Анклав №3

      Чонгук через силу открывает глаза. Свет солнца сквозь неприкрытое окно слепит. Он щурится, пытается подняться, но тут же понимает, что тяжело. Тело ломит, а мышцы ног будто и не работали до этого никогда. Он зло смотрит на виновника всего этого. Пшеничная макушка Тэхена и его вздымающиеся из-под одеяла плечи находятся совсем рядом, на другой половине несчастной кровати. Вокруг тишина, и Чонгук сдерживается, чтобы не ударить. Ему только на руку, что тот спит непривычно крепким сном, не зря ведь его задница так страдала. Поэтому он незаметно слезает с кровати и ищет свою одежду. Штаны оказываются под кроватью, а кофта — на стуле вместе с одеждой Тэхена. Чонгук тихонько садится на пол и одевается.       Стараться быть как можно тише — его основная задача, а еще не так-то просто натянуть все одной рукой. Намджун удивился, когда узнал, что его перелом почти сросся за какую-то несчастную неделю. Чонгук на это лишь гордо вздернул нос и упер руки в бока, показывая свое превосходство. Хоть чем-то он мог похвастаться, правда, Тэхен все равно запретил ему снимать гипс.       Чонгук из-за этого гипса злится, пока борется со штанами, и в порыве ярости поворачивается, чтобы все-таки шлепнуть Тэхена, но… Рука его замирает на полпути. Он вспоминает о той ужасной ране Тэхена и аккуратно тянет одеяло вниз. Пострадавшее плечо туго обмотано желтым от старости бинтом, сквозь которое еле заметно кровавое пятно.       — Все-таки Намджун хорошо постарался, — шепчет Чонгук и облегченно выдыхает, возвращая одеяло на место.       В коридоре тихо, Эбигейл и некоторые члены совета все еще спят, поэтому Чонгук с легкостью добирается до комнаты Юнги. Та заперта, но это немудрено — Юнги делает так постоянно, такая у него привычка. Чонгук пытается себя успокоить. Если Юнги нет здесь, значит, он где-то в другом месте. Бояться нечего, но чувство того, что творится что-то неправильное, не покидает его. Тэхен сказал, что у Юнги важная миссия и что его не следует беспокоить, но разве так можно? Они не виделись целую неделю, перед этим хреново расставшись. Чонгук устал сидеть в четырех стенах и думать о том, что пережил его друг, пока он приходил в себя. Он хочет увидеть его, поговорить и плевать, что сказал Тэхен. Когда он вообще его слушал? Правда, за этими мыслями стояли другие, более волнующие. За эту неделю Юнги мог попытаться выкроить для него хотя бы чуточку времени и навестить, но он этого не сделал. Юнги, которого он знает, точно бы так не поступил, а, значит, дела куда хуже. Чонгук не хочет беспокоить себя этим раньше времени, его сердцу и так не спокойно.       В нос ударяет запах сырости. Земля непривычно мокрая, а солнце все еще светит. Кажется, ночью прошел дождь, а он его даже не услышал, полностью растворившись в Тэхене. Щеки непроизвольно краснеют, он прячет незагипсованную руку в карман и шаркает по грязи в сторону мед.пункта. Уж Намджун точно должен знать, где сейчас Юнги. Чонгук задирает балдахин, висящий перед входом в здание, и толкает дверь. Та со скрипом открывается, и он заглядывает внутрь, тут же прикрывая нос. В и без того спертом воздухе витает запах спирта, аж глаза слезятся. Он кашляет, всматривается в полутемок и не решается пойти дальше. Кругом беспорядок: разбросаны хирургические инструменты, порваны тряпки и много-много следов грязи по полу, — это то, что может разглядеть.       — Арэм? — неуверенно зовет он и пытается разглядеть малейшее движение, но бестолку, — Ты здесь?       Тишина разъедает уши, Чонгуку от нее не по себе. Он делает шаг вперед, и под ногами хрустят осколки от разбитой банки. Возможно, именно в ней был этот едкий спирт.       — Намджун? — это получается уже более взволнованно. Встретить такое у Намджуна с самого утра не входило в его планы.       