I knew you were trouble

Дерек сидит за столом в своём кабинете, уставившись в открытый ноутбук. Курсор мигает в пустом документе, отсчитывая секунды его бездействия. Рядом чашка давно остывшего кофе, стопка бумаг, которые он должен был разобрать ещё утром, и раскрытая на середине главы книга по стратегии, которую Эрика зачем-то припёрла в его кабинет. Всё это декорации тщетной попытки отвлечься. Он не работает. Не может. Мысли цепляются одна за другую, упрямо возвращая его туда, куда он клялся не возвращаться. К ночи два дня назад. К Стайлзу. К тому, как он стоял, прижатый к стене, горячий, дрожащий, с запрокинутой головой и раскрасневшимися щеками. Как его зрачки расширялись так сильно, что почти поглощали карие радужки, стоило Дереку провести пальцами по его талии, сжать бедро, вжаться в него чуть сильнее. Как он выговаривал его имя, чуть шершаво, коснувшись языком своего нёба на букве «р», и от этого звук получался чертовски интимным, будто это было не имя, а обет. Как он раскрывал губы, впуская в себя поцелуй, и выдыхал так горячо, что Дерек до сих пор ощущает это на своей коже. Как его бёдра тёрлись о его собственные, в медленном, безумно сладком ритме, доводя до грани. Как его пальцы скользили под футболку, как цеплялись за плечи, за волосы, за любое место, к которому он мог дотянуться, будто боялся отпустить хоть на миг. Дерек сдавленно выдыхает, откидывается в кресле и закрывает глаза. Пальцы непроизвольно сжимаются на подлокотниках. Пульс бьёт в висках. Он не должен думать об этом. Не должен помнить так детально каждый его стон, каждый изгиб, каждый дрожащий вдох. Но тело помнит лучше головы и внутри всё тоже помнит. И его запах, и жар, и ту едва сдерживаемую потребность, которая витала между ними. И больше всего – то, как всё оборвалось. Резко. Холодно. Без объяснений. Он откидывается глубже в кресле, запрокидывает голову назад, вглядываясь в потолок так, будто там найдётся спасение. Но спасения нет. Только образ, выжженный на внутренней стороне век. Стайлз, выгнувшийся ему навстречу. Стайлз, с приоткрытым ртом, из которого срывается сдавленный стон. Стайлз, который смотрел на него так, будто никто другой никогда не имел значения. Дерек чувствует, как тяжелеет низ живота, как тянет мышцы от одной только памяти – от воспоминаний о горячем трении, о влажных поцелуях, о пальцах, вцепившихся в его спину. Каждый нерв, каждая жилка внутри скручены в тугую спираль. Он чувствует его запах до сих пор – лёгкий, почти незаметный, как призрак. Слышит его голос, даже не слова, а интонации: смешок, хриплый шёпот, горячее «ещё», прошептанное в его рот. Вся его суть сейчас – больное эхо двухдневной давности. Он должен бы забыть. Похоронить эти кадры под грузом дел, под равнодушием, под долгом. Но вместо этого он только глубже тонет в них, раз за разом проигрывая перед глазами каждый момент, будто мазохист, который сам себе не оставил пути к спасению. Он остаётся сидеть так ещё долго, в пустоте собственного тела, с болью, вросшей в кости. А потом, медленно, воспоминания смещаются – с жара и стонов на другое. На то, что было после. На тишину. На то, как Стайлз вдруг начал исчезать. Молча, без истерик, без объяснений. Просто исчезать. Он вставал позже, дожидался, пока Дерек уедет по делам, прежде чем спуститься на кухню. Он задерживался у Скотта допоздна, каждый раз чуть дольше, чем обычно, словно старался не встречаться с Дереком взглядом на лестнице или в гостиной. Он прокрадывался домой ночью, тени скользили за окнами, двери щёлкали почти беззвучно. Дерек слышал их щелчки даже сквозь сон, даже сквозь попытки убедить себя, что всё в порядке. И каждое утро, каждый вечер между ними тянулась