Назойливый журналист

      Рука была холодно, словно кусочек льда, что по телу невольно прошлись мурашки. Изуку взглотнул. Он ожидал что угодно, но не холодную руку, что схватила его за кисть, что угодно, только не его.       — Вот ты и попался, — прошептал Тодороки, искривив губы в усмешке, — а то я думал, когда ты появишься уже, чтобы я мог надрать тебе зад!       — Ты не имеешь право, — ели слышно произнёс Мидория, стараясь подавить страх и дрожь в голосе, — ты в зоне подозрения! Если ты причинишь мне вред, то…       Изуку замолчал, не зная, что и сказать. Мидория словно забыл как дышать, говорить и думать. Простые функции напрочь вылетели из головы журналиста. Мысли спутались воедино, а желание убежать было сильнее. Дёргает рукой, но замечает, как рука про-героя лишь сильнее сжала кисть, надавливая подушечками пальцев. Наверное после этого должны точно остаться красные следы!       Тодороки не смел понять взгляда. Было как-то слишком мерзко на душе. Он видит глаза, что молят отпустить его, а кожа его запястий такая мягкая, что невольно хочется её держать до последнего. Казалось, что Шото застрял в каком-то круге собственных мыслей, что ходили кругом, напрочь ослеплённый его красотой. Даже уродливые шрамы на руках — шершавые и такие уродливые, лишь подчёркивают утонченность и гибкость его тела.       И от чего-то он отпускает его руку поддавшись этим глазам, что молили о пощаде, словно соблазняя на что-то запретное и такое далёкое, что когда-то он делал это с Яойрозу. Отголоски школьного романа дали тут же о себе знать, говоря Шото, мол смотри, как он прекрасен! Да вот только под этой порочной красотой скрывался монстр с тонкой душевной организацией, помешанный на своей работе и явно с гениальным мышлением. Ужасный монстр, что спрятался за оболочкой невинного мальца с пушистыми волосам и большими глазами, что похожи на два изумруда.       И Шото видит, как Изуку мчтся от него на всех порах, толкая прохожих. Как смотрит назад с такой ненавистью в глазах, что Тодороки на секунду стало дурно. Слёзы блестели на солнце, сверкая на щеках.       «Чудовище» — лишь подумал про-герой, смотря ему вслед, — «у него явно не все дома!»

***

      Изуку от чего-то заплакал. Горько и сел на скамейку.       Тот жутко испугался. Но ненависть сильнее разжигалсь в душе, словно адский огонь. Оно было сильнее какого-то страха. Хотелось разрыдаться снова, но вспоминает, что минут через пять у него репортаж, а он весь красный от слёз!       Рукавом начал судорожно вытирать солёные слёзы, что так и жгли ему лицо. Они катились, пачкая одежду, а лицо так и пухло от них! И в такие моменты Изуку начинал ненавидеть себя за такие слабости, а именно слёзы, что катились по щекам, душили душу, выворачивая её на изнанку.       Но он встаёт, стараясь успокоиться. Пару глубоким вздохом, заставляет истерику уняться, дрожь в теле. Губы сжимает в тонкую полосочку. Старается снова не заплакать. Слёзы так и душили его!       «Нужно будет одолжить у кого-то тоналку», — думает Мидория, стремительным шагом направляясь на репортаж.       Нужно выглядеть в лучшем виде, но с опухшим лицом это вряд ли получится, но он журналист! Такие ситуации часто случаются перед съёмками, так что выпросить у кого-то тональный крем было обычным делом, ведь Изуку часто плакал, редко спал, работая допоздна, скорбя о матери и снова работая. Да вот купить свою Деку всё время забывал. Он часто забывал что-то.       «Вот же дырявая голова» — как выразилась сейчас бы Джиро, что ездила с ними на съёмки очень часто, которая смеялась над ним, слегка толкаясь плечом.       «Дырявая голова», — с усмешкой подумал Изуку мчась на этот репортаж, что явно может хорошо отразиться на его геройской карьере.

