Анклав №3

      Сквозь кроны деревьев видно помрачневшее небо. Мальчик бежит по склону вниз босыми ногами. Дождь с каждым его преодоленным метром становится только сильнее, застилает глаза. Из-за него тонкая футболка неприятно липнет к телу, а ноги скользят. Мальчик спотыкается и чуть не сваливается на землю, но ветка, за которую он успевает зацепиться, спасает. Где-то позади звонит колокол. Сквозь стену дождя он едва слышен, но мальчик все равно испуганно оборачивается, словно вот-вот и из-за деревьев покажутся сестры в черных нарядах и уволокут его обратно, в приют. Он не хочет туда возвращаться. Развернувшись, он бежит прочь сквозь деревья и кусты. Дождь продолжает обволакивать с головы до ног, а звон колокола становится все тише и тише. Сердце уже не так сильно трепыхается в груди, бег замедляется, и дыхание приходит в норму. Где-то между крон показывается просвет, и он, собрав в себе последние силы, бежит к нему.       Дождь прекращается, когда мальчик выбегает из леса.       Небо все еще серое, как и парковка, на которую он попадает. Вокруг нет ни души, только старая заброшенная заправка и несколько разобранных машин. Потрескавшийся местами асфальт впивается в мягкие ступни, мальчик ежится от ветра и направляется под дырявую крышу пристройки. У него нет ничего: ни семьи, ни родственников, которые могут приютить, — есть лишь ярко-выраженные черные глаза и приметная кукольная внешность. В стенах приюта над ним из-за этого издевались: опрокидывали похлебку, толкали в крапиву и пугали посреди ночи, из-за чего он часто писался в кровать. Жить такой жизнью он больше не хотел — решил, что лучше будет в бочке из-под мусора, и сбежал при первой же возможности. Сестры ушли на утреннюю молитву, и он прошмыгнул через дырку в двери, а потом бежал-бежал по холму вниз, лишь бы не догнали. Теперь сидит между бочек под крышей заправки и радуется, что издевательств больше не будет.       Наверное, он успевает задремать, потому что когда моргает, солнце практически у горизонта. В воздухе стоит невыносимая духота, рядом над мусором в бочке жужжат противные мухи, и вонь вперемешку с запахом влажности кружит вокруг. Он потягивается, вытягивая ноги, потому что затекли, и замирает. На парковке, рядом с разобранными старыми машинами, находится еще одна, совсем новая. Колеса у нее целые, да и сама она без явных повреждений. Окна со стороны водителя, спереди и сзади, приоткрыты, и оттуда на него смотрят несколько пар глаз. Их обладатели, взрослые мужчины, курят, пуская дым в открытые окна, и переговариваются между собой, будто оценивая. Мальчику становится страшно от их пристальных взглядов, он дергается в сторону, сдвинув бочку с мусором. Мужчины в машине напрягаются, а водительская дверь открывается. Он загнанно дышит, цепляется пальцами в разбитую банку и медленно поднимается. Дверь машины распахивается полностью, и оттуда выходит упитанный мужчина в черной майке. Глаза его направлены прямо на него, и в них читается «опасно».       — Чонни!       Со стороны леса доносится голос одной из сестер, и сердце мальчика начинает быстро биться. Мужчина оборачивается на голос, раздраженно выплевывает со рта сигарету и садится в машину.       — Чонни, где ты, малыш? — женщина продолжает звать, и ее голос звучит все ближе. Водительское окно полностью закрывается, машина трогается и уезжает с парковки. Мальчик провожает ее испуганным взглядом, совсем не обращая внимания на стекающую по пальцам кровь от разбитой банки.       — Чонгук-и! — сестра замечает его и, подобрав свой черный подол, бежит к нему. Со стороны леса выходят еще две и взрослый мужчина, один из смотрителей.       Солнечные зайчики от осколков бутылки на стене старой заправки, следы от машины на местами потрескавшемся асфальте, жесткая хватка злой сестры на порезанной руке — это все, что запомнил Чонгук с третьей попытки побега.

