Влюблённые идиоты и никаких роз

Лэнс лежал на своей кровати, глубоко дыша. Солнечный свет, льющийся из окна, делал воздух в комнате золотым, как мёд, и таким же сладким на вкус. Было так замечательно лежать, слушая детский смех с первого этажа, будто ничего страшного не произошло и Лэнс просто бездельничает в комнате, прячась от вечного желания мамы найти для него какое-нибудь занятие. Раньше они частенько делали так с Альберто, спасаясь от наскучивших домашних обязанностей, но потом старший брат как-то неожиданно повзрослел, превратился из мечтательного раздолбая в примерного мужа и отца. Иногда Лэнс задумывался, произойдёт ли то же самое с ним в будущем? Ему казалось, что вряд ли. Теперь, когда то самое будущее уже не могло настать, все эти размышления потеряли смысл.  — Ты очнулся. Дверь приоткрылась, и в комнату, держа в руках глубокую миску, вошла Изабель. На её мягком лице были написаны облегчение и усталость. Комната тут же наполнилась душистым ароматом домашнего супа — запахом детства и искренней заботы. Лэнс не смог бы сдержать улыбку, даже если бы вдруг захотел.  — Я уже подумала, что мы зря приготовили тебе бульон, — улыбнулась девушка в ответ. Она присела на край кровати, бережно положила руку брату на лоб и добавила уже без напускного веселья: — Ты заставил нас ужасно поволноваться.  — «Нас» — это тебя и маму? — Лэнс со смехом прижался к её ладони. Его голова и шея были перевязаны, и каштановые вихры над повязками торчали во все стороны. За один из них Изабель и дёрнула, но совсем не сильно, чтобы не причинить настоящей боли.  — Ты лежал на крыльце весь в крови и без сознания, Лэнс! — она нахмурилась. — Не смей даже шутить так! «Нас» — это нас всех.  — Что, даже Михаэля? Парень бережно сжал запястье сестры, стараясь успокоить. Он не умел говорить о чувствах, всегда отшучивался, не зная, как открыть своё сердце, и боясь того, что скрывается в самых потаённых его уголках. Но Изабель была его старшей сестрой и понимала Лэнса без слов: по взгляду, изгибу улыбки, мимолётному движению головы. Сейчас он пытался сказать: «Извини». Ещё ему хотелось добавить, что всё будет в порядке, но он не сумел соврать даже самому себе. Изабель смягчилась и почти невесомо погладила брата по волосам.  — Особенно Михаэля, — вздохнула она. — Именно он ведь подбил тебя пойти на эту дурацкую охоту! Мама всыпала ему по первое число.  — Боже, он же не представлял, что так выйдет! — Лэнс сочувственно скривился. Получить взбучку от мамы он не пожелал бы даже врагу. «Как это вообще вышло? — хотела спросить Изабель. — Что произошло?» Но на первом этаже послышался грохот, возмущённый женский крик и за ним — надрывный детский плач. Девушка вздрогнула. Плакал её сын, двухлетний Эртнесто, разбуженный шумом. Заметив в глазах сестры тревогу, Лэнс легко оттолкнул её руку:  — Иди скорее к нему. Изабель сунула ему миску с бульоном и побежала к двери, но в последний момент обернулась:  — Только попробуй не выпить весь! — прикрикнула она и скрылась в коридоре. Оставшись в одиночестве, Лэнс невольно почувствовал облегчение. Его переполняли мысли и чувства, с которыми он не мог справиться, а скрывать их перед родным человеком было тяжелее вдвойне. Парень с наслаждением глотнул немного тёплого, густого бульона, пряного от перца. Именно такой он просил приготовить каждый раз, когда болел. В груди потеплело, но потом Лэнс вспомнил, что пьёт этот бульон в последний раз, и к горлу подступил ком. Пересилив себя, парень сморгнул непрошенные слёзы, выпил всё до последней капли и заставил себя улыбнуться. Он не собирался заставлять родных волноваться ещё больше, и хотел просто провести счастливый день с людьми, которых любил больше жизни. В буквальном смысле.