***

      Дешёвое кофе помогало взбодриться сейчас Изуку.       Вновь сидя в компании своих коллег по съёмкам, он выпивает уже третью чашку кофе. Недосып, недавняя истерика и волнение дало о себе знать: Изуку чувствовал себя очень уставшим, словно он разгружал товарный пояс! Безумно хотелось спать.       — Неплохо получилось, — произнесла Кьёка, копаясь в компьютере, — имнпровизация хорошая получилась! Ты явно спец в своём деле!       Это заставило Мидорию не без гордости широко улыбнуться.       Джиро отпила из жестяной банки энергетик, который пила часто из-за отсуствия здорового сна. От газов слегка поморщилась, что явно ударили неприятно в нос, словно отряхивая их. Вновь начала активно печатать, быстро ударяя по клавишам. Монотонный звук заставил Изуку войти в состояние дремоты. Мидория явно это почувствовал и рука потянулась к бумажному белому стаканчику, внутри которого дымился напиток. Он подул внутрь, а потом резко хлебнул. Язык неприятно обожгло.       Но в какой-то момент лицо Джиро помрачнело, та что-то пробубнила, поглядывая на Изуку. В кармане нащупала пачку сигарет. Молча подала её Мидории. Тот молча взял её.       — Не люблю курить при Каминари, — произнесла Джиро, горько усмехнувшись, — он же у нас тип за «зож»!       И зажгла по сигарете. Огонёк тлел, лёгкий дымок прошёлся по комнате.       А через минут пять задымили, как паровозы.       Изуку обещал когда-то маме, а потом и себе, что никогда курить больше не будет. Хотя, когда ему особенно хреново, как сейчас не отказывался выкурить пару-тройку сигарет. Тогда ему сразу становилось почему-то легче на душе. Словно всё дерьмо, что накопилось в душе выходило вместе с едким дымом.       — Почему ты ушла из музыки? — почему-то неожиданно для себя задал этот вопрос Изуку, — ты бы могла стать известным рок-исполнителем. Мне нравится, как ты поёшь, твои песни — они очень душевные?       Изуку не льстил. С Джиро он был особенно откровенен, часто рассказывал ей то, что никому не доверял, но хотелось поделиться. Каминари он не доверял — тот был ещё тем треплом без мозгов.       Лицо Кьёки изменилось. Губы задрожали, глаза помутнели. Она опечалено смотрела на сигарету, что продолжала дымиться. Пепел стряхнула тут же в стаканчик от кофе. Вновь закурила.       — Ты второй человек, кто откровенно спрашивает об этом, — девушка почему-то усмехается, вновь смотрит почему-то на сигарету, — первой была Момо, моя девушка.       Молчание прошлось по комнате, а дым клубами поднялся к потолку.       — Просто я больше не могу играть на гитаре, — шепчет она и сжимает пальца, — я не могу больше петь. Когда я пытаюсь это сделать, из горла вырывается лишь хриплый стон, а струны режат пальца до крови. Та авария забрала у меня талант. Она забрала то, что я любила….       Джиро замолчала. Пару раз шмыгнула. Изуку видел, как слёзы катятся у неё из глаз, а руки дрожат. Пальцы разжимают сигаретку, а пепел в воздухе осыпается.       — Ты можешь поплакать, слёзы — не признак слабости. Слёзы помогут очистить твою душу. Мне иногда помогает, — Мидория почему-то шептал, а глаза были сами на мокром месте от мысли, что талант Джиро погиб, стёрся, словно какое-то неправильная закарючка на рисунке ребёнка. Вот так просто! Как по щелчку!       Ведь его мать тоже погибла, как по щелчку. Он помнит её горящие глаза, наполненные такой любовью, теплотой и нежности, что так Изуку любил погасли в тот же миг. Потухли, как свеча. Помнит изуродованное тело, шрамы, увечие, синяки. Не осталось ни единого живого места! Кожа разъелась!       Она умерла, словно по щелчку. Изуку молился, просил, чтобы они убили его вместо нее. Жёстко убили прям у нее на глазах. Растерзали её тело, смеялись над её криками и плачем, желанием спасти единственного сына.       И в тот день никто не пришёл на помощь.       Никто…       Он остался там один без неё…