***

      По пыльному высокому залу раздаются звуки ударов, они рябят по стенам, доходя до антресоли второго этажа. Сироты толпятся на ней по всему периметру, облокачиваясь о перила и наблюдая за тем, что происходит внизу. Старшая из сестер, засучив черные рукава, стягает палкой десятилетнего Чонгука. Тот плачет после каждого болезненного удара, дергается в крепких руках смотрителей и сжимается весь, ожидая следующий.       — Кто позволил тебе сбегать, неблагодарный мальчишка? — кричит она и бьет еще сильнее.       — Больно! — Чонгук почти задыхается в слезах, — Пожалуйста, перестаньте!       — Я покажу тебе, что значит ослушаться слова божьего!       — Пожалуйста, остановитесь! — между ней и Чонгуком из ниоткуда возникает подросток, расставляя руки в стороны и выжигая своим янтарным взглядом, словно огнем, — Он уже осознал свою ошибку. Обещаю, что такого больше не повторится.       — Ты тоже смеешь перечить? — гневается сестра и замахивается, но ее останавливает другая.       — Вы его уже достаточно наказали.       Разгневанная сестра недовольно фыркает, швыряет палку к ногам уверенно стоящего подростка и уходит прочь, в свою комнату. Смотрители отпускают хнычущего Чонгука на пол, и со второго этажа слышатся детские переговоры: кто-то хихикает злорадно, а кто-то в открытую издевается отвратительными словами.       — Ты как?       Чонгук неуверенно поднимает голову и смотрит на своего спасителя. Тот садится рядом, поднимает его футболку вверх и осматривает ссадины.       — Хосок, не нужно. Со мной все в порядке, — улыбается Чонгук, но в спине стреляет болью, и по щекам снова катятся слезы.       — Встать сможешь?       — Не уверен… — шмыгая носом, отвечает он.       — Тогда потерпи.       Хосок поднимает его, как безвольную куклу, и утыкает под громкий болезненный стон в свое плечо, придерживая за задницу. Чонгук громко сопит ему в шею и беззвучно плачет, пока он поднимается выше, ступень за ступенью. Дверь скрипит, впуская их в комнату на шестерых человек. В ней пахнет старостью несмотря на то, что здесь живут дети от восьми до шестнадцати лет, а еще тусклая лампочка под потолком совсем ничего не освещает. Соседи, когда видят их двоих, собираются кучкой у одной из кроватей и противно шушукаются. Чонгук зажимается весь, будто его голого выставили на мороз, а Хосок совсем не обращает на них внимание.       — Ложись на живот, — заботливо говорит он, когда выгружает Чонгука на одну из кроватей, — Так будет не больно, и тебе лучше снять футболку.       — И так заживет, — шипит тот в ответ, переворачиваясь.       Ребята у кровати продолжают шушукаться, Хосок исподлобья зыркает на них, и они тут же выбегают из комнаты. Не теряя ни минуты, он засучивает рукава, ладонью с маху шлепает по саднящей спине Чонгука, и на всю комнату раздается душераздирающий крик.       — Больно! За что?       — Ты чего удумал, а? Как ты вообще сообразил сбежать прямо с утра? Ты совсем больной на голову?       — А ты бы не сбежал на моем месте? — глаза Чонгука краснеют, а маленькие губы дрожат, — Я ничего им не сделал, а они продолжали пугать меня и издеваться!       — У тебя ведь есть я, тот, кто всегда поможет и защитит.       — Иногда тебя нет рядом, и тогда кажется, что их глаза загораются пугающим цветом.       Из глаз Чонгука текут слезы. Он прижимаются к подушке, сморщившись от боли, и беззвучно хнычет.       — Эй, эй, — Хосок касается его холодного лица, стирая скользнувшую по переносице слезу, — Только не плачь, хорошо? Полежи здесь немного, я позову сестру, и она даст тебе лекарства.       — Нет, — он хватает его за руку, — Я не хочу оставаться один.       — Но мне нужно позвать сестру. Это быстро, правда.       — Нет, — продолжает жалобно скулить Чонгук.       В комнату неожиданно заходит одна из сестер. В руках у нее аптечка, а уставшие глаза выражают сочувствие. Хосок не отводит от нее подозрительного взгляда до самой кровати. Он и так никогда не доверял сестрам, а после сегодняшнего переполнился еще и презрением к ним. Конечно, не все они такие злобные, как та, что посмела тронуть Чонгука, но, несмотря на это, у каждой из них за душой были грехи, некоторые даже похлеще избиения несовершеннолетних. Это и заставляет весь приют жить в напряжении.       — Малыш, сладкий мой, как ты себя чувствуешь?       Чонгук весь съеживается, прячет лицо в подушке и молчит. Хосок успокаивающе гладит его по не пострадавшему участку спины, тем самым намекая, что сейчас этой женщине можно довериться.       — Старшая сестра немного переборщила, — начинает женщина тихо, но Хосок не выдерживает, выплескивая раздражение, что скопилось внутри:       — Переборщила? Ты серьезно? Да если бы я не вмешался, его спина превратилась бы в один сплошной синяк!       — Не повышай голос, Хосок, — спокойно наказывает она, приподнимая футболку Чонгука и осторожно втирая мазь от ушибов. Хосок делает несколько вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Правильно, агрессией ничего не решить.       — Ты заслужил, Чонни, потому что сбежал. Если бы тебя не нашли, нам с сестрами пришлось бы несладко. Ты ведь не хочешь, чтобы те, кто заботится о тебе, пострадали?       — Не хочу, — шепчет Чонгук в подушку, — Но ребята, они…       — Не пудри ребенку мозги! — огрызается Хосок, прожигая в женщине дыру, — Я прекрасно знаю, зачем вы так бережно воспитываете каждого из сирот… — он показательно осмотривается —… В этом убогом месте, старательно загримированном под церковь.       — Не понимаю, о чем ты говоришь, милый, — улыбается она, и ее глаза превращаются в щелочки, под которыми образовываются небольшие морщины, — Ты просто зол, потому что твой друг получил по заслугам, а это не приведет ни к чему хорошему. Оставлю лекарства здесь, Чонни, похоже, не хочет, чтобы я заботилась о нем.       Она закрывает аптечку с неприятным металлическим звуком, вручает ее тяжело дышащему Хосоку, встает и, приподняв свой черный подол, удаляется из комнаты.       — Хосок, — Чонгук медленно отлипает от подушки, — Что-то мне не по себе от ее слов.       — Не тебе одному, Чонгук-и, — отвечает он, продолжая смотреть на дверь, — Но ты не беспокойся, все хорошо, я рядом.