стена. Возведённая не словами, но молчанием. И хуже всего было даже не это. Хуже всего был Питер. Питер, на которого теперь Дерек не мог смотреть. Питер, который словно всё знал, всё видел, но молчал с той своей ленивой полуулыбкой, в которой было слишком много понимания. Питер, чьё присутствие в комнате заставляло Дерека опускать взгляд, отворачиваться, сжимать кулаки в карманах, потому что стыд был почти физическим. Потому что именно Питер привёл Стайлза в их дом. Потому что именно Питер держал его рядом, пока Дерек, сгорая внутри, делал вид, что всё под контролем. Он избегал его. Он – Дерек Хейл, который никогда не отступал, который бросался в любую схватку первым, который мог держать взглядом целую стаю на грани бунта, – избегал одного единственного человека. Избегал, потому что не мог справиться с собственным лицом в зеркале. С собственными руками, которые всё ещё помнили жар Стайлза на себе. С собственным сердцем, которое уже выбрало – выбрало глупо, без спроса, без разрешения, выбрало и теперь билось о стены, не находя выхода. Гулкий щелчок двери отдаётся эхом. Дерек не сразу поднимает глаза, он весь в напряжении, сидит за столом, по-прежнему буравя взглядом экрана ноутбука. Воздух внутри пахнет металлом, маслом и холодной злостью. – Дерек, – тянет ленивый голос. Питер входит, как обычно, будто всё вокруг – его собственность. Подходит к креслу напротив, вальяжно усаживается, закидывает ноги на стол, игнорируя мрачный взгляд племянника, и улыбается так, что хочется выбить эту улыбку с одного удара. – Что тебе нужно? – спрашивает Дерек, хлопая крышкой ноутбука – всё равно плодотворная работа сегодня не светит. – Во-первых, просто увидеть твоё лицо, – говорит Питер, скрещивая пальцы. – В последние два дня ты и Стайлз ведёте себя как парочка идиотов, и я бы с удовольствием поучаствовал в этой драме, если бы не вторая причина моего визита, – он делает паузу. – Мне нужно снова уехать. Дерек напрягается, словно пружина натягивается под кожей, губы сжимаются в тонкую линию, глаза вспыхивают жёстким, опасным светом. Ему хватает одного слова Питера – уехать, – чтобы всё нутро вывернулось наружу, чтобы внутри что-то ухнуло в пустоту. Он уже почти поднимается со стула, но Питер, лениво вскинув руку, останавливает его ладонью. – Пока ты не раскричался, как психованный подросток, – протягивает он с ухмылкой, – послушай до конца. Дерек замирает, сжимая подлокотники так, что те тихо поскрипывают. – Ты был прав, – начинает Питер, опуская ноги на пол и подаваясь вперёд. Голос его звучит чуть тише, чем обычно, без привычной ленивой насмешки. – Я многое скрывал от тебя. И теперь это может обернуться для нас проблемами. Он делает короткую паузу, будто подбирает слова. – Стайлз – сын моих старых друзей. Людей, которые знали о его силе. И знали, насколько опасной может быть эта сила в чужих руках. Он начал проявлять способности довольно рано и привлёк внимание, – Питер на секунду задерживает взгляд на Дереке. – Одна стая... специфическая. Стая, где все её члены – альфы, увидела в Стайлзе не просто носителя искры, а нечто большее. Возможность, оружие или трофей. Он выплёвывает последнее слово с явной ненавистью. Дерек резко выдыхает носом. – Это они убили родителей Стайлза? – его голос низкий, рвущийся наружу сквозь зубы. Питер кивает. – Они долго следили за ним. Сначала издалека, потом всё ближе. Его родители сделали всё, чтобы скрыть его природу: переезжали каждые полгода, стирали записи, меняли имена... – он стискивает пальцы в замок. – Но долго так продолжаться не могло. Они знали это. И я тоже знал. – И что теперь? – резко спрашивает Дерек. – Куда ты поедешь и зачем? Питер вздыхает и откидывается в