***

Ночью, когда всех детей наконец-то удавалось уложить спать, в доме становилось неестественно тихо. Рано или поздно это замечали все старшие, а теперь заметил и Лэнс. Николас, его младший братишка, свернулся калачиком на кровати. Его лицо было не умиротворённым, как у других спящих детей, а серьёзным и сосредоточенным, будто во сне он занимался чем-то чрезвычайно важным. Лэнсу было ужасно любопытно, чем именно. В его собственных снах происходило обычно то, что мама называла ерундой. Впрочем, лицо Николаса казалось ничем по сравнению с Адрианой, которая иногда ходила во сне. Лэнс беззвучно рассмеялся. На самом деле он чувствовал грусть, но это было какое-то светлое чувство. Он закинул на плечо сумку — порванную лямку Изабель зашила парой взмахов иглой. Руки у неё были золотые. Колчан и стрелы, бесполезные без лука, остались сиротливо лежать на кровати. Подумав, Лэнс решил не кидать нож к ним, но и не прикрепил его к поясу, а сунул в карман, сам не понимая, зачем. В последний раз парень окинул взглядом комнату, выхватывая детали, которые делали её родной для него: кое-где протёртый до дыр коврик, сплетённый ещё бабушкой, куча детских рисунков на стенах, а на дверном косяке крохотные засечки с полустёртыми надписями. Боже, каким крохотным Лэнс был в девять лет! Даже меньше Николаса! Словно услышав его мысли, младшенький беспокойно заворочался, и перевернулся на другой бок, что-то неразборчиво бормоча. В почти бессвязном потоке слов Лэнсу послышалось его имя.  — Смотри на это веселее, Никки, — прошептал он с улыбкой, пока его сердце щемило от нежности. — У тебя теперь будет собственная комната. Заживёшь, как король. Николас даже заулыбался во сне. Конечно, он не услышал ни слова, но мягкое звучание знакомого голоса успокоило его. Лэнс посчитал это своей победой. Он тихо прикрыл дверь и, крадучись, добрался до лестницы. С ней все дети в доме вели тайную вражду. Дело было в том, что лестница ненавидела любые проделки и всячески им мешала — то пронзительно скрипела ступеньками, то скидывала с перил. Но в этот раз Лэнс прошёл по ней так бесшумно, как никогда не ходил. В кои-то веки он делал нечто по-настоящему правильное, и, похоже, лестница не собиралась ему мешать. Парень проскользнул на кухню, взял немного хлеба, сыра и вяленого мяса, наполнил бурдюки водой. Его тело двигалось само по себе, а мысли были далеко. Лэнс никогда и представить не мог, что покинет родной дом навсегда, но вот он шастает в ночной темноте, словно какой-то вор, и скоро уйдёт, чтобы никогда уже не вернуться. Наверху послышались какие-то шорохи, и Лэнс тряхнул головой, пытаясь взять себя в руки. Пора было уходить, пока никто его не заметил. Поколебавшись ещё мгновение, он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, аккуратно расправил его на столе и оставил там, как можно быстрее выбравшись на крыльцо. Тёплое дыхание ветра коснулось лица. Даже в бледном свете луны можно было разглядеть тёмное пятно на деревянном полу. Лэнс усмехнулся, щурясь, — пятно было совсем маленьким, и Изабель явно преувеличила, когда говорила «весь в крови». Впрочем, парень не мог её винить, он и сам был виноват: до крыльца из леса дошёл, а в дом зайти не сумел — ноги уже не держали, голос не слушался. А в итоге с утра сестёр напугал до смерти, даже Терезу, которая не боялась ни мышей, ни сороконожек и вообще была самой храброй девчонкой из всех, кого Лэнс знал. Парень вздохнул. Теперь Терезе не с кем будет сбегать на ярмарки или втайне от мамы ходить к речке на другом конце долины купаться. Но Лэнс был уверен, уж она-то со своим бойким нравом не пропадёт. Вообще никто в семье не пропадёт без него, может, потоскуют недельку и забудут. А отец, наверное, даже обрадуется — третий сын был для него полным разочарованием. Эта