Назойливый журналист

      Мидория чувствовал, как его знатно трясло в машине. Эти покачивания заставляли Изуку засыпать прямо здесь. Веки слипались, а тело ныло от ударов Качана. На глазах появлялись слезы от всей этой ситуации.       «Как так-то?» — думал парень, а самому хотелось кричать от безысходности, — «почему всё пошло не так?»       Мидория не знал куда себя деть. Хотелось встать, выбежать и расплакаться от всего этого. Поэтому неудивительно, что на глаза сразу навернулись слезы. Поплакать Мидория мог по любому поводу — тонкая, душевная организация не позволяла Изуку просто страдать, без разведении сырости.       И поэтому через пару секунд машина наполняется всхлипами на заднем сиденье. Если бы это была бы машина Кацуки, то Изуку за такую выходку вряд ли вообще доехал живой домой. Но к счастью, а может и нет он ехал с Тодороки, что был спокоен, как удав. Не произнес ничего обидного в сторону Изуку пока те ехали. Тот рыдал, а Шото молчал. Прекрасно, нечего сказать!       Шото до сих пор не мог понять, как можно быть таким прекрасным созданием, даже можно сказать ангелом, что спустился с небес, что казалось бы должен быть тем кто дарит всем радось и счастье одной лишь улыбкой. Тот, что поможет в любую минуту. А оказалось, что за этой ангельской внешностью, скрывался «монстр» — гадкая и противная душонка, что лишь желает мести. Ну так по крайней мере видел его Тодороки.       «Не суди книжку по обложке!» — не раз повторяла ему Фуюми, что старалось быть примерной старшей сестренкой, что заменит маленькому мальчику маму, но это не получилось — даже пламенная любовь сестры не растопило холодное сердце мальчика.       За что и ненавидел себя. Он стал лишь обузой для Фуюми, когда все её подруги веселились, она со скоростью света возвращалась домой после учебы, лишь отдать остатки энергии мальчишке, что всё сильнее огораживал себя от внешнего мира. Фуюми терпела всё — слезы, подростковые выходки, плещущие гормоны — всё.       За что Шото очень благодарен.       Поэтому Фуюми является единственной с кем поддерживает связь Шото — списывается каждый день (по возможности конечно). Девушка обожает скидывать фотографии своей дочки. На спине пятилетней девочки начали расти белоснежные крылья, как у ангела. А вокруг кружили снежинки.       Как в шутку называет её Фуюми — «Ледяная принцесса».       Причуда Юки* была смесью двух причуд — Ястреба и его сестры (хм, почему бы не добавить пейринг Ястреб/Фуюми).       И она была прекрасна.

***

      Изуку пришлось насильно вытаскивать из машины.       Журналист вырывался и кричал, кусал Тодороки, оставляя укусы на руках после себя, словно трофей. Но Шото был слишком спокоен, продолжал держать дрыгающего Изуку, что даже люди на улице начали косо смотреть на Про-героя, раз пять перекрестившись по дороге.       Поэтому Мидория старался и кричать громче, но к сожалению его приняли всего-лишь за блудного любовника, что насильно тянет домой сбежавшего партнера. Никто, никто даже не пытался спасти Мидорию, что так отчаянно кричал и вырывался.       «Тоже мне люди!» — думал Изуку, покусывая от негодования губу.       Алая капелька катилась вниз к шее. Голос охрип, кричать Мидория больше не мог — силы ушли, а веки слипались.       Почему-то захотелось резко спать.       «Он что-то мне вколол?» — думал Мидория, но это было последним о чем подумал Изуку.       Хотелось только спать, спать и спать…