***

      В тесной столовой шумно: дети не хотят есть спокойно, а прыгают с места на место. Сестры сидят чуть дальше от них за общим столом. Их шестеро, они даже не пытаются никого успокоить. Чонгук сидит среди детей за третьим столом с самого края, медленно проглатывая холодный суп и время от времени получая локтем от соседа по столу. Это получается не специально, по крайней мере, он пытается себя в этом убедить. Хосок напротив, ест и не отводит задумчивого взгляда от тарелки.       — Эй-эй, — тихо, чтобы воспитатели не услышали, говорит одна из девочек, — Недавно Адаму исполнилось шестнадцать, и у него появился запах. Вчера сестра разбудила его посреди ночи, увела с собой, а нам сказала, что его забирают в семью. Это не выглядит чересчур странно? Я имею в виду то, что забрали его только после проявившегося запаха?       — Позавчера ночью к нам в приют приходили странные люди, все такие разодетые, будто из светлого района. Я ходил в туалет, и случайно увидел, как они о чем-то разговаривали с сестрами. Может, это были его новые родители?       — В-вероятно…       — Вы тут себя до сих пор за дурачков держите? Странно, что вам не показалось подозрительным отсутствие в приюте детей старше пятнадцати. Тебе, кстати, Лора, в этом году пятнадцать. Смотри, как бы за тобой ночью не пришли.       — Да ну тебя, идиот.       Чонгук кидает беглый взгляд на Хосока, — тот явно не заинтересован в чужом разговоре, значит, и ему не стоит, — и подносит ложку ко рту. Чужой локоть вновь прилетает в ребра, он дергается, а ее содержимое выплескивается на стол. Мальчик, сделавший это, даже не просит прощения, продолжая что-то активно рассказывать и показывать друзьям. Хосок молча протягивает салфетку и просит поменяться местами, Чонгук не отказывается.       После смены мест больше никто не толкается, да и мальчик ведет себя более спокойно, изредка бросая взволнованные взгляды на Хосока совсем рядом с собой.       — Держи, а то после побега молоко на губах обсохло, — вставший из-за стола подросток швыряет перед Чонгуком миску так, что молоко из нее выплескивается через края, — Ты ведь так его любишь.       Хосок резко поднимается, стол сдвигается, а ребята замирают, обращая все свое внимание на них. Чонгук испуганно поднимает голову, и Хосок хватает подростка за шкирку, дергая в сторону.       — Рожу свою убрал отсюда, мерзкий ублюдок.       — А ты попробуй — убери, — шипит тот прямо ему в лицо, скалясь.       — Так, прекратите!       Сестры подходят во время, иначе началось бы самое настоящее побоище. Дети опускают головы, будто они тут не при чем. Хосок разжимает пальцы, отпуская парня, тот сплевывает прямо на пол и вызывающе улыбается.       — Лучше тебе больше не попадаться мне на глаза, — угрожающе говорит Хосок и поворачивается к Чонгуку, — Пошли отсюда.       Чонгук медленно встает и, стараясь не поднимать голову, шлепает мелкими шагами за ним. Сестры провожают их безэмоциональными взглядами, а парень усмехается.       — Ты почему такой зашуганный? Все видят это, поэтому издеваются над тобой! — ругается Хосок, когда они оказываются в общей комнате. Чонгук стоит в проеме, потупив взгляд, и дергается от каждого громкого звука.       — Послушай, возьми себя в руки и учись бороться с окружающими, а не сбегать!       — Но-о… — Чонгук заикается, и Хосок бросает на него полный презрения взгляд.       — Не будь мямлей, говори прямо в лицо. Если бьют, бей в ответ. Если издеваются, издевайся тоже. Не нужно молча терпеть все это дерьмо, я не смогу защищать тебя вечно.       — Но ты ведь будешь и сегодня спать со мной? — с надеждой спрашивает Чонгук, сияя глазами, — Одному страшно, вдруг они снова подберутся к моей кровати и напугают?       — Ты издеваешься? Я что, похож на твою мамочку? С сегодняшнего дня спишь один.       Хосок выходит, хлопнув дверью, и Чонгук жмурится от неприятного громкого звука. Он полагался на Хосока столько, сколько помнил себя в стенах приюта. Они вместе ели и гуляли. Когда пальцы на ногах промерзали до онемения, они спали вместе, обнимая друг друга, чтобы согреть. Хосок ему, как старший брат, который всегда защитит и поддержит, если потребуется. Когда терпение Хосока подобралось к отметке «максимум» и когда успело ее преодолеть? Наверное тогда, когда он заявил, что видит в нем, Чонгуке, своего умершего младшего брата, поэтому-то и заботится. Это стало отправной точкой. Чонгук верил, что Хосок с ним из-за того, что в душе был добрым и чутким, защитником слабых, а оказалось, что просто из чувства вины за гибель брата. Чонгук, пусть и не осознавал этого в полной мере, стал отдаляться и зажиматься еще больше. Он перестал думать о побеге вдвоем, хотя даже не успел этого предложить.       