мысль вызвала спрятанную в глубине души обиду. Ночь молчала, но ветер усилился, будто пытаясь напомнить Лэнсу, что нужно делать. Парень провёл рукой по перилам крыльца, словно прощаясь, но пальцы сами сжались крепче, поддаваясь инстинктивному страху смерти, скрывающейся где-то впереди. Дом, хоть иногда в нём и жилось не очень сладко, был его оплотом, последней защитой от любой беды, и в тот миг, вглядываясь в непроглядную черноту меж деревьев, Лэнс отчаянно, всем своим существом захотел спрятаться и забыть всё, как страшный сон. Но он сжал зубы, оттолкнулся от перил и кинулся к лесу, не оборачиваясь. Потому что обязан был сделать это. Он бежал и бежал, высокие стебли травы хлестали его по коленям, пока деревья не сомкнулись над головой тёмно-зелёным шатром. Лэнс двигался на смерть, прекрасно понимал это, но одновременно чувствовал какое-то необъяснимое облегчение. Да, через пару дней его скорее всего сожрёт чудовище, зато никогда ему больше не придётся притворяться, будто он без ума от охоты! С самого детства Лэнс знал, какую жизнь он проживёт, чтобы отец мог смотреть на него без стыда: будет охотником, женится на симпатичной девушке из деревни, заведёт ораву детишек, и они, как подрастут, тоже будут охотниками, потому что этот круг не имеет конца. Но также он знал, что такая жизнь не сделает его по-настоящему счастливым. Лэнс любил животных и стрельбу из лука (особенно, когда на ярмарочных соревнованиях ему удавалось оставить позади Михаэля), но ненавидел совмещать эти вещи. Вместо того чтобы сидеть у горящего очага, слушая отцовские наставления и охотничьи байки, он часто долгими вечерами возился на грядках или в небольшом садике за домом, играл с Адрианой и маленькой Паулой — дочерью Альберто, его старшего брата. Иногда парень сбегал в деревню, танцевал вокруг костра с ребятами его возраста и там, окружённый музыкой и весельем, наслаждался иллюзией того, что наконец-то находится на своём месте. Отец встречал сына под утро в своём кресле, и его взгляд, одновременно сердитый и печальный, будто спрашивал: «Почему ты вырос таким? Почему не берёшь пример со своих братьев?» Лэнс не знал, почему. Он не был виноват в том, что не родился таким же идеальным, как Альберто, или хотя бы таким же удачливым и сильным, как Михаэль. Ему не удалось принести домой ни одного оленя ни в прошлом сезоне, ни в позапрошлом, и добычей его в основном были глупые зайцы, которые умудрялись попадать даже в элементарные ловушки. Лэнс был никудышным охотником, бесполезным мужчиной, как отец и говорил маме, добавляя, что охотники из деревни смеются у него за спиной. Что ж, больше родителям не придётся краснеть за него. Парень шёл вперёд, почти не разбирая дороги. Обидные, детские слёзы собрались в уголках глаз. Лэнс всё равно не хотел умирать, потому что любая, даже не очень счастливая жизнь была лучше смерти. Он вдруг подумал о том, что в октябре откроется осенняя ярмарка, и на соревнованиях по стрельбе он мог бы в который раз одержать лёгкую победу. Отец наверняка бы смягчился и сказал: «Неплохо, Лэнс». Силы покинули его тело. Надеясь выхватить взглядом хотя бы очертания родного дома, парень оглянулся, но не смог разглядеть ничего, кроме травы и деревьев. На секунду ему остро захотелось вернуться, но тут же он вспомнил железную хватку чудовища, его когти и ужасающий рёв. Семья Лэнса была такой замечательной, и жизнь одного бесполезного паренька казалась ничтожно маленькой ценой. Он готов был её заплатить. Лэнс заставил себя идти дальше, выискивая под ногами знакомую тропу, но ничего не выходило. Ему было страшно, грустно и больно. Он плакал. Примерно за милю от него, на кухне своего дома, в неверном свете свечи сидела женщина, держа в дрожащих руках прощальное письмо сына. Она тоже плакала.