***

      После посиделок с Джиро, где они сидели и плакали, вспоминали былые времена, Изуку пошёл домой. Был тогда вечер.       Изуку шёл медленно, слегка покачиваясь, словно он был пьян. Даже голова трещала, как у пьяного, хоть в рот он и грамма алкоголя не положил.       «Старею», — только подумал он со вздохом и поднял голову.       Небо розовело из-за уходящего солнца. Подул ветер, от чего прошёлся холодок по телу, а кудряшки тут же встрепенулись. Ветер трезвил, охлаждал, заставлял выйти из некого забвения. Такое часто бывает после рыданий. Лицо пухло, краснело, а ты становился тихим, словно твоя душа исчезла из твоего тела, бродя теперь где-то далеко.       Со всей дури пнул рядом лежащий камушек, что сразу ударился о мусорный бак. Изуку огляделся, понимая — вчера он встретил ту милую девочку Юки. Но площадка пустела, ребячьего смеха не было слышно. Качели заскрипели, когда Мидория сел туда. Возвращаться в пустой, холодный дом не хотелось. Воздух отрезвял, проветривал хмельную голову.       Так казалось Изуку в данный момент.       Тот раскачался, качели сильнее заскрипели, словно протестуя — они не хотели катать! Они хотели покоя! Впрочем, как и Изуку в данный момент.       Стало темнеть. Небо имело персиковый оттенок, а лучи тускнели. От чего даже воздух похолодел, что Изуку почувствовал сквозь тонкую рубашку, что была на нём с самого утра. Ветерок играл с зелёными кудрями, теребя, развивая, что они подали в разные стороны. Ветер был словно ребёнком, что любил лишь играть, да путал лишь пушистые кудри Деку.       — Где же ты, Юки, — не заметил, как он прошептал, поднимая голову наверх, а глаза устремились в небо.       Последние лучи заходящего солнца загораживали бетонные здание, что словно крепость защищала от всего мирную и спокойную жизнь людей. Здесь не было офисов, злодеев особо и не было — иногда только мелкие грабители воровали бутылку молока в местном супермаркете. Жизнь шла своим размеренным шагам, никуда не торопясь. Она с высока смотрела на подрастающие поколение ребятишек, что могли спокойно стать новым поколением героев. Она смотрела на стариков, что доживали последние деньки, сидя на лавках в парках. На взрослых, подростков, мужчин, женщин — она смотрела абсолютно на всех.       И на неокрепшую и сломавшую душу Изуку тоже смотрела. Молча наблюдала, иногда подкидывая какие-то испытание, людей, душевные страдания и воспоминания. Так и проживал жизнь Мидория.       В небе раздался крик журавлей. Глаза расширились от такого явления — Деку никогда не встречал что-то подобное! Изящные, но в тоже время мощные крылья журавлей раскинулись в порозовевших небесах, задевая пушистики облаков. Они что-то кричали там, пытаясь, словно что-то сказать Мидории. Но он их не слышал — только видел, как изящные птицы разрезали небеса.       Качели снова скрипнули. Пятки оторвались от земли, а рука потянулась вверх, словно пытаясь схватиться за них. Хотелось улететь.       — Научите, меня летать! — крикнул Изуку в пустоту, ведь журавли уже улетели, — прошу, я тоже хочу летать!       — Летать, значит, — раздался шепот за спиной, — это очень сложно Изуку, я уже пытался, но я падал и разбивался.       Изуку вздрогнул, обернулся назад, тяжело задышал, увидев перед собой Тодороки. Казалось, что он разучился дышать за такое короткое время, видя перед собой Шото. Шрам слился с кожей — тень падала на его лицо, пряча это уродство.       — Тодороки, — прошептал серьёзно Изуку, в голосе была слышна сталь, — что тебе нужно?       Тодороки медленно подходит к Изуку, достает из кармана джинс пачку сигарет и зажигалку. Одну подает Изуку и тот охотно принимает её, но всё же настороженно поглядывая на Шото, что казалось был спокоен, как удав.       — Ты пришёл меня убить? — откровенно спросил Изуку, недоверчиво смотря на Шото, что сжимал сигарету передними зубами, а потом из-за рта выходит густой дым. Пепел полетел на землю.       — Что же так сразу? — Тодороки взглянул на журналиста, словно пытаясь прожечь в нём дырку, — мне не зачем тебе убивать. Ещё не хватало, чтобы я из-за тебя сел!       — Тогда что тебе от меня нужно? — резко спросил Мидория, — если добыть какую-ту информацию, то я может ещё подумаю!       — Да, — Тодороки быстро соглашается, — помоги мне заставить Старателя — моего отца ответить за всё, что он сделал со мной, моей матерью, братьями и сестрой, а теперь ещё и с Юки. Прошу — помоги мне! Помоги мне отомстить моему отцу — Старателю!