Ты где? Отабек подошел к башне, уперся кулаком в кирпичную кладку. — На месте, — сказал он, сглотнув. Повисло молчание. Он знал, что так будет. Но что теперь-то делать? — Но... я тоже. — Было слышно, как шуршит что-то, похожее на ткань, на линии. — Я тебя не вижу. — Юр... — Почему? Где ты? Тут двор-то в два с половиной шага! — Юра... — Да что за херня? — Юра! — громче произнес Отабек. — Ты меня сейчас увидеть не сможешь. В трубке послышался короткий резкий выдох. — Ты меня разыгрываешь? — А что, разве похоже? — Отабек прочистил горло. В груди сдавило, ребра будто все разом сгребли в стальной кулак. — Пожалуйста, не пугайся. Мы с тобой... Ты же с самого начала знал, что с тобой что-то не то происходит, верно? Только... не в тебе дело. — Ты обещал, что не будет загадок. — Голос у Юры дрогнул. Телефон в руке снова нагревался, и в голове пульсировало что-то жаркое, и дышать было тяжело, потому что воздух вдруг стал, как в бане. Отабек весь день и всю ночь думал, как это скажет. Только не было ни единого варианта сообщить нормально о том, что самому приходилось укладывать в сознании не один месяц. А сейчас предстояло обрушить это все на другого человека. Сделать ему больно. И страшно. Ни за что на свете Отабек не хотел делать больно Юре. Он озирался по сторонам, пока говорил, сам не слыша собственных слов. Как может выглядеть истончение? Была ли хоть какая-то возможность вообще различить его с какой угодно стороны? Юра молчал, слышно было только его сбитое дыхание, словно он быстро бежал, а не стоял на месте. Прости, что я это с тобой делаю. Прости, что я не нашел другого выхода. Прости, что я даже не знаю, есть ли выход. Прости меня, пожалуйста. Выслушав его, Юра задал вопрос, которого Отабек точно не мог ожидать после такого. Все-таки этот человек был сильнее, чем он сам. В разы. — Где ты стоишь? — У башни, — выдавил Отабек. — А ты? — Тоже. Борись-борись-борись! Пожалуйста. И Отабек сам не знал, к кому из них двоих обращается, прокручивая это в голове. Он с шорохом проехался пальцами по кирпичной кладке, вдавливая ногти так, что под ними осталась бежевая пыль. — Зная все это... — Юра шумно сглотнул и продолжил: — Зачем? Зачем тебе это было нужно? — Ты мне нужен. Я просил тебя до этого верить, но больше не буду. Я понимаю, почему ты не можешь мне верить. Все это похоже непонятно на что. — Ты ведь не знаешь, что делать, так? Отабек уперся лбом в кирпичную кладку. Хотелось пробить ее головой, да хоть зубами грызть, если бы это помогло. Но они зашли в тупик, ходили кругами. И не было ни единой зацепки, чтобы понять, как найти это... что бы это ни было. Ничего, за что Отабек надеялся ухватиться. Ни ниточки, ни подсказки. Только голая отвесная стена гребаной башни. — Это похуже, чем храм в Мексике, да, Юр? Юра усмехнулся. — Я же все равно догадывался... Отабек слышал, что он плачет. Небо начинало постепенно светлеть. Новый день. Новый день, который, он надеялся, изменит мир. Хотя бы один маленький, но такой нужный мир. — Юр, пожалуйста. Ты видишь что-нибудь... необычное? Или странное? Что угодно. Сосредоточься. Я здесь. И буду здесь. Подумай. Посмотри. На линии снова зашуршало. Были даже слышны шаги — Юра ходил по двору. Дышал. Жил. В кривом зеркале. Мила точно ошиблась, дав тому месту такое название. Зеркало хотя бы можно разбить. — Ничего. Отабек с первого же удара разбил руку в кровь об кирпичи. После третьего костяшки и пальцы свело так, что отдалось даже в локоть. Но боль ни черта не отрезвляла и не успокаивала — наоборот. Он ошибся? Нужно было что-то другое? Но что? Что? Второй попытки уже не будет. Это и так ведь понятно. Сколько еще можно будет дозваниваться туда? — Бек? Отабек молчал, глядя себе под ноги. С повисшей плетью руки накапало алым на успевший высохнуть за ночь асфальт. Голову будто отрывали, распиливали ножовкой. Телефон в ладони нагрелся так, что было больно. Казалось, что на пальцах скоро вздуются ожоги. — Бек! Перед глазами заплясали красные пятна. — Бек!!! — Я здесь. — Я заряжал телефон. Я не знаю, почему... — Что такое? — Осталось два процента... Отабек сморгнул пелену, сжал покалеченную руку в кулак. — Что делать? — спросил Юра. — Сука! — выругался он. На том конце связи что-то металлически грохнуло. — Я обрушил на тебя целый пиздец, и все зря, — произнес Отабек непослушными губами. Пальцы, которыми он держал телефон, нестерпимо жгло, но он лишь сильнее прижимал его к уху. — А ты так держишься... — Я не держусь, — всхлипнул Юра. — Я стою и пинаю ту трубу, об которую тогда чуть не наебнулся. — Грохнуло снова. — Я во все готов был поверить уже, лишь бы это... что-то объясняло. Но... не такой ценой, — еле слышно закончил он. Отабек с ужасом услышал, как после этих его слов раздался сигнал телефона, который оповещал о садящейся батарейке. — Бек, ты здесь? — Я тебя люблю. Я тебя безумно люблю. И всегда буду, — сказал Отабек, вжимаясь лбом в кирпичи до боли. — Что бы ни случилось. Люблю тебя, Юр. Сердце замерло, когда звук дыхания в трубке прекратился. Отабек выронил замолчавший телефон, который стал, как кусок раскаленного железа. В голове будто взорвался снаряд, в ушах зазвенело так громко, что захотелось зажать их ладонями. Стало совершенно темно. Говорят, темно в космосе. Там пространства, черные дыры и пустота. Но нет. Темно — здесь. Уже отключаясь, Отабек услышал, как сквозь слой бетона, знакомое до отчаянной боли щелканье.