кресле, но без той прежней ленивой вальяжности. Теперь в каждом его движении сквозит усталость. – До меня дошли новости. Не очень хорошие. Кто-то начал снова рыть под старые дела. Следы, которые я замёл, могут всплыть, если им дать время, и поэтому я должен проверить кое-что. Закрыть все вопросы, прежде чем они выйдут на Стайлза. Он делает паузу, позволяет Дереку переварить услышанное. – Когда я забирал его, я знал, что просто увезти его будет недостаточно, – продолжает Питер. – Поэтому пустил слухи. Инсценировал его смерть. Дерек вскидывает бровь. – Прости, «‎инсценировал смерть»? Питер отмахивается, словно объясняет банальность. – Ничего сложного. Нашёл тело беспризорника – возраст, рост, примерная комплекция совпадали. Переодел его в одежду Стайлза, подбросил документы, удостоверяющие личность, посадил в машину – ту, что родители купили для него, – и скинул с обрыва. Потом поджёг. Потому что, Дерек, – он усмехается криво, – в реальной жизни машины не взрываются от одного падения, как бы нам ни пытался внушить Голливуд. Дерек смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом. В его напряжённой фигуре читается одно: он очень близок к тому, чтобы потерять остатки самообладания. – Ты притащил его сюда под настоящим именем, – тихо бросает он, как удар ножом. Питер улыбается. Улыбкой хищника, который знает, что и без когтей останется смертельно опасным. – А ты разве не знал, что «Стайлз» – это не настоящее имя? – он лениво пожимает плечами. – Его родители дали ему другое. Более заковыристое и польское. Но сам он всегда называл себя Стайлзом. На секунду в комнате воцаряется тишина, слишком тяжёлая для таких просторных стен. Дерек с трудом удерживает волка внутри. С каждым словом Питера в нём копится что-то дикое, первобытное. Желание защищать. Желание забрать. Желание рвать в клочья всех, кто посмел хотя бы подумать о том, чтобы отнять у него Стайлза. – Питер, я... – начинает он, почти срываясь. Порыв слишком силён: выложить всё, признаться в том, что они сделали в гостиной, в тех поцелуях, в отчаянных стонах, в жадности рук и ртов, в том, как он ощущает запах Стайлза под кожей. Но Питер поднимает руку, останавливая его одним коротким, властным жестом. – Подожди, – тихо говорит он, на мгновение в его голосе звучит что-то почти серьёзное, что-то, чего Дерек не слышал уже много лет. Он медлит, словно подбирает слова, а потом продолжает: – Ты должен знать, что Стайлз... его семья жила здесь, в Бейкон Хиллс, много лет назад. До всей этой грязи со стаей альф, – Питер смотрит на Дерека испытующе. – Ваши родители дружили. Ты был ещё ребёнком, когда они покинули город. Дерек напрягается, чуть наклоняя голову. Его сердце стучит громче. – Что ты хочешь сказать? – голос срывается на рык. – Я хочу сказать, что это было решено задолго до того, как ты вообще осознал, кто такой Стайлз. Они договорились, Дерек, что Стайлз станет эмиссаром твоей стаи, – Питер выдерживает паузу, позволяя словам врезаться глубже. – Всё было спланировано. Дыхание Дерека тяжелеет. – Но потом пришли альфы, – безжалостно добавляет Питер. – И родители Стайлза решили бежать. Они пытались спасти его, но мы все знаем, чем это закончилось. Тишина в комнате становится ощутимой, давящей, и что-то внутри Дерека ломается. В одно мгновение его тело напрягается до предела. Кожа будто натягивается на костях, мышцы дрожат. В груди поднимается глухой рык, вибрация его проносится по комнате. Глаза вспыхивают алым, ярким, как горящий металл. Ногти вытягиваются в когти. Скулы напрягаются, зубы удлиняются в клыки. Бета-релиз накрывает его стремительно – не вспышкой, а лавиной. Он срывается с места, и Питер, чьё лицо всё ещё играет лёгкой