Анклав №3

      Наверху, в голубом небе, светит яркое-желтое солнце. Жар от него греет протянутые к нему ладони и скрытое сердце. Вокруг плывут белые пушистые облака, а редкие птицы поют и играют друг с другом. Улыбка как-то сама собой появляется на лице, а желание воспарить там, наверху, в полной свободе вместе с ними возрастает с каждым видимым взмахом маленького крыла.       — Шевелись.       Раздается грубый голос, и в спину прилетает болезненный толчок. Юнги осторожно оборачивается и, увидев злое лицо огромного альфы, спешит вернуться к работе, в реальность, где нет никакой свободы, где вокруг царят грязь и полное беззаконие. Группировка, называющая себя «Стохайд», сотворила это с их скромным домом. Не осталось ничего, чем можно порадовать себя, не считая маленького кусочка неба, ограниченного огромной мрачной полуразвалившейся площадью.       Альфа угрожающе рычит, сжимая огромный ствол оружия в своих руках, и Юнги сглатывает от поселившегося внутри страха, в спешке двигая тряпкой по тяжелому для маленьких рук пистолету. Другие дети боятся даже головы поднять, у них трясутся ноги, поэтому он не может рассчитывать на их помощь в случае чего. А в случае чего? Стохайдовцы церемониться не будут. У Юнги перед глазами до сих пор стоит картина смерти их невиновного соседа, а тот лишь не хотел отдавать свою молодую дочь в их грязные лапы. В головах всех, кто видел это, на всю жизнь сохранится ее бледный и испуганный вид. Юнги не хочет вспоминать, но не думать об этом еще тяжелее. Чтобы суметь выживать, нужно принять реальность такой, какая она есть, а не придумывать светлое будущее. В свои девять лет он уже мыслит, как взрослый.       Таким запомнится ему детство. Как его без угрызений совести ставят с другими измученными детьми чистить кучи оружия от грязи и чужой крови. Это не мягкие игрушки и даже не деревянные, это территория, про которую их лидер забыл, и все, кто погиб здесь, будут приходить к нему в ночных кошмарах. Юнги успокаивает себя этими мыслями и молча продолжает свою работу.       Наступает вечер, и Юнги, даже не попрощавшись с остальными ребятами, бежит домой. Ему хочется увидеть лица матери и отца, убедиться, что они ждут его, что они живы и с ними все хорошо. На пути он встречает нескольких стохайдцев и одного местного беднягу. В седьмом анклаве коренных жителей осталось не так уж и много: кого-то перебили, кто-то сумел сбежать, а некоторые умудрились перейти на чужую сторону. И последнее, как многие считали, самое правильное решение, только почему-то те самые «многие» уже лежали мертвыми в канавах за территорией анклава.       — Мама, я дома!       В их небольшом одноэтажном домике стоит тишина, но Юнги по одному только запаху может понять, что мама находится перед печкой и готовит похлебку на ужин. Он улыбается, берет со стула ободранное полотенце и вытирает свои голые ступни от грязи улицы.       — Ты почему без ботинок?       Юнги замирает и поднимает голову. Над ним нависает мать и грозно смотрит, поджав губы. Он пожимает плечами, будто не при делах, и аккуратно складывает полотенце обратно.       — Не может быть! — кличет она, так и не дождавшись никакого ответа, — Они забрали их у тебя?! Эти… — она понижает тон, — … Ублюдки.       — Мам, не говори этого! — он испуганно смотрит на нее, — Тебя могут услышать! Они не забирали ничего, я отдал их Мартину. Помнишь его? Сиротка с пятого дома.       — Милый мой, — мама приседает рядом и обнимает его крепко, — Ты растешь таким правильным мальчиком. Прости, что в таких условиях…       Юнги любит свою маму. Не любит только ее шершавые руки, точнее то, что сделало их такими. Она работает за еду уборщицей, посудомойкой и прачкой в административном доме — там, где обосновались предводители стохайдцев. Иными словами — она работает на них. Так и должно быть, иначе они давно бы умерли.       — Мам, я тебя люблю, но… — хрипит Юнги, — Не души меня.       — Не души ребенка, родная.       Юнги узнал бы этот голос из тысячи. Чуть низкий, но в меру добрый и теплый. Голос отца греет его с тех самых пор, как пришли оккупанты и перебили всех их друзей и соседей. Со многими из них работал отец, и Юнги представить не может, каково ему работать на их убийц. Он спасает им жизни, будучи тем, кто хоть немного разбирается в медицине, а потом, оставаясь в одиночестве, вспоминает лица убитых друзей.       — И тебя я тоже люблю, пап.       Юнги тянется и к нему тоже.       Жизнь — ад, но даже в таких условиях существуют вещи, трогающие душу и сердце. Одними из них можно назвать такие вот вечера. Они ужинают всей семьей, делят кусок хлеба на троих, а потом мама уводит его в комнату, чтобы уложить спать. Она достает уцелевший сборник сказок и начинает читать. Юнги прикрывает глаза, гладит ее по шершавой руке и вслушивается в тишину соседней комнаты. Он знает, что там сидиь отец и что он тоже слушает мамины сказки. Это время уединения трех душ, безмерно любящих друг друга, несмотря на сложные обстоятельства.       Спустя два года в дом приходит чужак — статный альфа. Его зовут Роберт, и отец за семейным ужином не прекращает говорить, как тот спас ему жизнь. «Роб появился из ниоткуда и помог мне», «Не знаю, что б со мной было, если бы не он». Мама счастлива, улыбается во весь рот, благодарит за спасение мужа, а Юнги тихо сидит и смотрит в свою тарелку. Он не доверяет стохайдовцам, он слишком многое видит и многое хочет забыть, но отчего-то глаза у этого высокого коротко стриженного брюнета выражают доброту. Юнги чувствует на себе его взгляд весь ужин, а потом закрывается на своем чердаке до утра. С тех пор каждый приход Роба он избегает и в разговоры с ним не вступает.       — Работай, бездарь малолетний! — подгоняет стохайдовец.       Юнги приучен только к чистке оружия, никто никогда не заставлял его перекатывать огромные тяжелые бочки. Он омега одиннадцати лет, поэтому физической силы не хватает. Друзья по несчастию его кинули, испугались, когда подошло несколько оккупантов, поэтому Юнги приходится отдуваться в одиночестве.       — Давай быстрее! — альфа рычит и толкает его в плечо. Юнги отшатывается, сваливается на землю и шипит от боли.       — Вставай, крысеныш, — огрызается альфа и своей огромной рукой хватает за шкирку, пытаясь поднять. Юнги чувствует себя мерзко и неприятно, ему хочется его ударить.       — Отвали от меня!       — Отпусти его.       Юнги больно приземляется на задницу, потому что мерзкий альфа его отпускает.       — И больше никогда не донимай, — повторяет тот же знакомый голос, и он оборачивается. Роб стоит совсем рядом и протягивает свою руку, которую, в такой ситуации, невозможно проигнорировать.       — Спасибо, — бубнит он, когда Роб усаживает его на крыльцо и садится рядом.       — Скажи, если они будут позволять себе лишнего, ладно? Так как я практически член вашей семьи, не хочу, чтобы тебя обижали.       Юнги некомфортно от этих слов, но он только кивает, опуская глаза в землю. Он и не думал, что среди стохайдовцев есть действительно добрые люди. И, если подумать, именно после появления Роберта дом наполнился различными вкусными фруктами и теплой одеждой.       — Спасибо, что спас моего папу.       — Не за что. Не люблю я все эти перестрелки и когда гибнут невиновные тоже не люблю, но что поделать? Выбора нет. А твоему отцу нужна была помощь, я помог. Так сделал бы каждый.       — Не каждый…       — А ты мыслишь и ведешь себя не как ребенок, это впечатляет и удручает одновременно.       — Это такая жизнь, — Юнги улыбается. Он впервые улыбается стохайдовцу и впервые не испытывает к нему злобы или ненависти.       — Тогда, надеюсь, мы с тобой поладим.       В этот же вечер Роб забирается к нему на чердак и рассказывает различные интересные истории из своей жизни. Юнги слушает с открытым ртом, потому что сам не имеет возможности повидать различные закутки темной стороны города. Роб уверяет его, что однажды он сможет это сделать, и они, смеясь, продолжают играть в принесенные откуда-то шахматы.       И Юнги действительно начинает верить, что их седьмой анклав будет спасен, что ему удастся увидеть хоть что-то, не напоминающее разрушенную площадь. Он начинает верит, что однажды заберет с собой мать и отца подальше отсюда, но вера — ничто, просто фантазия, в которую он когда-то клялся не верить.       