Приручить "зверя".

Этот придурок оказался не таким уж плохим. Я всегда думал, что Шото Тодороки — полнейший мудозвон, выскочка и засранец, думающий только о себе и как бы принизить окружающих своей охуенностью. Но всё оказалось наоборот. Выяснилось, что у него достаточно занижена самооценка, он никогда не начнёт делать то, в чем не уверен до конца. Недавно я застал его на кухне, над куринным филе. Он стоял около получаса над ним, а потом спрятал обратно. Признался, что не умеет готовить, но хотел что-то сделать. Так что место у плиты моё. Не хочу просто отравиться его херней! А ещё Шото забавный. Он не общается почти ни с кем, поэтому ему трудно поддержать диалог как нормальному человеку. Иногда он несёт полнейший бред. Ещё он любит сидеть на полу, словно дивана для него нет. Много работает. Это, скорее, уже привычка у него. Раньше он просто не хотел идти домой, но сейчас много работать сильно приелось. И я знаю, что если он уходит из дома, то на работу, а возвращается только с неё. Он делает отчеты мне где был и что делал. И я верю ему, потому что он из тех, кто никогда не соврет. В прочем, мы не парочка, чтобы отчитываться друг перед другом. Но. Всё равно приятно. Ещё двумордый любит спать на ковре. Он часто лежит на полу, читает книги и просто засыпает так. Когда-то давно я хотел себе кошку или собаку, но у меня была аллергия. Теперь моя мечта почти сбылась, у меня появился домашний питомец. Или я у него появился. В общем, мы появились друг у друга в жизни случайно и внезапно. По началу было некомфортно жить в одной квартире с человеком, которого ты ненавидел всю сознательную жизнь. Но я просто потом понял, что Тодороки совсем не такой, каким себя показывает. Где-то в душе он ребёнок, который любит теплоту, ласку и заботу. Рядом с ним я больше не хочу злиться на всё и вся. Он действует лучше любого успокоительного, достаточно посмотреть на то, какой с утра он потрепанный, растерянный, не способный даже нормально позавтракать, а через час — идеал для омег, тревога, натуральный альфа-самец. Мне иногда в самом деле кажется, что у него раздвоение личности. С одной стороны, он милый и совершенно плюшевый, а с другой стороны он в каком-то непробиваемом льде, которая является опорой. Тодороки совершенно неэмоциональный. Иногда мне кажется, что он не умеет чувствовать. И это меня бесит. У него выражение лица почти всегда одно и тоже. Я не могу понять, о чем и как он думает, что он хочет. Он просто как с Луны свалился, а мне выпала большая ответственность разгадать эту загадку века. Хотя услышав немного о его жизни, я понимаю, почему он никогда не показывает истинных чувств. Я бы наверняка заперся бы в себе тоже. Но я был дико избалован. Мальчик-омега, вокруг меня носились как могли просто. А я пользовался этим. Но я не жалею ни о чём. Катастрофа меня ждала почти на пороге. Катастрофа — это родители, которые вспомнили про мой день рождения и изъявили желание повидаться. Катастрофа — это то, что у меня виден живот с каждым днём всё больше. Катастрофа — это то, что если я не захочу видеть родителей, мать надавит на отца и они всё равно приедут. Вычислят, найдут. Даже если я улечу на Марс. — Блять, двумордый, это сука не смешно! — кричал я.- Ты блять понимаешь, что моя беременность должна быть тайной? Да мать за километр увидит, что я бля залетел! И начнётся пиздец, потому что всё, что мы с тобой по-мужски порешали не прокатит нахуй! — Даже не знаю, что и сказать, — ответил мне Шото, обнимая какого-то плюшевого единорога. Аж да, забыл сказать, Шото любит большие плюшевые игрушки. Это часть интерьера. Говорит, они приятнее подушек и выглядят круто. Не могу не согласиться, но это всё равно странности. Не по-мужски что ли. Но он чхать хотел на мнение всех, за это ему уважуха. Плюс ко всему, любовь к милым вещам не делает его менее суровым. — Ты доебал меня! Сделай что-нибудь! — Всё, что я могу сделать — помочь тебе развести их. Сказать, что мы собираемся пожениться. А потом, благодаря твоему характеру, уйти от тебя с ребёнком уже. На этом всё. — Капитан очевидность нахуй! Только моя мать нихуя не