Соколиный крик

— Сокол… Илья встрепенулся и проснулся. Он несколько секунд пытался понять, где находится, пока, наконец, не вспомнил события вчерашнего дня. Спина от неудобного кресла страшно затекла. Илья застонал, наклоняясь к мужу. В окнах теплился рассвет, заполняя помещение палаты холодным сероватым светом. Было по-утреннему тихо, хотя из коридора всё равно чуть доносился суетливый шум: больница жила своей никогда не останавливающейся жизнью. Сережа крепко спал под боком у папы. Накануне они ждали, что Борю приведут в чувство ещё к вечеру: он наглотался снотворного и всё-таки отрубился. Но медики, просмотрев анализы, в последний момент изменили решение, позволив ему спокойно проспаться в больнице под присмотром аппаратов. — Как себя чувствуешь? — прошептал Илья, беря его руку. Пальцы оказались неприятно холодными, и Илья принялся их тихонько растирать. Сова чуть подвигался, удобнее обнимая сына. Проморгался. Несколько раз бесплодно отрыл рот, прежде чем выдохнуть едва различимое: — Прости. Илья кивнул. Злость давно ушла, оставив после себя только грусть. Сове нацепили несколько датчиков, но обошлись без капельницы, и ему даже не стали ничего вкалывать. Только сдержано похвалили Илью за своевременно промытый желудок. — Врачи дают хороший прогноз, — попробовал приободрить его Илья. — Мы быстро спохватились. — Я не понимаю, как так вышло, — прошептал Боря, проигнорировав его слова — Не помню. Как будто провал в памяти. Помню только как блевал… Чёрт. Илья тоже вспомнил. Как вливал в Сову воду, стакан за стаканом, а тот отворачивался, задыхался и кашлял… — Илья, мне так страшно. Страшно, что я сам себя не могу контролировать. Я схожу с ума. Илья и сам это видел. Он перебирал в памяти события последних недель и наконец-то начинал понимать, в каком напряжении должен был жить Боря. Илья чувствовал себя виноватым. За то, что не дал нужной поддержки, что сам всё время на него давил. Что своим эгоизмом довёл Борю до края. Кадрами налетели воспоминания. О голубых стенах ванной комнаты. О тёплой гладкости чужого горла на пальцах. О мучительном тихом вое, которым сопровождались первые пустые ещё попытки вызвать рвоту. О том, как больно Сова впивался ногтями в его руку. Внутри пережало, Илья склонился и уткнулся лбом в раскрытую ладонь Бори. Не было сил смотреть ему в глаза. — Сова, я так не могу, — сказал он. — Если цена — твоя жизнь, то не нужно. Мне это не нужно. Уходи к Хансу. Будь с ним. Будь с ним счастлив. — Илья, ну что ты такое говоришь… — Сова, я сдаюсь. Ты ведь сам видишь, что я не могу противостоять вашей связи. Если он твой истинный, то тебе с ним будет хорошо. — Мне хорошо с тобой. — Ага. Настолько, что ты пытаешься отравиться. Я просто не знаю, что будет, если ты снова… Если ты и вправду умрёшь… Я не смогу, Сова. Не могу. Из двух зол, я выбираю Ханса. — Бред какой-то… Илья поднял голову. Сова больше ничего не сказал. Просто лежал с каменным пустым лицом. — Только Красавчика мне оставь, хорошо? — попросил Илья. — Пожалуйста. Если будет суд, предпочтение отдадут полной семье, а не отцу-одиночке… А у меня больше никого нет. Илья не знал, что ещё может ему сказать. Поэтому он поднялся, обошёл койку и аккуратно подхватил спящего Серёжу. Ребёнок сонно заморгал, разбуженный движением, но тут же уткнулся лицом ему в грудь и снова засопел. Сова слепо потрогал тёплое ещё местечко, где только что лежал малыш. — Не бросай меня, — прошептал омега. Илья огромным усилием воли заставил себя не поддаваться. — Ханс ночует в приёмной. Ему не разрешили пройти в палату. Всё-таки не родственник… Но я договорюсь. Его пустят. И… Прощай, Сова.