***

      Тодороки опустил тело Мидории на диван.       Мальчик мирно посапывал. Всё шло по плану — того усмирили, что тот уснул, как дитя — крепким и непробудным сном. Шото посмотрел на того и того аж передернуло — сейчас этот малец не был похож на того «зверя», что был пару минут назад — паренек был совсем другим.       Маленький, хрупкий комочек, что свернулся на диване, схватившись за коленки. По его хрупкому тельцу прошлась дрожь. Тодороки прошелся по его пушистым волосам. Они щекотили ладошку и были мягкими, словно облака.       Тодороки направился на кухню. Старался ходить осторожно, чтобы не разбудить этого засранца. Фыркает, попутно достает из кармана телефон. На экране показывает одиннадцать часов вечера. Но сна не было ни в одном глазу. Казалось, что Тодороки был бодр как никогда.       Шото открывает твиттер, начав вновь листать ленту. Казалось, что слух о том, что Шото и Кацуки пара не утихла, а наоборот. Многие люди начали только сильнее распространять эту «новость» — множество фото двух героев, артов, где были не очень приличные сцены. Тодороки от них прям наизнанку выворачивало, а блевать хотелось сильнее прежнего.       Шото старается скорее пролестнуть страничку, но казалось эти картинки преследовали про-героя — их становилось всё больше. Поэтому Тодороки и выключил телефон, положив его на стол.       В такие моменты помогал только чай. И не только успокоиться — просто уснуть, ведь Кацуки завтра назло ему заявится рано утром, так что нужно постараться поспать хотя бы пару часиков.       Тодороки ставит электронный чайник, включая его. Вода начинает внутри бурлить, и выполнять непонятные действия, что были неподвластны пониманию Шото. Вода закипала. Чайник начал издавать свистящий и неприятный звук. Тодороки взглотнул, осторожно дотрагиваясь до кнопки, чтобы выключить чайник. Руки вновь дрожали.       «Соберись, Тодороки! Не веди себя, как малолетнее дитё!» — настаивал про-герой с ужасом смотря на чайник.       — Что, не можешь выключить чайник? — с неким ехидством спрашивает Мидория, что стоял позади.       Казалось, Шото со спокойным лицом повернулся к Изуку. Заспанное лицо, небольшие синяки под глазами. Волосы были в явном беспорядке, а толстовка съехала на одно плечо, оголяя другое.       Множество шрамов. Огромные и уродливые. Они покрывали всё плечо. На шее виднелся небольшой ожог. Откуда он мог быть, Шото был без понятия. Но он где-то точно видел те же шрамы. Ту же шейку в которую хотелось впиться и оставлять множество засосов. Метить её, словно свою собственность.       «Что за гейские замашки?» — думал Тодороки, тряхнув головой.       В ту же пору свист утих. Мидория стоял рядом, не отрывая изумрудных глаз от Шото. Он казалось был спокоен, но в тоже время его что-то пугало.       — Ты почему встал? — раздался голос Тодороки после такого молчания, что словно длилось вечность.       — Кошмар приснился, — коротко отвечает Мидория, отворачивая взгляд от Тодороки.       Тому было неловко, словно эта правда была настолько ужасной. Она сдавливала его тело. Мидория дрожал, чуть не плакал — вот как отчаянно тер глаза, лишь бы снова не заплакать.       — Ненавижу тебя, — раздался приглушенный голос Изуку и его рука тут же ложится на шею, закрывая ожог (ну как мог понять Шото), — ненавижу. Холодная тварина, что только и может строить из себя обиженного на весь мир!       — Кто бы говорил, — Шото съязвил, не понимая вообщем что творится и сжал губы в тонкую полосочку, — только и умеешь, что сплетни писать о героях.       — Но знаешь, я хотя бы не строю из себя «Снежную королеву», — Изуку начал слегка перегибать палку, начав при этом парадировать Шото, — «Ох, я такой несчастный, ох, меня никто не любит! Я, не буду говорить ничего, только страдать! Ах, ах, ах!»       Шото наблюдал, как тот засранец кривлял его, корчась и ахая. Некая злость овладала им, заставляя крови вскипеть и бурлить, словно воде в чайнике.       Рука сама потянулась к его тонкой шее, схватив тонкими пальцами мягкую плоть, сжав мальчишку.       Кожа холодная, мягкая. Шото сдавливает её, чувствуя каждую венку. Каждую складку, косточку и мышцу.       Но в тот же миг крик наполнил кухню. Мидория плакал, извивался и кричал. На шее ожоги разрастались. Словно маки в поле. Красные, большие, раскинув свои лепестки.       Маки вырастали на его шее.

***

      Мидория спешил уйти из этого дома. Дышать было тяжело. Слезы сильнее текли, чем обычно, капая на «маки», что расцвели на шее Изуку после прикосновения пальцев Шото. Такие горячие, словно угли. Но они ни капли не грели — наоборот делали больно.       «Он такой же как и ты!» — твердил разум Мидории, делая тому ещё больно.       Нога встает на грязь. Теперь измазав всю одежду, Изуку лежал пару минут в грязной луже, не обращая внимание ни на что. Ни на прохожих, что косо смотрели на того, ни на кого.       Хотелось рыдать, хотелось кричать и метаться. Идти домой не было никакого желания, вновь возвращаться в холодную и пустую квартиру, где не было никого. Только он. Только прошлое с которым Изуку не мог расстаться. Мидория продолжал возвращаться в ту квартиру, каждый раз заходит в неё, плачет, страдает, рыдает.       «Слабак», — только и мог думать об этом Мидория в этот момент.       Слабый, словно ошибка в этом мире. Правильно Кацуки говорил — он всего лишь «Деку», что не может ничего. Только ныть и страдать. Не более. Это было словно его функция в этом мире.       И так сидел долго, даже когда полил дождь, начав крупными каплями бить хрупокое тельце Мидории.