простит! Она доебет меня, тебя, отца и весь мир! Ещё и твоему твоего папашу разыщет, понимаешь? Его аж передёрнуло. Шото тяжело вздохнул, откладывая игрушку в сторону и взялся за голову. Обычно он так думает, и я надеюсь, что это будет хороший план. Надеюсь, в конце него никто ничего не будет знать. — Полагаю, выхода нет, кроме как признаться твоим родителям во всём. Если выложить им всю правду, наверное они поймут нас. Не хотел бы я врать им. — Хуйня, — ответил я. Но спустя неделю тугодумства над этим вопросом пришёл к выводу, что это лучшее решение. Да, признаюсь. Конечно, я не избегу советов мамы излишних, каждодневных звонков, но я избегу всех проблем. Мне нравится честность Шото. Это определённо его лучшее качество. Наверное, Яойрозу клюнула на его правдивость. Мои родители приехали ещё через неделю. Они не знали ни о чем. А мне было стыдно признаваться во всём. Говорить будет Шото, он мастер любых диалогов. Но тут, к сожалению, говорить ещё должен я, чтобы моя мать приняла моё решение и вошла в положение Тодороки и меня. Вероятность того, что мой выбор будет принят — крайне мала. Но лучше, чем ничего. Дверь им открыл Тодороки, чем приятно удивил мою мать и отца. Он пожал руку отцу, провёл ко мне в зал. Я уже сидел за столиком, не хотел вставать, чтобы не показывать живот. Но пришлось. Я обнял родителей и сел за стол обратно, жестом предлагая им присесть. — Так у нас будет внук? Мамочки, что ж ты не сообщил, что я скоро стану бабушкой? — радостно произнесла мать, хлопая в ладоши.- Так ты жених моего Кацуки, Тодороки-кун? Ты всегда мне нравился. Когда свадьба? Я не хочу её огорчать. Я должен начать разговор. — Мам, всё не так… Выслушай нас пожалуйста. Говорить начал я. И где-то в середине скинул это на Шото. Тот спокойно договорил то, что я начал. Я видел на лице родителей разочарование и непринятие нашего решения. Обидно. Отец сурово оглядел Шото, который виновато поклонился. А затем вывел его в другую комнату на серьёзный мужской разговор. Если честно, Шото похож на отца. Из не серьёного человека становится монстром. Я их побаиваюсь. А ещё побаиваюсь оставаться наедине с мамой, которая осуждающе смотрит на меня. Я посмотрел на щёлочку двери в ту комнату, где были Шото и Масару, мой отец. Они вели тихий и спокойный разговор. Я видел только Тодороки, опустившего голову и кивающего, как ребёнка. И иногда что-то говорящего. Я никогда не узнаю, что был то за разговор, потому что ни папа не скажет, ни двумордый и слова не проронит. — А теперь на чистоту, в каких вы отношениях? — спросила меня мать. Серьёзно. И это страшно. — В таких же, как и были. Как кошка с собакой цапаемся, но вынуждены быть вместе, поэтому у нас временное перемирие. Мать тсыкнула. Я готовился быть избитым газетой какой. — Что ты планируешь после? Ты ведь понимаешь, что станешь мамой, и этого не изменить? Да и ты столько проживешь с ребёнком и ним, что привяжешься к обоим. — Уйду к Киришиме и буду вести обычную жизнь. Просто сделаю вид, что ничего не произошло. — Но ты — мой сын, и у нас будет внук. Можем ли мы его видеть? Я закатил глаза, отвернувшись. Ну знал же. Просто знал. В комнату вернулись Шото и Масару. Но вернулись они как друзья. Отец никогда не одобрял никого из моих альф. А тут. Одобрил Тодороки, да ещё и при таких обстоятельствах. Да этот чертов двумордый волшебник просто! Ебёна мать, просто как?! Остаток вечера мы просто разговаривали с родителями. Я получил свой праздничный тортик, подарки от всех, в том числе от Тодороки. Этот вечер был крайне приятным для меня, и я был безумно рад. Родители скоро ушли, обещав ещё на днях зайти, а мы остались с ним вдвоём. Я лежал на диване, он сидел на полу и мы смотрели фильм. Мать была права. Я начинаю медленно привязываться к нему. За два года совместной жизни с Киришимой и ещё хуй скольких до того лет дружбы я не смог привязаться к нему. Но Шото. Он другой. Я отвернулся от телевизора на диване и в скором времени уснул. Нельзя привязываться к Тодороки. Я его слишком долго ненавидел, чтобы полюбить. Он любит Мидорию ко всему, а я просто… Просто рядом, потому что так надо.