Едва ему исполняется четырнадцать, начинается очередная война. По ночам сотрясается земля от падающих обойм, невозможно спокойно спать. Родители, да и все другие оставшиеся в живых жители, знают, что происходит. Лидер вспомнил об их существовании и пытается вернуть свое, отвоевать территорию и выгнать захватчиков. Только вот не нужно им это. Им хочется спокойной жизни, и плевать, на кого работать.       — Господи, Господи…       Юнги возвращается домой после очередной тяжелой работы и застает плачущую мать. У нее трясутся плечи и руки, слезы стекают по носу и капают на пол. Он сразу все понимает, только вот поверить не может. Глаза начинает щипать, в голове все вертится и кружится. Он ведь верил и хотел забрать родителей, когда седьмой анклав придет в норму, вот только отец не дожил совсем немного. На пороге стоят его потрепанные ботинки, а в комнату тянется дорожка из капель крови.       Его ранили, он умер на войне.       — Нет, это… Нет, — Юнги стирает слезы рукавом грязной кофты, — Только не так.       Он плачет, как и мама, а Роб скорбит в комнате перед кроватью, на которой лежит убитый друг, отец и муж. Этот вечер все запоминают трагичной тишиной, запахом крови и отсутствием семейного ужина.       Юнги молча сидит на кухне, завернувшись в одеяло и смотря на то, как из самодельного крана капает вода. Это успокаивает и хотя бы ненадолго дает возможность уйти от реальности, в которой больше нет отца. Они похоронили его той же ночью на уцелевшей части старого кладбища — здесь с такими вещами никто не возится долго. Обычно умерших сжигают, собирая всех в одну общую братскую могилу, но маме так не хотелось, да и Юнги был против. Он хотел иметь место, куда можно было прийти и поговорить с отцом, пусть и знал, что это будет всего лишь в его голове. Пустота разъедала, даже сказки, которые мама трясущимися руками достала после похорон, казались отвратительными.       Целостность семьи нарушилась, и покой в сердцах оставшихся тоже.       — Мальчик мой…       Юнги оборачивается, шмыгая носом, и глаза подошедшей матери блестят из-за слез. Он не замечает, но кажется, она плачет так каждый божий день. Она любит отца, любит по-настоящему, и он не знает, является ли это так называемой истинностью — никогда не спрашивал.       — Я приготовила тебе ванну. Теплая, как ты любишь.       Несмотря на трудности, она все еще остается человеком, способным жить дальше.       Отказаться в такой ситуации если не правильное, то хотя бы спонтанное из-за чувств решение, но Юнги знает, сколько сил и времени нужно, чтобы сделать настоящую горячую ванну. Это стоит много литров воды и дров, которых и так в дефиците.       — Конечно, но… — он делает паузу, — Роб не связывался с тобой?       — Нет, — удрученно отвечает мама, — Я его даже в административном доме не видела. Мне кажется, он в таком же шоке, как и мы. Ему нужно время, чтобы прийти в себя.       — Наверное, ты права.       Чуть позже, зайдя в небольшую пристройку, сделанную отцом, Юнги снова вспоминает улыбающееся лицо Роба. Его не хватает. За года, проведенные вместе, он привязался к нему, стал считать его поддержкой и, возможно, единственной связью с мечтами. Роберт не давал забыть о лучшем, утолял грусть и был ему, словно родной человек.       Скинув потрепанную рубаху с плеч, он опускает руку в приготовленную воду и чувствует приятное покалывающее тепло в пальцах. Возможно, именно это чувствует мама, находясь в объятиях отца. За дверью раздается внезапный грохот, и он вскакивает, натягивая рубаху обратно. Сердце бьется, как ненормальное, и он осторожно выходит из пристройки.       — Мама?       На полу лежит перевернутый стул, несколько чистых полотенец рядом, а еще чуть дальше, у пустого книжного шкафа, открытый сборник любимых сказок. Юнги осторожно поднимает стул, складывает полотенца и ставит сказки обратно на полку. Страх уходит, сменившись безразличием. Приходили стохайдовцы и снова обобрали последние крохи. Это уже стало такой обыденностью, что трудно как-то реагировать. Даже Роб со своими уговорами не мог их защитить, хотя несколько раз пытался.       — Мам, ты в порядке?       Она сидит на кухне и грустно смотрит в грязное окно. Юнги видит, что с ней все в порядке, но спрашивает чисто на автомате из страха за ее здоровье. Она слабо кивает и выдавливает подобие улыбки.       — Конечно, все хорошо.       Это обман. На самом деле все просто ужасно. Жизнь — дерьмо и окружающие люди тоже дерьмо. Он понял это слишком поздно, в свои четырнадцать лет, после того, как захотел окунуться в теплую воду.       На пороге появляется Роберт. Мама, завидев его, улыбается, и Юнги даже не приходится оборачивается, чтобы понять, кто пришел. Он уже заведомо приготовил много интересных тем для разговоров с ним, поэтому готов к его визиту. Надежды на приятное общение разбиваются вдребезги. Роб больно хватает его за руку, улыбка с лица мамы пропадает, и она вскакивает со стула.       — Что ты делаешь? Отпусти!       Роб не отвечает, а Юнги не может понять, что происходит и куда делась улыбка с родного лица. Его тащат из кухни, пока мать дергает Роба и пытается как-то до него достучаться. Все так сумбурно, что Юнги даже не сразу понимает, куда его ведут.       Родительская спальня. Но зачем? Он перестает слышать мамины крики, чувствовать ее попытки остановить происходящее и смотрит на спину Роба, которая вдруг кажется такой чужой. Ему внезапно хочется запереться на своем чердаке или чтобы мама снова почитала ему сказку на ночь, но только не это все. Его толкают к стене, он больно ударяется о пустой книжный шкаф, и сборник оттуда сваливается на пол. Он смотрит на него, а на глаза наворачиваются слезы. Не так он представлял их встречу после смерти отца, не хотел даже думать, что у Роберта может быть такое страшное лицо. Он оборачивается и видит бьющуюся в истерике мать, которую тот с силой выталкивает за деревянную дверь, прежде чем закрыть ее на шпингалет.       Он слышит ее крики и яростные стуки и не понимает, почему она так убивается, но ему страшно. Ужасно страшно. Роб не улыбается, выглядит зло и приближается все ближе и ближе. Юнги чувствует его мерзкие руки на своем теле, под одеждой, пытается увернуться или позвать маму, но ему закрывают рот.       Отвратительно, это так отвратительно.       Он царапается, бьет там, где минуту назад била мама, но все бесполезно. У него просто физически не хватает сил. Сквозь гул в ушах Юнги понимает, что где-то там, у шкафа, остался сборник сказок, которые он так любит, а наверху сложенными лежат принесенные откуда-то шахматы. Это символы детства, символы радости. Это то, на что он так отчаянно хочет променять происходящее.       — Пожалуйста, не сопротивляйся, Юнги-я.       Сказано доселе родным голосом, и весь огромный и дерьмовый мир сужается до темного потолка, что медленно двигается из-за болезненных толчков. Юнги больше не слышит маминых криков — их заглушает его собственный.

***

      — Юнги?       Он трясет головой, прогоняя всплывшие так не кстати мысли, и смотрит на лицо Тэхена. Плавные черты и каштановые волосы, обрамляющие лоб, — не единственное, что привлекает в нем. Он притягивает своим умом, телом и душой, а идеально подходящий запах дурманит голову. Юнги несет на пороге течки, и он перестает думать о нормальных вещах.       — Вантэ?       — Ты чего затих?       Тэхен скользит пальцами глубже, задевая простату, из-за чего Юнги в его руках дергается и с силой сжимает плечи.       — З-задумался…       Это неожиданно и весьма приятно до спазмов внизу живота. Каким-то таким странным образом получается, что течка не всегда приходит тогда, когда должна быть, и ситуацию под свой контроль берет Вантэ. Он ограничивает ему вылазки, контролирует каждый шаг и зовет в свой кабинет по мере необходимости. Когда наступает эта мера — Вантэ может понять по запаху, а Юнги злится каждый гребаный раз.       — О чем задумался?       Тэхен внимательно следит за его лицом. Они находятся очень близко друг к другу, почти соприкасаясь носами и чувствуя дыхания друг друга, это вынуждает Юнги отворачиваться и закрывать глаза. Он не хочет смотреть на Тэхена, не хочет видеть в его глазах свое возбужденное отражение. Он считает это отвратительным.       — О прошлом…       Юнги не может лгать с пальцами в своей голой заднице, да и не видит в этом никакого смысла. Тэхен с самой первой встречи знает обо всем: о его жизни, травме и последствиях. Не знает только одного — конца этой истории. Юнги никогда и никому его не рассказывал.       — Поделишься?       Юнги игнорирует, ерзая на его коленях и кусая за плечо. Тэхен морщится, улыбается и с хлюпом ускоряет движения пальцами, из-за чего Юнги сквозь зубы стонет. В кабинете душно — их идеально подходящие к друг другу запахи смешиваются и заполняют собой все пространство. По руке Тэхена стекает смазка с терпким и жгучим запахом, и он с большим удовольствием возвращает ее обратно, загоняя глубоко и надолго. Юнги скулит, цепляется за плечи и зажимает трясущимися коленями чужую талию — настолько приятно и хорошо.       Находиться в объятиях Тэхена — это будто опустить руку в теплую воду. Теперь Юнги это понимает. И он очень жалеет, что судьба подкинула ему Тэхена так поздно. Если бы это было чуть раньше, он бы не имел таких ужасных воспоминаний.       Он тяжело выдыхает тянется за поцелуем, который, он уверен, должен излечить его от боли и неприятных воспоминаний, но Тэхен в последний момент отворачивается. И так каждый раз.       — Ты же знаешь, что я не могу. Не заставляй меня.       Юнги улыбается и кивает, но в душе его в очередной раз рвет на части. Каждый день видеть лицо того, кто должен быть рядом с тобой, но не находится, утомительно. Если сначала это душит, съедает и губит, то со временем ты привыкаешь, и боль начинает казаться нормальным явлением. Такое вот неприятное дополнение к более хорошей жизни. Он винит Тэхена: за то, что он не остался с ним, за то, что он не дает быть с другими, — во всем винит его, но так же понимает выбор, который он сделал. Чонгук был ребенком, когда Тэхен спас его от грязной жизни на улицах, и с того момента он повесил на себя огромную ответственность. Да если бы дело было только в ней. Юнги видит, как Тэхен смотрит на Чонгука, как нежно касается его со спины, даже если в ответ получит несколько тумаков. Это не просто ответственность — это выращенная на глазах любовь. Они оба это отрицают, как какие-то идиоты, которые просто не могут поговорить, а от того Юнги еще больнее. Он надеялся, что Тэхен бросил его, чтобы быть с Чонгуком, но отношения этих двух с каждым днем становятся только хуже.       Как бы это не было больно, но сейчас, в своей взрослой жизни, Юнги объективно оценивает некоторые вещи. Ситуация Тэхена с Чонгуком очень сильно напоминает его собственную. Ту самую, когда ему было четырнадцать, а на пороге их дома появился Роб. Тэхен видел в Чонгуке младшего брата, но когда пришла пора последнему повзрослеть, он не смог отдать его кому-то другому. Наверное, тогда, много лет назад, Роб положил Юнги под себя специально, чтобы шарящие по домам стохайдовцы не забрали его в свой гарем из маленьких мальчиков и девочек, в который в то время ушло много людей. Конечно, то, что он сделал, непростительно, но если бы Юнги дали выбор, он бы предпочел всю жизнь спать с одним, нежели оказаться игрушкой общего пользования.       Тэхен ускоряет движение пальцами, каждый раз с силой нажимая на простату. Юнги скулит, не мог вынести этого напора и с хрустом вжимает пальцы в чужие плечи. Он чувствует, что скоро достигнет пика, поэтому медленно надрачивает себе рукой. Ему поскорее хочется закончить это и выйти из кабинета. Тело бросает в жар, он на мгновение перестает чувствовать тэхеновы пальцы внутри, и дрожь пробивает позвоночник. Он вытягивается, словно струна, и скулит, не в силах сдерживать голос. Тэхен аккуратно вынимает пальцы, чтобы иметь возможность поддержать падающего со своих коленей омегу, и прижимает его к груди.       — Ты хочешь узнать конец моей истории? — вдруг спрашивает Юнги после того, как приходит в себя.       — Давай, рассказывай.       — Я убил его собственными руками. Воспользовался кипишем, связанным с очередной перестрелкой. Пока он с особым пристрастием втрахивал меня в гниющие полы, я огрел его по голове папиной глиняной чашей, а потом бил до тех пор, пока его кровь не залила все вокруг.       — Очень красочно, ты молодец, — Тэхен отвечает так, будто все уже давно знает, и тянется к нему, чтобы обнять, но Юнги останавливает и отстраняется.       — Не надо меня жалеть. И пихать пальцы в мою задницу в качестве поощрения за хорошую работу тоже больше не надо.       — Ты говоришь так каждый раз, а потом все равно возвращаешься.       — На этот раз точно все.       Тэхен видит по глазам Юнги — он не шутит. От этого как-то не по себе.       — Все из-за того парня?       Юнги сглатывает и отворачивается, как только покидает теплые колени. Он знает, что от Тэхена утаить что-то практически невозможно, но чтобы так? Это было несколько месяцев назад, на светлой стороне. Тогда Юнги впервые там побывал и впервые провалил свое задание. А все из-за смущающегося альфы по имени Чимин. Его запах был таким же, как у отца, поэтому Юнги оплошал. Он уверен — в первый и последний раз.       — Нет, просто потому что это неправильно.       — Ты не сможешь сам о себе позаботиться, тем более… — он осматривает его с ног до головы, задерживаясь на покрасневшей от ерзанья заднице, — … Тем более сейчас. Твой дорогой мальчик далеко, а подавители нынче дорогое и редкое удовольствие.       Юнги ничего не отвечает, лишь хмыкает и подбирает свои вещи с пола. До смешного в голове отзвуком бьется фраза «дорогой мальчик». Нет и не будет никаких дорогих, есть просто оплошности, призраки прошлого и желания настоящего. Ему не хочется ничего говорить. Он знает, что если откроет рот, точно вернется сюда снова, а ему этого не хочется. Он чувствует на себе взгляд Тэхена и делает все возможное, чтобы его избегать.       — Можешь не искать сигареты, — слышит он, когда роется по карманам, — Чонгук просил не давать тебе курить, так что прости, я их вытащил.       Юнги поджимает губы, выпрямляется и сопит тяжело, оборачиваясь. Тэхен забрал у него себя и забрал Чонгука, с которым он теперь не может быть искренним до конца. Юнги знает, что Тэхен все время думает о Чонгуке, но не понимает, зачем он пытается отобрать то последнее, что действительно приносит удовлетворение.       — Может, тогда стоит просто рассказать обо всем Чонгуку? О том, что ты здесь делаешь со мной и как? О том, что мы истинные, и ты скрывал это? Тогда, я думаю, тебе больше не понадобится выполнять его просьбы. Он тогда тебя больше ни о чем никогда не попросит.       Лицо Тэхена вмиг лишается улыбки и бледнеет, он встает и направляется прямо к нему. Его фигура внушает страх, а запах проедает с каждым неосторожным вдохом. Юнги трусит, его душа поджимает хвост, но он старается держаться, когда Тэхен нависает над ним, хватая за трясущиеся плечи. В воздухе повисает отчаяние вперемешку с болью.       — Не смей мне угрожать. Если Чонгук узнает, будь уверен, я сошлю тебя обратно к твоей матери. Ты должен радоваться, потому что если бы я не испытывал к тебе ничего, то давно бы избавился от тебя.       — А ты не смей угрожать мне, — рычит Юнги, собирая волю в кулак и пронзая Тэхена своим острым взглядом, — Потому что я не хочу, чтобы Чонгук страдал из-за такого эгоиста, как ты.       Тэхен отступает на шаг и машет рукой, скрывая глаза за челкой.       — Уходи, пожалуйста.       — Сигареты. Верни мне их, — Юнги протягивает руку вперед, — Ты отобрал у меня все, что только возможно, хотя бы их оставь.       Тэхен молча разворачивается и, достав белую пачку из выдвижного ящика, кладет ее на его ладонь. Юнги безэмоционально кивает и спешит покинуть кабинет. Он готов поклясться, что в последний момент замечает в глазах Тэхена сожаление, но, возможно, это жалость, шепчущая изнутри.       — Наконец-то.       Юнги дергается и от испуга хватается за сердце. Совсем рядом, облокотившись о стену, стоит Арэм и с ухмылкой пялится на него. Юнги кашляет.       — Ты что тут делаешь?       — Да вот, пришел обсудить кое-что с Вантэ.       — Снова твои врачебные штучки?       — Ага, вот только я устал ждать. Вы слишком долго обсуждали свое… — он делает категоричную паузу и закатывает глаза к потолку, — Задание.       — Да… — Юнги отводит взгляд в сторону, неосознанно поправляя куртку, — Мы закончили, можешь идти.       Он спешит уйти, избавиться, наконец, от слишком манящего запаха Тэхена и от его фантомных прикосновений, но Арэм хватает его за руку.       — Послушай, Чонгук искал тебя.       Сердце падает в пятки, а ладони мгновенно потеют.       — З-зачем?       — У него к тебе есть серьезный разговор.