Внезапно ткань на одной из дальних кушеток начинает шевелиться. В полутемке разглядеть что-то сложно, но Чонгук видит это отчетливо и делает шаг назад, чтобы иметь возможность драпануть отсюда, но… Из-под ткани доносятся хрипы, в которых он узнает знакомый голос.       — Намджун…       — Не называй меня так… — сонным хриплым голосом гнусит Намджун из темноты и принимает сидячую позу. Покрывало спадает, выставляя напоказ его оголенный торс и спящую рядом с ним девушку. Чонгук закатывает глаза.       — Он тебя убьет, знаешь об этом?       — Чего? — спрашивает все еще не пришедший в себя Намджун, тем самым разбудив даму, которая сразу начинает ерзать и подниматься. Чонгук не хочет рассматривать ее прелести, поэтому отворачивается.       — Говорю, что Вантэ убьет тебя, — повторяет он, безучастно смотря в стену, — Знаешь же, как он не любит, когда так отлынивают.       По тихой комнате раздаются хриплый смех Намджуна и скрип кушетки. Чонгук чувствует, как комната начинает оживать вместе с владельцем, который отвечать не спешит, но ходит где-то сзади. Банки шумят под его ногами, и Чонгуку начинает надоедать стоять спиной к человеку, с которым пришел поговорить, но можно ли ему уже поворачиваться?       — С каких пор ты стал таким робким? — говорят на ухо, и Чонгук чертыхается, отпрыгивая. Неприятные мурашки от чужого смрадного дыхания пробегают от уха к шее, и он хмурится. До сих пор до конца не одевшийся Намджун стоит и смотрит с таким выражением лица, будто только что выиграл его в каком-то соревновании. Чонгука таким не проймешь.       — Ты не в моем вкусе, а вот омега явно не хотела, чтобы ее видел голой посторонний человек.       Намджун лишь усмехается и принимается поднимать уцелевшие банки. Девушка, оставшаяся где-то в глубине комнаты, тихо-мирно натягивает на себя вещи и шлепает босыми ногами на второй этаж. Она даже словом с Намджуном не обмолвилась, это Чонгука удивляет. Им с Тэхеном после секса палец в рот не клади — загрызут друг друга, а потом в таком же темпе продолжат. Чонгук молча ждет и, когда девушка скрывается на втором этаже, озвучивает свой вопрос:       — Я до этого не видел вас вместе. Встречаетесь?       — Неа, — чеканит Намджун так же спокойно, как та омега поднималась по лестнице несколько секунд назад, — Это моя работа.       Он продолжает прибираться. Чонгук садится на стул, с которого попутно стряхивает какие-то упаковки.       — Работа?       Намджун на мгновение замирает над банками и хмурится.       — Ну, да… Типа два человека и…       — Я знаю, что такое секс, но все равно не понимаю…       Намджун тяжело вздыхает и выпрямляется, исподлобья глядя на Чонгука. Вид у него, конечно, был очень уставший. И не скажешь, что всю ночь он провел в компании какой-то красотки.       — Без подавителей жизнь отстойная, — начинает он тихо, — В светлом городе их предостаточно, но не у нас. Многие омеги страдают от течек, а альфы сходят с ума. Чтобы не происходило всяких… — он делает паузу, —… неприятных ситуаций, многие альфы и омеги помогают друг другу в этом самом плане. Конечно, есть пары, которых держат чувства, но в нашем мире это не так распространено, как взаимопомощь…       — Какое отношение это имеет к твоей работе? — перебивает Чонгук, скрещивая руки, — Я сюда пришел не о реалиях слушать.       — Многие омеги принципиально не даются, особенно во время первых течек. Но их боль настолько мучительна, что им приходится с ней как-то справляться. Для таких случаев есть я.       Чонгук с подозрением смотрит на него, пытается переварить полученную информацию.       — То есть ты…       — Я сплю с теми, кто только вступил на порог зрелости, чисто с медицинской точки зрения, и я… — Намджун тычет пальцем в Чонгука, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать, — … не извращенец. Это моя работа.       — Слушай, я сваливаю, — Чонгук выставляет руки в проигрышном жесте, — Я думал, хуже Тэхена никого нет, но ты просто… Даже его умудрился обскакать.       Намджун видит, с какой несерьезностью он говорит об этом, и начинает смеяться. Вот так, Чонгук улыбается в ответ, и на душе становится спокойно. Ему пофиг на омег, на эту самую работу. Люди выживают в этом мире, как могут, а Намджун является тем, кто просто пытается помочь выжить. Он хотел, чтобы тот немного расслабился, видеть на его лице усталость было невыносимо.       — Как рука, кстати? Не болит? — спрашивает Намджун, когда все-таки накидывает на себя свое подобие медицинского халата.       — Не болит, но я все равно не могу его пока снять.       — Тэхен все коршуном вьется, да?       — Нет, то же мне… — хмыкает Чонгук презрительно, — Пострадавшим дополнительная порция в столовке на обед выдается.       Намджун кряхтит, пытаясь сдерживать смех, и Чонгук внезапно останавливается от раскладывания медикаментов, удивленно смотря на него. Ах да, он успел позабыть, зачем пришел.       — Я хотел зайти к Юнги, но его не было в комнате… Не знаешь, куда на этот раз отправил его… Вантэ?       Намджун подозрительно затихает. Комната снова погружается во мрак, и Чонгук чувствует взявшееся откуда-то напряжение. Он поднимает банку и ставит ее на стол. Кажется, звук удара приводит Намджуна в чувство, потому что тот сразу же отмирает, но по-прежнему молчит.       — Ты не знаешь, да? — уточняет Чонгук, делая шаг ближе, — Это ведь… очень важно для меня.       — Важно, знаю, — шепчет Намджун и после нескольких секунд постороннего шума в виде шуршащих документов договаривает, — Но я не видел Юнги сегодня, поэтому не знаю, куда он мог отправиться.       — Вот как, — Чонгук облегченно выдыхает и в два шага оказывается возле выхода, — Помочь больше не смогу, — он показывает свою загипсованную руку и состраивает страдальческое лицо, — Ручка болит. Может, встречу кого, отправлю на помощь. Спасибо.       Фигура Чонгука пропадает в проеме. Дверь неприятно хлопает и режет напряженный слух Намджуна. Он с трудом выдыхает, поджимает губы и принимается шарить по закрытым шкафам в поисках сигарет. Ему это сейчас действительно необходимо, пусть он и не сторонник подобного. Плюхнувшись туда, где минуту назад сидел Чонгук, он втягивает дым через фильтр вместе с омежьим клубничным запахом и прикрывает глаза.       — Интересно, что бы он сделал, если бы узнал, что я и с ним должен был провести его первую течку?       Горечь приятно обжигает горло, а кашлять совсем не хочется. Рука сама тянется к шторам и чуть-чуть раздвигает их. Свет ударяет в глаза, он щурится и, делая еще одну затяжку, смотрит на пропадающую в дверях соседнего дома спину Чонгука.       — Прости, малыш.

***

      Людей на улице практически нет, чужие разговоры не преследуют Чонгука — услада для ушей. Пусть под ногами чавкает последствие ночного дождя, это не портит уют и минутное спокойствие на душе. Чонгук весь светится от предвкушения встречи с Юнги. Он уверен, что обязательно, рано или поздно, найдет его. Глаза внезапно слепит выглянувшим из-за зданий солнцем. Чонгук поднимает руку и прикрывает лицо, поэтому не сразу замечает появившуюся из-за угла маленькую фигуру. В ней он узнает мальчонку, любителя журналов, которому неделю назад повезло выжить. Губы мгновенно расплываются в улыбке, и он, сам того не осознавая, машет ему рукой.       — Чонгук!       Мальчишка, завидев такой приветливый жест, ускоряется и вприпрыжку бежит навстречу. Столкновение неминуемо, но Чонгук без труда ловит его хрупкое тело своей незагипсованной рукой. Кончики пальцев начинают дрожать сразу, как чувствуют знакомое тепло. Он прикрывает глаза, в который раз убеждая себя, что сумел спасти этого маленького человечка от смерти. Он справился, он сделал это.       — Ты что-то потяжелел, малой, — вылетает изо рта Чонгука прежде, чем он выпускает мальчика из объятий. Тот хмурится, кряхтит недовольно, но отходить не спешит. Видимо, он очень сильно любит объятия, а еще чувствует себя вполне хорошо. Чонгук всю неделю боялся, что мальчик получил серьезные травмы. Тэхен утверждал, что благодаря ему с мальчиком все хорошо, но он не мог поверить, хотелось увидеть своими собственными глазами. Наконец-то, этот момент настал.       — Лора слишком вкусно готовит.       — Лора? — Чонгук пробует на вкус это имя. Он знает здесь практически каждого взрослого, но ни разу не встречал человека по имени Лора.       — Тебя прям не узнать. Утром так тихо, неправда ли? — слышится женский прокуренный голос неподалеку, и они с мальчиком оборачиваются, наконец, отлипая друг от друга. У одной из кирпичных стен здания, огороженного подобием колючей проволоки, стоит девушка с черными смолянистыми волосами, завязанными в пучок. Ее рваная многослойная одежда почти в два раза больше нее, но это не мешает Чонгуку заметить ее округлый живот. Она беременна.       — Днем здесь тоже так себе веселье на самом деле, — говорит Чонгук и делает несколько шагов к ней, предварительно взяв мальчика за руку. Странно, но она не похожа на всех остальных омег из третьего анклава. От нее за версту не несет желчью и гнилью поганого рта, хотя, может, это только первое впечатление. В любом случае, Чонгук уверенно подает ей руку, чтобы поздороваться.       — Я Чонгук.       — Лора, — отвечает девушка коротко и кивает загадочно, обращаясь к мальчонке, — Ты это ему хотел кое-что отдать?       — Ой, да… — мальчик теряется и лезет под свою серую куртюшку. Чонгук на секунду теряется. Мальчик совсем поменялся с их последней встречи. Возможно ли, что тот взрыв так сильно повлиял на него?       — Вот оно, — говорит мальчик, когда достает из-за пазухи журнал, — Он уцелел, и я сохранил его для тебя. В дом лидера не пускали, поэтому отдаю только сейчас.       — Спасибо.       Чонгук принимает все еще прогретый теплом мальчишки журнал и в благодарность кивает, а в душе в который раз крутятся слезливые шестеренки. Странно, но поначалу он терпеть не мог этого мальчика, а теперь все по-другому. Настолько по-другому, что хочется танцевать от счастья. Он бережно запихивает журнал под кромку штанов.       — Сходи-ка за корытом в общий дом, — говорит Лора, обращаясь к ребенку, — Постирать нужно.       — Хорошо, — мальчик радостно смотрит на Чонгука, — Я скоро, — и стремительно убегает.       Чонгук остается с Лорой один на один. Ему немного неловко, взгляд сам по себе притягивается к ее округлому животу, но он старается не смотреть, делая вид, что разглядывает журнал. В третьем анклаве он почти никогда не видел беременных омег. Всех их отправляли туда, где о них могли позаботиться гораздо лучше, чем здесь, и уберечь от перестрелок и смертей. Даже странно, что беременная девушка-омега внезапно здесь появилась. Он бы на ее месте никогда не приехал бы сюда в положении. Да что уж говорить, он бы вообще сюда никогда не приехал, будь его воля.       — А какое отношение ты имеешь… — Чонгук не успевает договорить, его опережает Лора:       — Я его тетя родная. Мой брат — тот альфа из магазина на окраине второго анклава. Он попросил присмотреть за сыном в его отсутствие, так как мамаша у него бестолковая. Кувыркается, должно быть, сейчас с кем-нибудь в постельке…       — Теперь все встало на свои места, — вздыхает Чонгук и пристраивается спиной к стене, поближе к девушке.       — А ты волнуешься за этого мальца?       — Он же омега, как и я, конечно, я волнуюсь.       — Да, омега… — как-то обреченно отвечает Лора. Чонгук украдкой скользит взглядом по ее вмиг погрустневшему лицу, и сердце как-то неприятно колет. Прожить полноценную омежью жизнь на темной стороне города удается единицам, жизнь всегда напоминала ему об этом и продолжает напоминать до сих пор.       — Ты так пялишься на меня, — Лора достает из небольшого кармашка самокрутку, мастерски поджигает ее спичками и затягивается, ухмыляясь, — Думал, я не замечу?       — Ты что делаешь? — Чонгук с удивлением смотрит на то, как та пышет, словно печная труба, — Совсем с дубу рухнула? Ты беременна!       — Имею полное право, — она нагло делает еще один затяг, поглаживая свой живот, — Нравится, малыш?       — Ебанутая, — Чонгук скалится и вырывает у нее из рук самокрутку, обжигая пальцы. Окурок летит на мокрую землю и моментально тухнет.       — Ты больной? — возмущается она, пытаясь вырвать свою руку из его хватки. Он не пускает, только сжимает еще сильнее. В предупреждении.       — Свое здоровье не бережешь, хоть о ребенке подумай!       — Я никогда не хотела этого ребенка, так что отцепись уже от меня…       В ее глазах секунду блестит какое-то отчаяние, Чонгук это замечает и, кажется, потихоньку начинает понимать, что могло приключиться с этой девушкой. Не в каждом анклаве, не в каждой группировке, есть такие добрые, если можно так сказать, люди, как Намджун, готовые подать «член» помощи в трудную минуту. Зачастую происходят принуждения или изнасилования, последствия которых трудно предотвратить, не имея под руками современную медицину. Возможно, если бы Тэхен когда-нибудь стал врачом, ему бы удалось решить эту проблему.       — Я понимаю тебя, но этот малыш теперь часть тебя, и поверь, ему будет все равно, кто его горе-папаша. Когда родится, он будет смотреть на мир своими маленькими глазами-бусинами и видеть только тебя. Для него ты — весь мир. Даже сейчас…       — Тебе не понять, — тихо говорит девушка, ослабляя попытки вырвать руку, — Ты тот, кто удобно устроился под крылом лидера группировки, ты имеешь постоянную защиту и блага. Ты тот, кто, независимо от своего желания, должен произвести на свет будущего лидера этой задницы, которая тут творится.       — Я сам себя защищаю, — выдыхает Чонгук и стискивает челюсти, — Все вокруг имеют свободу, а я — нет. Я заперт здесь, а… «А единственный человек, от которого я хочу когда-нибудь иметь детей, терпеть их не может, и вовсе не любит меня» — остается несказанным. Чонгук замолкает, прикрывая глаза и отпуская руку Лоры. Он уже и так сказал слишком много. Кажется, травма головы дает о себе знать, да и слишком много непонятных мыслей в голове.       — Я бы не стал рожать от такого человека, как Вантэ, — шипит он, сквозь зубы и кипящую внутри обиду, — И в этом убогом месте…       — А еще меня осуждаешь…       — Ребенок ни в чем не виноват.       — Ну да, конечно…       — Просто подумай об этом на досуге. Не превращайся в постоянно курящего Шугу.       Девушка заинтересованно дергает бровями и поворачивается к нему лицом. В ее глазах плещется сомнение вперемешку с искрами, а губы тут же оказываются закушенными. Чонгук догадывается сразу, в чем тут дело, и уверенно выпрямляется, отходя от стены.       — Ты знаешь, где Шуга.       — Знаю, — тихо говорит она, отворачиваясь, — Я была там, в административном доме второго анклава, когда тебя привезли. На Шуге лица не было. Я пыталась помочь, но он не слушал или… просто не хотел слушать. Он все смотрел и смотрел на отражение двери, за которой ты лежал.       — Это совсем на него непохоже, — усмехается Чонгук, представляя беспокойное лицо Юнги, — Может, ты уже скажешь, куда его отправили сегодня?       Лора вновь смотрит на него и кривит губы в подобии улыбки. Чонгук уверен, у нее это получается неосознанно. Ее глаза выдают явное беспокойство.       — В седьмой анклав.       Ноги Чонгука моментально холодеют. Юнги бы ни за что не согласился на задание в этом месте. Никогда в жизни.       — З-зачем?       — Вспоминая слова, которые ты сказал до этого… — она усмехается, — Хочется сказать, что черт все-таки страшен так, как его малюют… Он и правда пугает, — тянет Лора, а терпение Чонгука не бесконечное.       — Говори уже.       — Вантэ сказал, что не желает больше видеть Шугу, и сослал его обратно к мамаше.       Перед глазами у Чонгука темнеет в то же мгновение. Ему становится нечем дышать, а в ушах звенит так, словно он снова попал под взрыв. Руки трясет, даже через толщу всего он чувствует это. Лора что-то говорит, но до него доносится лишь гул. Целую неделю он жил, спал и сидел рядом с лжецом, рядом с этим мерзким придурком. Ему хочется плакать от безысходности, но он не может. Не получается. Вместо этого он озирается вокруг, словно загнанный зверь, и видит лишь пропитанное мраком дно общества. Он и раньше знал это, но сейчас, когда у него появился Юнги, его просто отняли, даже не сказав ничего. Ему больно от того, что это именно из-за него Юнги выслали отсюда подальше, это очевидно, а потому ненависть к Тэхену просто неизмерима.       Чонгук падает в грязь, когда пытается уйти, но встает и отбрасывает в сторону злосчастный гипс. Он должен найти и увидеть Юнги, чего бы ему это не стоило. Должен извиниться перед ним, пасть на колени и сделать хоть что-нибудь, чтобы снова увидеть улыбку и услышать от него слова «ничего страшного». Здесь он больше оставаться не хочет, ни завтра, ни послезавтра. Никогда. И Тэхена он больше видеть не хочет, никогда в жизни.       Ангар с машинами он замечает сразу, а потому идет туда, даже не глядя на тех, кто находится рядом. Алекс преграждает ему путь, улыбается своей мерзкой улыбкой снова, будто совсем позабыв, во что вылилась предыдущая стычка.       — Свали с дороги, кретин, — рычит Чонгук и стремглав кидается на него. Тот не успевает среагировать и оказывается на земле сразу, испачканный в грязи и стонущий от боли. Чонгук обходит его, открывает двери и оказывается внутри. Пахнет бензином, от его запаха мутит, но он находит в себе силы вцепиться в ручку близь стоящего мотоцикла. Рука простреливает болью, видимо, перелом дает о себе знать, и он шипит. Внезапно за спиной раздаются чьи-то быстрые шаги, и он пугается, думая, что это может быть Тэхен. Но это оказывается Хек.       — Эй, эй, эй, — говорит он, хватая за предплечье, — Чего делаешь?       — Отпусти, — шипит Чонгук и пытается сесть на сидушку, — Не мешай.       — Куда ты собрался? — в голосе Хека звучит волнение, и это, почему-то, успокаивает.       — В седьмой анклав. Уезжаю отсюда и больше никогда в жизни не вернусь.       — В седьмой? — Хек поджимает губы, — Тебе нельзя.       — А что ты мне предлагаешь? — Чонгук не осознает, но из его глаз капают слезы, — Человека по моей вине отправили в место, куда он не хотел возвращаться. И сделал это тот, кто, по идее, должен любить меня… — он срывает голос, почти крича, — Он врал мне все это время!       — Я понимаю, — Хек говорит как можно мягче и старательно гладит по спине, — Но тебе все равно нельзя туда. Это… — он останавливается на секунду и затем продолжает, — Это может быть опасно.       — Я все равно поеду, — шипит Чонгук и зло смотрит. Ему плевать, что будет. Он как-нибудь справится, всегда справлялся. Самое главное — найти Юнги. Хека трясет от напряжения, он это видит, но ничего не может поделать. Он должен.       — Стой! — вскрикивает Хек, когда он заводит мотоцикл и готовится к старту, — Тогда я поеду с тобой.       Чонгук удивленно смотрит на то, как Хек открывает ворота для выезда за пределы третьего анклава. Какое дело есть этому альфе до того, что с ним происходит? Даже если он имеет виды на его задницу, это не повод лезть в чужие дела. Не смотря на все это, Чонгук не сопротивляется, когда Хек меняет их местами и садится за руль. Они выезжают за главные ворота, и Чонгук прислоняется к теплой спине альфы, прикрывая глаза.       Хотя бы один человек на его стороне.