усмешкой, едва успевает напрячься, прежде чем Дерек наваливается на него всей тяжестью. Он хватает его за грудки, сжимает так, что хрустит ткань пиджака, и припечатывает к стене с грохотом. Питер от удара выдыхает, но улыбается шире. – Сколько ещё ты собираешься скрывать от меня правду?! – рычит Дерек в его лицо, голос низкий, сорванный, полон злой, почти хищной боли. Питер не дёргается. Только моргает медленно и говорит хрипловато, но спокойно: – Кто бы говорил, Дерек, – его глаза тоже начинают светиться, приглушённо. – Думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на него? Думаешь, я не вижу, как дрожат твои руки, когда он рядом? Как ты бесишься, когда он улыбается мне? Думаешь, я не знаю, что между вами что-то произошло тем вечером, когда на Стайлза и Скотта напал омега? Дерек рычит, ещё сильнее прижимая его к стене. Их лица так близко, что, кажется, искры готовы зашипеть в воздухе. – Я не дурак и не слепой, – продолжает Питер. – Но сейчас, – он накрывает ладони Дерека своими и сжимает, – у нас нет времени выяснять отношения. Мы должны спасти его, а потом уже разобраться в остальном. Он резко отдёргивает руки Дерека от себя и отступает, отряхивая складки на пиджаке с тем показным спокойствием, которое бесило Дерека с детства. Но даже в его привычной вальяжности есть что-то новое: напряжение в плечах, тень тревоги в глазах, которую он не успевает скрыть. Питер замирает у двери, оборачивается, задерживая взгляд на Дереке чуть дольше, чем обычно. – Я знаю, что тебя не нужно об этом просить, – говорит он серьёзнее, чем когда-либо, – но всё равно скажу: защити его. Любыми средствами. Дерек только кивает, коротко, резко, почти рывком. Питер чуть улыбается – не той своей ленивой усмешкой, а настоящей, уставшей. Открывает дверь, задерживается на пороге и добавляет через плечо: – Я буду держать тебя в курсе. И прежде чем Дерек успевает ответить, он выходит за дверь и исчезает в коридоре, оставляя за собой только лёгкий запах дорогого одеколона.

***

Мотор глухо урчит, сливаясь с шёпотом ветра за окном. Дерек ведёт машину почти на автомате: руки на руле, взгляд устремлён вперёд, но мысли блуждают где-то далеко. Он даже не замечает, как пролетают мимо знакомые дома, заправки, указатели. Как солнце высоко висит над горизонтом, заливая дорогу тусклым, пыльным светом, от которого щуришься, даже не осознавая этого. Все мысли заняты Стайлзом и тем знанием, которое теперь не выжечь из памяти. Он был предназначен ему с самого начала, ещё до того, как они научились выговаривать собственные имена, кто-то уже вписал их судьбы в один виток. Один узел. Как так вышло, что он не помнит его? Дерек сжимает руль сильнее, костяшки пальцев белеют: он должен был запомнить. Но воспоминания о том времени размытые, как отражение в грязной луже. Какие-то тени, обрывки запахов, смутные тёплые голоса... и всё. Ни одного образа, ни одного яркого воспоминания о мальчишке с карими глазами и дерзкой улыбкой, который когда-то, возможно, держал его за руку. Который был обещан ему, ещё когда они оба были слишком малы, чтобы понимать, что это значит. Может быть, он когда-то уже терял его. Может быть, именно поэтому внутри так ноет. Он не знает. Он только чувствует: каждый раз, когда видит Стайлза – улыбающегося, нахмуренного, спорящего, молчащего, – внутри что-то оживает. Древнее, до боли знакомое. И его волк отзывается, каждую чёртову секунду, каждым мускулом, каждой клеткой, притягиваясь к нему, как к дому. Дерек выдыхает тяжело, коротко, будто выжимая из лёгких лишнее. Дорога тянется перед ним, заливаемая солнечным светом, дрожащая в мареве жары, но Дерек её не видит. Всё его существо движется вперёд, к Стайлзу.