Ведь все люди, как оказалось, гнилые изнутри.       За окном стоит глубокая ночь. Все давным давно спят, ворочаясь в своих деревянных кроватях, только Чонгук не может уснуть. Он смотрит в сияющую луну за окном, прячет ноги под одеяло, чтобы чудовища из-под кровати не достали его, и временами слышит странные звуки, доносящие с первого этажа. Они похожи одновременно на скрежет металла о металл, скрип нескольких кроватей и слабое завывание женщины. Все это и не дает закрыть глаза, а страх не позволяет обернуться и посмотреть на дверь. Хосока нет в комнате, — он спит в другой, — от этого еще страшнее. Никто не сможет ему помочь, если что-то произойдет. Постепенно сковавший его ужас рассеивается, луна мутнеет перед глазами, а сам он кое-как засыпает.       Он бежит по мокрой траве босыми ногами, ветки царапают лицо, а позади звонит церковный колокол. С каждой секундой тот звучит все ближе, и он трусливо ускоряет бег. Внезапно небо становится черным, и первые раскаты грома скрывают за собой звон. Чонгук больше не слышит его, страх улетучивается, и он замедляется. Гроза пугает его не так сильно, как церковный колокол. Молния сверкает над головой, он случайно оступается и падает на землю. Руки, ноги и футболка оказываются сплошь покрыты грязью. Он, кряхтя, поднимается, отряхивается и замирает. Он стоит перед церковью, хотя секунду назад находился среди молодого леса на холме. Колокол молчит, и гром не сотрясает землю. Он смотрит в небо, которое все еще черное, и что-то капает ему на лицо. Это не дождь.       С улицы доносится шум дождя. Чонгук сквозь дремоту слышит его и еще какие-то посторонние скрипы. Все его тело будто сковано, он не может пошевелиться, хотя пытается. С трудом разлепив глаза, он улавливает над собой чей-то силуэт — в темноте разглядеть слишком сложно. За окном сверкает молния, и комната на пару секунд погружается в свет. Приспущенные штаны, ремень которых упирается ему в подбородок, и дикие глаза парня, что днем швырнул ему молоко, сейчас нависают над ним и напоминают чудовище. Парень с улыбкой сверлит его глазами, полными вожделения, и яростно водит рукой по своему торчащему из трусов члену, с которого капает прямо на лицо Чонгука. Он теряет способность дышать, холод и отвращение сковывают тело. Он пытается закричать, но парень испачканной рукой затыкает ему рот, постанывая и шипя что-то нечленораздельное. Чонгук вырывается, дергается, чувствуя подступающую тошноту, но руки оказываются прижаты к кровати чужими коленями. С каждой ударяющей молнией он видит мерзкую картину над собой и ничего не может сделать, хочется спрятаться ото всех и свернуться клубочком. Парень еще несколько быстрых раз проводит по члену рукой, дрожит, сотрясая кровать, и издает долгий стон, потонувший в ночной грозе. На бледное лицо брызгает нечто теплое, парень с тяжелым дыханием сползает с него на пол, и только тогда Чонгук может сбежать.       Под гром от молний и холодный ночной дождь он бежит, обливаясь слезами. На душе мерзко и отвратительно, а та картина непрерывно стоит перед глазами. Этот противный запах преследует, а выражение лица парня и его быстро двигающаяся рука раз за разом повторяются в памяти. Чонгук спотыкается о кусты, ветки и камни, падает на мокрую землю. Он весь в грязи, как во сне, даже гром и молнии точно такие же. Грязь повсюду: на руках, лице и сердце. Он чувствует тошноту, но продолжает бежать. Лишь бы быть подальше от этого мерзкого места, лишь бы больше никогда в своей жизни не слышать звон колокола.       Кругом темень, от света молний видно очертания знакомой заправки. В ее окнах горит свет, а рядом стоит машина. Гонимый страхом, он спешно забирается в ее прицеп, совсем не задумываясь о том, что будет дальше. Идти внутрь, к людям, страшно, он все еще помнит мужчин, что пристально наблюдали за ним через приоткрытые окна машины. Ему хочется спрятаться, чтобы сестры его не нашли, хочется больше никогда в жизни не видеть отвратительное выражение лица того парня и не слышать его гадких стонов. В прицепе много разноцветной одежды. Он зарывается в нее, прячется, словно в гнезде, и трет лицо от смытой дождем спермы, пуская слезы, потому что все еще ощущает ее мнимое присутствие на своих холодных щеках.       Под нескончаемый проливной дождь и гром молний Чонгук кое-как засыпает, свернувшись клубком в мокрой одежде.