***

      Скрип старых половиц и ужасная влажность, из-за которой трудно дышать, — Юнги совсем позабыл, почему он когда-то любил этот дом. Здесь больше не пахнет вкусной маминой похлебкой, не слышно радостного смеха и его любимых сказок на ночь. Все, что осталось здесь, — это сырость, мрак и атмосфера, что душит его даже прямо сейчас. Но ему больше некуда идти, некуда вернуться. В конце концов, он знал, что все так закончится, — это стало понятно еще тогда, когда Тэхен предпочел ему Чонгука, — но знать, что это когда-нибудь случится, и проживать это — две противоположные вещи. Ему больно и страшно, но он то давно привык к этому, тогда каково же сейчас его маленькому братишке Чонгуку? Юнги старается об этом не думать. Как бы Чонгуку не было плохо с Тэхеном, с ним он в безопасности, а это самое главное.       Юнги слышит, как входная дверь, скрипя, хлопает. Мать пришла. Он встает с кровати и останавливается возле шкафа, в котором стоит маленькая деревянная лошадка, сделанная отцом, а из книг — лишь его потрепанный сборник сказок. Спрятав игрушку в карман штанов, он выходит из комнаты. Мать хмурая, уставшая и постаревшая. Он хмыкает, вспоминая, что когда-то давно, в детстве, думал, что она будет вечно молодой.       — Вернулась, — говорит он тихо, по комнате проносится эхо. Мать не обращает никакого внимания, переставляет что-то на кухонном столе и молчит.       Правильно, что ей говорить? Юнги все прекрасно понимает. Он бросил ее здесь совершенно одну на очень долгое время, а потом внезапно вернулся обратно. Такое нельзя просто взять и простить, но она тоже много в чем виновата. И если родители, как она, страдают от своих детей и ждут от них извинений, то почему они считают, что не обязаны извиняться перед детьми?       — Садись есть, — доносится до него сухой ответ, и он не осознанно сравнивает ее теплый и радостный голос из прошлого с тем, что есть сейчас. В душе на секунду от воспоминаний загорается огонек, но он быстро тухнет. Хочется отсюда уйти.       — Я не голоден, — он обходит стол и направляется к выходу, хватая с вешалок куртку, — Пойду к ребятам, спрошу, не нужна ли им помощь.       Мать ничего не отвечает, да и не надо. Он в тишине выходит на улицу, закрывая за собой дверь. На улице пасмурно, солнце не видно, а под ногами сырость и грязь, прилипающая к ботинкам. Но лучше уж это, чем душные стены дома и вечно холодное выражение лица матери. Прошла всего неделя, а он уже хочет вздернуться где-нибудь, даже приметил пару подходящих для этого мест. Юнги смеется от собственных мыслей. Думать о суициде и планировать его — хобби, появляющееся раз в несколько лет. Он все равно прекрасно знает, что никогда не сделает что-то подобное, но сама мысль, что у него всегда есть возможность избавиться от реальности, приносит ему много сил. Это странно, но в странном мире эта странность — не странность вовсе.       Ноги ведут его на достаточно маленький участок земли, именуемый кладбищем. Здесь трупы на трупах в земле лежат, а могильные камни, если таковые имеются, стоят в притирку. Мест не хватает на всех, кто здесь умирает, поэтому большинство людей сжигают. Лишь немногих хоронят, чтобы было, куда придти. Юнги ступает ногами по чужим могилам, потому что по-другому тут не пройдешь, и негласно извиняется. В такие моменты он по-настоящему завидует жителям светлого района. Побывав за стенами лишь раз, он многое узнал. Одно из этого «многое» — это крематорий. Он был бы просто незаменимостью при их то жизни.       Могила отца далеко от кладбища, но он почему-то все равно здесь: ходит и высматривает выцарапанные на могильных плитах имена. Кругом сгнившие кресты, старая одежда, по случайности оставшаяся на поверхности и то, от чего сердце его каждый раз болезненно сжимается. Это детские игрушки на едва заметных среди прочих маленьких могилках-горках. На таких обычно не ставят плиты с именами, чтобы у родителей не возникало желания вернуться и терзаться дальше, но особо страдающие все же возвращаются и кладут на пустующую горку из земли любимые игрушки своих детей. Такова жизнь.       — Ну здравствуй, ублюдок, — говорит Юнги, из сотни имен найдя то, которое ему было нужно, — Удобно спится?       На грязной плите аккуратным почерком выведено «Роберт Керт», а рядом лежит давно сгнивший сверток старой настольной игры, которые этот урод так любил. Это последний подарок от его друзей перед тем, как всей их группировке пришел ожидаемо сладкий конец. Юнги маниакально улыбается, а его быстро стучащее сердце не успокаивается.       — И как так получается, а? Ты сладко и безмятежно спишь, а я продолжаю мучиться? Несправедливо.       В ответ тишина, но это ни капли не расстраивает.       — Хочешь услышать последствия твоего тогдашнего решения? Мой мир рухнул, а единственный родной человек предал меня. Потом объявился мой истинный, да не просто какая-то вонючая шестерка за тридцать, а будущий лидер «анклава». Думаешь, вот оно счастье? — он усмехается, пиная камень в могильную плиту, — Да нихрена подобного. Даже истинный отказался от такого грязного меня, променял на человека, к которому я успел сильно привязаться. И знаешь, чем эта история закончилась? Я вернулся к началу. Туда, откуда все пошло по пизде…       Юнги выдыхает, дрожащими руками поджигает сигарету и делает спасительную затяжку. Сердце медленно успокаивается, перестает ломать ребра изнутри. Становится легче, и он блаженно прикрывает глаза. Шум со стороны центральной площади приводит его в чувство. Время идет медленно, ему кажется, что он курит целую вечность, но на самом деле прошло несколько минут.       — Во всем этом виноват только ты, — говорит Юнги напоследок и кладет недокуренную сигарету на могильную плиту, — Помни об этом, Роб.       Взгляд цепляется за пустующую горку земли рядом с могилой Роба. Маленькая детская могилка. Юнги прикрывает глаза и поджимает губы. Сердце снова начинает стучать, словно озверевшее. «Не нужно было сюда приходить» — вертится в его голове, но, не смотря на это, рука тянется к карману штанов. Он достает деревянную лошадку, кладет ее на могилку, и на несколько долгих секунд снова закрывает глаза.       — Прости, маленький.       Он выпрямляется, хочет уйти отсюда, даже здесь ему теперь дурно. Он не успевает развернуться, как замечает женскую фигуру позади себя. Это его мать. Она стоит в своем извечном цветастом платье посреди чужих могил. Лицо ее по-прежнему бледное, старое, а глаза ее пустые, бесчеловечные, сверлят его. Он не знает, сколько она здесь стоит и сколько успела услышать и увидеть.       — Нехорошо подглядывать, — кричит он ей. Она ничего не отвечает, и это начинает раздражать. Когда в последний раз он слышал от нее что-нибудь вразумительное? Он и не вспомнит.       — Зачем ты пришел сюда? — ее вопрос едва слышно, но Юнги слышит прекрасно.       — Увидеть отца.       — Могила отца не здесь, — она подходит ближе.       — Не подходи ко мне, — рычит он, отступая назад, — Ты… Ты…       Юнги уже не маленький мальчик, не сопливый израненный подросток, он вкусил взрослость и смотрит на прошлое с точки зрения мира, в котором живет. Он смог простить отца, даже Роба, пусть и не сразу, простил, а мать до сих пор не может. И дело здесь вовсе не в насилии, происходившем под крышей их дома, — мама делала все, что могла, чтобы это предотвратить, — а в том, что она, будучи его матерью, предала, обманула и ранила в самое сердце.       — Могила отца не здесь! — ее глаза заполняются гневом, когда она, крича, повторяет это и тычет пальцем в другую сторону, — Твой отец там! Он там, а не здесь!       — Сумасшедшая курва… — шипит Юнги тихо, хватается за голову из-за внезапной боли и говорит, но уже громко, — Я пришел к отцу своего ребенка!       Он видит, как ее глаза заливает гневом еще сильнее, как поджимаются мышцы на ее лице, и как вены набухают на ее сжавшихся в кулаки руках, но ничего поделать не может. Ему нравится эта картина, и, наверное, он мечтал напомнить ей об этом с самой первой секунды своего возвращения — настолько ему нравится.       — Пришел к отцу убитого тобой ребенка...