***

      Мидория вернулся домой весь мокрый, голодный, грязный и просто в отвратительном настроении. Хотелось рыдать и кричать, лишь бы всё это прекратилось. Но тот молчал, продолжая стоять на пороге пустой квартиры. Щелчок. Свет тут же засиял и пустота наполнилась ярким светом, но почему-то пустота всё так же осталась. Там внутри, где всё сжималось от боли.       — Я дома, мама, — вновь зачем-то произнес эту фразу Изуку в пустоту, зная, что его никто не услышит.       Но вновь надежда не погасла в его сердце. Это крошечный огонек, что почти потух в сердце Деку.       Она умерла. Давно уже, что кажется он забыл когда именно. Сбился со счету. Да, прошло слишком много времени, но боль так и не утихла. Никак не могла.       Поначалу Мидория слишком много рыдал, да и к тому же потихоньку сходил с ума от одиночества — каждый раз, приходя в пустую и холодную квартиру, Изуку кидался к алтарю матери, рыдал, драл кожу на руках, что кровь катилась крупными каплями между пальцев.       Но постепенно Изуку переставал плакать и просто молча заходил домой. Не было уже криков, только гробовое молчание и одна лишь фраза, что стала такой обыденной и привычной, что Изуку не мог без неё.       Мидория на ходу раздевается, кидая вещи на пол. Всё равно они никому не нужны. И так сойдет. Огромные ожоги покрывали шею. Маки в поле. Прекрасные и такие опасные. Так думал Мидория по крайней мере. Они пугали его до чертиков, а те в тоже время жали и пекли.       «Нужно промыть», — подумал резко Изуку об этом, намочив руку.       И она тут же коснулась его шеи. Скривившись от боли, Мидория продолжил прикладывать к ожогам холодные пальцы.       И он кричал, готов вновь разодрать шею до крови от невыносимой боли.       А тем временем Изуку ненавидел Тодороки всё сильнее.       «Да чтоб его!»

***

      В последнее время об Изуку новостей никаких не было, что пугало Шото до чертиков.       На работу Деку не вышел за неделю ни разу, взяв себе больничный. Но что творил во время этого Мидория, не знал никто.       И от части это пугало Шото слишком. С Кацуки он поругался знатно за то что не сберег журналиста. Ох, сколько Тодороки узнал о себе нового, что аж захотелось смеяться в голосину.       Но вместо смеха, хотелось плакать. Где теперь искать его? Шото был без понятия, но просить Бакуго о помощи, у того честь не позволила. Поэтому, смирившись с обстановкой, Шото продолжил жить своей прежней холостяцкой жизнью, распивая утром чаи, а следом убегать на работу.       Так и началось вновь утро Шото. Чашка зеленого чая с бутербродом, попутно надевая костюм. Обыденная рутина, что происходит из-за дня.       Тут же и происходит звонок. Наверное опять Фуюми, что обожала звонить с утра пораньше. Тодороки взял телефон со стола, взглянул на панель. К неожиданности это был звонок совсем не от Фуюми, а совсем неожиданно от Старателя. Шото аж передернуло — брать трубку не было какого желания. Противно, но пришлось — может что-то важное.       — Ало? — совсем было спокойно начал Шото, но в ту же минуту услышал крик отца, что явно был недоволен.       — Шото, что творишь?! Ты совсем из ума выжил?!       — В каком это смысле? — Шото вообще не понимал к чему клонил отец от чего изогнул левую бровь.       — Ты видел новости?! — Старатель чуть ли не плавил телефон, который уже пятый был по счету за год, — а?!       Но Шото уже повесил трубку, начал быстро искать информацию о которой говорил отец. Было плохое предчувствие, что того аж передергивало.       "Спокойно Шото", — но спокойствие сразу улетучилось, когда увидел заголовок утренних новостей.       [Герой номер два — Тодороки Шото использовал незаконно причуду на молодом журналисте — Мидории Изуку]