***

      Чонгук открывает глаза и первое, что делает, это прислушивается. Колокол не звонит, а это значит, что никто не кинулся его искать. Одежда повсюду липнет к телу, и запах от нее промокшей стоит тошнотворный. Он ерзает, приводя в чувства заледеневшие конечности, и замирает. С улицы доносится смех и разговоры взрослых мужчин. Он медленно поднимается и осторожно смотрит в щель. Территория, на которой он находится, не похожа на заправку или парковку. Вокруг двух- и трехэтажные обшарпанные здания с побитыми стеклами, ржавые электрические столбы, забор сеткой с покореженными дорожными знаками и бетонные трубы совсем рядом. Недалеко от них вокруг выложенного из камня очага для костра сидят двое мужчин и громко смеются, жаря то ли курицу, то ли какое-то неизвестное животное. В животе у Чонгука урчит при виде красивой поджаристой корочки, которая, наверное, на вкус очень хороша. В приюте он никогда не пробовал подобного, там всегда давали лишь похлебку и суп, состоящий, в основном, из картошки. Может, поэтому он такой маленький и худой для своего возраста?       Мужчины внезапно вскакивают, словно ошпаренные, и направляются ко входу в здание, а еда так и остается отложенной в сторону. Чонгук сглатывает слюни, вспоминает слова Хосока, которые тот говорил, когда рассказывал о выживании, и аккуратно слезает с другой стороны прицепа, чтобы не заметили. Спрятавшись за колесом, он проверяет еще раз, не вышел ли кто, и только потом на всей своей скорости бежит к костру. Схватив палку, на которой висит несчастный кусок еды, он разворачивается и утыкается в живот из ниоткуда взявшемуся мужику. Тот рычит злостно и хватает его больно за тонкую руку. Страх сковывает Чонгука с ног до головы, он пытается вырваться, а в голове всплывают образы пережитого за ночь.       — Отпусти! — кричит он, пинаясь ногами и руками.       — Откуда он здесь вообще? — встревает упитанная женщина, вышедшая из машины позади.       — Да откуда я знаю? Ворует, сука.       — Пусти!       — Заткнись, мелкий крысеныш! Тебя проучить нужно, чтобы не воровал больше!       Мужик выдергивает из его пальцев палку и ударяет ей же прямо по спине. Чонгук кривится от боли, брызгая слезами, и безвольной куклой виснет в огромных неопрятных руках. Его тащат к какому-то бетонному блоку, впечатывают в него и с силой распрямляют руку. Женщина держит его, а мужик достает из-за пазухи огромный нож. Чонгук испуганно дергается, пытаясь вырваться, но все тщетно. Спина от страха холодеет, а дышать становится невыносимо трудно.       — Не надо, пожалуйста! Я больше так не буду! — кричит он из последних сил. Мужик харкает в сторону, усмехаясь, и приставляет нож к его маленькому запястью. Над ним противно хихикает женщина, и глаза его закатываются от переполняющего страха и волнения.       — Вы, блять, с дубу рухнули что ли, остолопы? — раздается грозный рык сзади.       