***

В доме стоит тревожная тишина, как перед грозой. Дерек хлопает дверью громче, чем собирался, и звук эхом разносится по пустым комнатам. В груди всё ещё гудит злость, тяжёлая, вязкая, как засахаренный мёд. Он делает шаг вглубь дома и почти сразу, не сдерживая голос, рявкает: – Стайлз! Где-то внутри дома что-то глухо падает – стук, будто кто-то зацепил локтем книгу или чашку. Через секунду из-за угла появляется он: в домашней футболке, в тёмных джинсах, босой, с растрёпанными волосами. Дерек замирает на месте, тишина между ними натягивается тугой струной. Его горло сухое, он ощущает каждый бешеный удар сердца, каждый нерв на пределе. Волк внутри приподнимает голову, напряжённый, как перед прыжком. Стайлз смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляда, его грудь вздымается и опадает чуть быстрее, чем обычно. – Питер тебе всё рассказал? — спрашивает он наконец, голос у него хриплый, чуть надтреснутый, как будто он долго молчал перед этим. Дерек сжимает челюсть так сильно, что скулит кость. В голове шумит. В груди горит. Он кивает, коротко, почти незаметно, и Стайлз вздрагивает, будто именно этого боялся. – И что теперь? – тихо спрашивает он, голос дрожит совсем чуть-чуть, почти неуловимо. Дерек медленно, словно через вязкое болото, проходит ещё несколько шагов вперёд. Расстояние между ними сокращается, но остаётся ещё достаточно, чтобы эта пустота давила на обоих. – Теперь, – хрипло отвечает он, – ты знаешь всё. Он хочет сказать больше. Хочет сказать, что никогда не отпустит его. Что убьёт любого, кто осмелится протянуть к нему руку. Что даже если весь мир встанет против них, он всё равно выберет его. Но слова застревают в горле. Стайлз улыбается – быстро, натянуто, как будто от боли. – Всё, да? – переспрашивает он. – Или только ту часть, которую удобно было рассказать? Дерек моргает. Его сердце больно дёргается в груди. – Нет, – глухо отвечает он. – Не всё. Он сжимает кулаки так сильно, что ногти врезаются в ладони. – Тогда скажи, – шепчет Стайлз. И в этом «скажи» столько всего: страх, и злость, и какая-то хрупкая надежда. Дерек делает последний шаг, теперь между ними остаётся всего несколько миллиметров. – Я не помню тебя, – выдавливает он, голос охрипший. – Но каждый раз, когда я смотрю на тебя... – он сбивается на вдохе, – я чувствую, что знал тебя всегда. Молчание снова опускается между ними, но теперь оно другое. Оно не давит. Оно дрожит. Ждёт. Стайлз сглатывает, отводит взгляд на долю секунды и снова смотрит в глаза Дереку. – Тогда... – он шепчет, почти не веря себе, – тогда почему ты избегал меня? Дерек опускает голову, тяжело дышит и, вместо ответа, тихо спрашивает: – А почему ты ушёл? – его голос шероховатый, словно рвётся через царапины в горле. – После того, что было между нами. Стайлз открывает рот, чтобы что-то сказать – слова не находятся сразу, – делает короткий вдох, потом ещё один, и только тогда выдавливает. – Потому что я испугался, – признаётся честно, без попыток сгладить углы. – Ты постоянно то отталкивал меня, то притягивал, и я испугался, что ты скажешь, что это была случайность. Что это ошибка. И я... – он глотает сухо, – я бы не пережил, если бы ты посмотрел на меня как на ошибку. Тишина между ними становится почти осязаемой. Дерек смотрит на него долго, слишком долго, чтобы это не стало пыткой. В груди у него всё сжимается в тугой, горький ком. И всё же он не может удержаться. Не может остановить ту ревнивую, болезненную язвительность, что вскипает внутри. – Значит, легче было убежать, – глухо бросает он. – И что, потом вернуться к Питеру? – усмехается криво, горько. – Каково это – сначала быть со мной, а потом делить постель с ним? Стайлз словно получает пощёчину – дёргается, резко выпрямляется, глаза вспыхивают. – Я никогда не был с ним, – говорит он глухо, но с такой яростью, будто Дерек его лично оскорбил. – Наш брак – фикция. Тишина между ними пульсирует. Густая, плотная, натянутая до предела. Дерек делает короткий вдох, пытаясь вобрать в себя все его слова. На долю секунды в его взгляде вспыхивает что-то острое – облегчение, злость, растерянность, – и так же быстро гаснет, уступая место грубому, почти болезненному желанию. – А я избегал тебя, – говорит он так тихо, что Стайлзу приходится напрячься, чтобы услышать, – потому что хотел так сильно, что не мог дышать рядом. Потому что боялся разрушить всё. Потому что боялся, что ты не выберешь меня. Стайлз делает короткий, судорожный вдох и в следующий миг срывается с места. Он кидается к Дереку, впечатываясь в него всем телом, обрушивая на него все эмоции, которые копились эти двое суток: страх, злость, тоска, надежда. Дерек ловит его, вжимает в себя, почти болезненно сильно, утыкается лицом в его шею и закрывает глаза, словно наконец-то снова дышит. – Ты идиот, – шепчет Стайлз, хватая его за рубашку. – Ты самый упрямый, самый тупой, самый… – Знаю, – глухо отвечает Дерек в его кожу. – Знаю. Он слышит, как быстро бьётся сердце Стайлза, чувствует, как тот дрожит от напряжения и облегчения, и сам дрожит вместе с ним. Долго, слишком долго он держит его так, просто прижимая к себе, вдыхая его запах, его тепло, позволяя себе поверить, что теперь это по-настоящему. Что он может держать его и не отпускать. Но потом он чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Стайлз смотрит на него снизу вверх, с приоткрытыми губами, с глазами, в которых отражаются и страх, и облегчение, и что-то ещё – жгучее, беззащитное, обжигающее. И Дерек ломается, тянется к нему, медленно, давая шанс отступить, но Стайлз не двигается, только чуть запрокидывает голову, подставляя губы, прося без слов. Первый поцелуй осторожный. Лёгкий. Проверяющий. Только касание. Только дыхание. Но как только их губы соприкасаются, всё между ними вспыхивает сразу, как бензин от искры. Стайлз выдыхает в его рот, коротко, судорожно, и тянется ближе. Дерек отвечает срывающимся стоном, прижимает его к себе за талию, вжимает в себя так, будто хочет вплавить его в своё тело. Поцелуй становится глубже, голоднее. Стайлз цепляется руками за его шею, за волосы, натягивает рубашку на его спине, будто хочет содрать с него всю эту мешающую ткань. Дерек скользит ладонями вниз, на бёдра, притягивает его, чувствуя, как сквозь одежду горячее тело Стайлза прижимается к его собственному. И когда Стайлз слегка выгибается, с тихим, срывающимся стоном, Дерек теряет остатки самообладания. Он разворачивает его, прижимая спиной к ближайшей стене, накрывает его рот жадным поцелуем, жёстким, отчаянным, и Стайлз отвечает с такой же яростью – цепляясь, хватая, срывая дыхание. Их бёдра трутся друг о друга в неистовом, медленном ритме, каждый толчок заставляет обоих стонать в поцелуй, дрожать. Руки шарят по телу: ныряют под футболку, скользят по голой коже. Пальцы впиваются в бёдра, в талию, в плечи. Всё горит, всё дрожит. Их тянет друг к другу с такой силой, что разорвать этот контакт уже невозможно. Одежда сбрасывается вслепую – рвано, поспешно, почти яростно. Дерек стягивает рубашку через голову, не отрываясь от губ Стайлза, тот, запыхавшийся, дрожащими руками возится с молнией на его джинсах, но пальцы скользят, путаются. Дерек рычит – тихо, глухо – и помогает ему, расстёгивая брюки, стягивая их вместе с бельём. Стайлз остаётся почти голым в его руках, и Дерек останавливается на мгновение, только чтобы взглянуть. Чтобы запомнить. Его кожа светится в пятнах солнечного света, прорвавшегося через окна. Каждая линия, каждая родинка, каждая дрожь мускула под кожей – всё его. Всё до последнего вдоха. И этого слишком мало. Этого недостаточно. Дерек подхватывает его за бёдра, поднимает над полом, заставив обхватить свою талию ногами, опускает на деревянные ступени лестницы, тут же нависает над ним всем телом, глядя вниз, в карие, затуманенные глаза, и на секунду останавливается. Стайлз тянется первым. Пальцы скользят по его груди, по животу, оставляя за собой горящие следы. Он цепляет его за ремень и тянет вниз, молча, без слов, без просьб – одними только руками. Дерек стонет – низко, в груди – и опускается к нему, ловит его губы, целует так, что Стайлз задыхается, выгибается, сжимает его бёдрами. Их тела прижаты друг к другу – кожа в кожу, горячо, плотно, без остатка. Бёдра Стайлза обвиваются вокруг него крепче, подгоняя его к себе. Дерек скользит ладонями по его телу, по бёдрам, по рёбрам, везде, где может дотянуться. Каждое прикосновение заставляет Стайлза стонать в его рот, хвататься за него сильнее, сильнее... Дерек ухмыляется. Губами касается его подбородка, затем медленно спускается ниже, разрисовывая кожу влажными поцелуями. Руками сжимает бёдра Стайлза, разводит их шире, целует внутреннюю сторону бедра – не торопится, дразнит, заставляя тело подрагивать от напряжения. – Дерек… – голос Стайлза срывается. Дерек не отвечает. Он уже опускается ниже, облизывает головку, выравнивает дыхание и полностью заглатывает член, позволяя теплу заполнить его рот. Стайлза резко подбрасывает, пальцы судорожно цепляются за его волосы, спина выгибается дугой, ступни скользят по гладким ступеням. – Ч-чёрт… – голос рвётся на стон, – Дерек… Дерек, блять… Но Дерек не останавливается. Он двигается глубже, медленнее, язык скользит по чувствительной коже, а пальцы сжимают бёдра Стайлза, удерживая его на месте. Стайлз теряет контроль. Его бедра дёргаются, пальцы ещё крепче запутываются в волосах Дерека, и он стонет так громко, что Дерек чувствует, как внутри всё сжимается от этого звука. Он давно мечтал услышать это. Дерек не останавливается, даже когда Стайлз уже на грани, даже когда его тело дёргается от приближающегося оргазма. – Дерек… я сейчас… – голос Стайлза дрожит. Дерек не отпускает, тянется рукой к собственному члену, напряжённому, горячему, сжимает его и проводит рукой. Стайлз запрокидывает голову, его позвоночник выгибается, дыхание превращается в прерывистые хриплые стоны. Он тянет Дерека ближе, но тот не торопится, продолжая дразнить, пока Стайлз не сжимает поручень так, что костяшки белеют. А потом он теряет контроль. Звук, сорвавшийся с его губ, больше похож на судорожный крик, чем на стон. Его тело дёргается в сильной, обжигающей волне экстаза, а Дерек держит его крепко, не позволяя уйти от этой вспышки наслаждения. Он чувствует каждый толчок, каждую дрожь. И он жадный. Он проглатывает всё до последней капли. Стайлз не может дышать. Его глаза распахнуты, грудь тяжело вздымается, а руки ослабляют хватку в волосах Дерека. Он не может говорить, только задыхается от удовольствия. Но Дерек ещё не закончил. Он продолжает, даже когда чувствует, как тело Стайлза становится слишком чувствительным, как тот дёргается, хнычет, но не отстраняется. Как он снова запутывается пальцами в волосах Дерека, но уже не с намерением удержать, а наоборот – с просьбой остановиться. – Дерек… – он почти скулит. Дерек медленно отрывается, выпрямляясь на коленях между его ног. Его глаза темнеют, грудь вздымается в неровном дыхании. Он смотрит на Стайлза – раскрасневшегося, полуобнажённого, с растрёпанными волосами, с тёмными зрачками. Его собственное возбуждение настолько невыносимо, что он всего несколькими движениями ладони доводит себя до оргазма, издавая низкий рык, и сперма разливается по голой груди Стайлза, по его шее, по подбородку. А потом Стайлз делает нечто, что сводит Дерека с ума. Он чуть наклоняется вперёд, облизывает губы, вытягивает язык, подставляя его под капли. Дерек слышит тихий треск – его когти вонзаются в ступеньку, проделывая там глубокие вмятины, клыки прорезают десну, а глаза заливает красным цветом. На какой-то миг мир рушится. Дерек смотрит, как Стайлз облизывает губы, как его ресницы дрожат, как с его кожи стекают капли спермы, и всё внутри Дерека вспыхивает новой волной. Его волк взвывает, требуя большего, требуя забрать его целиком, здесь и сейчас. Он резко наклоняется вперёд, почти наваливаясь на Стайлза всем телом, прижимая его к ступеням. Его ладони обхватывают его за бёдра, поднимают, будто играючи, будто Стайлз – единственное, что стоит держать в руках в этом мире. Их рты встречаются в новом, яростном поцелуе – не нежном, не аккуратном, а жадном, срывающемся на рычание, и в этом поцелуе всё: желание, боль, голод, их общее прошлое, которого они почти не помнят, и настоящее, которое жжёт под кожей.