Мужик оборачивается, и в его лицо прилетает точный удар. Кровь брызгает в разные стороны, женщина испуганно отскакивает, и Чонгук валится на землю. Не теряя ни минуты, он кидается прочь и заползает в бетонную трубу, сдирая коленки в кровь. Сердце бешено колотится, а снаружи раздаются ругань и громкие глухие удары. Происходящее напоминает ему сестер и то, с какой силой и энтузиазмом они колотили провинившихся палками. Эти звуки именно такие. Он закрывает глаза и уши, поджимает к груди коленки, а слезы сами текут из глаз. Он хочет забыть все, словно страшный сон, проснуться в своей кровати приюта и понять, что это просто его ночной кошмар.       — Отец, эти придурки чуть ребенка не покалечили! Да не виноват я, я защищал! Ты сам говорил, что… Какого черта? Ты вообще видел, какую одежду они привезли?       Этот низкий возмущенный голос Чонгук слышит даже сквозь ладони. Тот с каждым словом бархатом проходится по позвоночнику и не внушает чувство страха. Он открывает уши, впуская посторонние звуки в голову.       — Не кидайся бездумно на каждого встречного, сын.       — Они сами виноваты! — совсем близко отвечает голос, и в конце трубы появляется его обладатель. Это взрослый парень со сведенными к переносице бровями. Чонгук сначала испуганно дергается назад, а потом до него добирается насыщенный кружащий голову запах. Он не знает, что это такое, поэтому раскрывает глаза в удивлении и прекращает дрожать.       — Не бойся меня, — говорит парень, расплываясь в улыбке, — Я тебя не обижу. Как ты сюда попал?       — Кто там, кто там? Дай посмотреть! — в трубу заглядывает мужчина гораздо старше, как две капли воды похожий на этого парня, — Привет, малыш.       От его голоса Чонгук дергается и сжимается весь, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать еще одного странного запаха.       — Отойди, старик, ты его напугал!       — Ладно-ладно, разбирайтесь.       Парень остается один у трубы, поэтому Чонгук вновь заинтересованно смотрит на него и его квадратную улыбку. Этот взрослый не похож на одного из тех, кого он встречал за свою маленькую жизнь. У него вполне опрятная одежда, теплая улыбка и не отталкивающий запах.       — Меня зовут Тэхен, а тебя как?       — Чонгук, — шепчет он, вновь и вновь вдыхая носом воздух. В приюте такого он ни разу не чувствовал, неужели, все красивые люди в мире имеют этот аромат? Или только у одного этого парня он такой?       — Какое у тебя красивое имя, — мурчит Тэхен, улыбаясь, — Мое имя ведь тоже красивое, да?       — Красивое.       — Вот и отлично, — Тэхен встает собачкой, чтобы его было полностью видно, — Пойдешь со мной? Здесь не самое подходящее место для разговоров, мне неудобно. Ты ведь хочешь кушать, да? Я дам тебе еды и воды, а ты расскажешь, как оказался здесь, хорошо? Я наказал тех дядю и тетю, они больше не тронут тебя, — не унимается он, почти полностью оказавшись внутри трубы и вытягивая руку вперед в добром жесте, — Давай же, Чонгук.       Чонгук помнит, что говорил ему Хосок о людях. Он помнит, как страшно на него смотрели мужчины из машины, и помнит, как по-свински поступил с ним ночью парень. Тэхен не похож ни на человека из рассказов Хосока, ни на сестер, и в его взгляде нет того, что настораживает или пугает. Его глаза светлые и чистые, а лицо светится улыбкой, словно у Хосока. Чонгук доверяет и верит Хосоку.       Он медленно ползет вперед, сверкая ранеными коленками, и берет Тэхена за руку.