I knew you were trouble

Стайлз даже не успевает моргнуть, как Дерек хватает его, прижимает к себе, сильными руками удерживая его вес. – Обхвати меня ногами. Стайлз делает это без лишних слов, и в следующее мгновение Дерек легко поднимает его над лестницей, удерживая одной рукой, а второй крепко сжимая его бедро. Их губы снова сталкиваются, голодные, требовательные. Стайлз извивается, дразняще двигает бёдрами, скользя пахом по твердеющему члену Дерека. Они направляются в спальню, их губы не размыкаются, а тела движутся в такт. Дверь захлопывается. Дерек бросает его на кровать, тяжело дышит, оглядываясь на этого дерзкого, непослушного, невозможного человека перед собой, и Стайлз улыбается. Улыбается, чёртов наглец, а потом сам тянет его вниз, заставляя снова почувствовать вкус своих губ. И тогда всё срывается. Тела сталкиваются с жадностью. Пальцы впиваются в кожу, оставляя красные следы. Их дыхание смешивается, горячее, прерывистое, рваное. Они двигаются в едином ритме, как две части одного целого. Дерек скользит ладонями вниз, ловит его бедро, поднимает, меняет угол. Стайлз стонет, запрокидывает голову назад, хватаясь за его плечи. – Так много времени потрачено на ненависть, – шепчет он, ощущая, как губы Дерека обхватывают его сосок. – Я не ненавидел тебя ни секунды, – говорит Дерек и поднимается к его лицу. Глаза Стайлза смотрят на него с какой-то болезненной уязвимостью, а потом его руки обхватывают его лицо, притягивают к губам и погружают в такой поцелуй, что Дереку кажется, что он тонет. В этом поцелуе нет спешки – только глубина, жажда, потребность, накопленная за недели недосказанности. Всё, что они прятали, откладывали, не признавали, теперь вырывается наружу, с каждым нажимом губ, с каждым движением языка. Стайлз целует его так, будто пытается прожить этот миг до конца. До последней капли. Слишком крепко держит за лицо, словно боится, что Дерек исчезнет, словно хочет убедиться, что он здесь, настоящий, горячий, дышащий тем же воздухом. Дерек отвечает не менее яростно. Его руки сжимают бёдра Стайлза, скользят вверх по талии, к груди, оставляя на коже обжигающие следы. Он чувствует, как сердце Стайлза колотится под ладонями, как его тело дёргается от прикосновений, но не от страха, а от нетерпения. Их лбы сталкиваются, дыхание смешивается. – Не отпущу, – шепчет Дерек, низко, прямо в его рот. – Никогда. – Тогда возьми меня, – отвечает Стайлз, глядя в его глаза своими по-наркомански расширившимися зрачками. – Сейчас. Дерек обхватывает его за талию, перекладывает ближе к изголовью и накрывает своим телом, плотно, кожа к коже. Их ноги сплетаются, горячие члены прижимаются друг к другу, пальцы Стайлза скользят в волосы Дерека, и Дерек накрывает их своей ладонью. Их губы снова слипаются в поцелуе, на этот раз жадном, голодном, с лёгким привкусом отчаяния. Стайлз чуть прикусывает нижнюю губу Дерека, дразня, и тут же впивается обратно, языком проникая глубже, вырывая из обоих стон. Он разгорячённый, растрёпанный, с приоткрытым ртом и глазами, затуманенными желанием, смотрит на Дерека снизу вверх, и одного этого взгляда хватает, чтобы у Дерека сорвало последнюю грань сдержанности. Он тянется в ящик тумбочки, нащупывает тюбик, и их пальцы на мгновение соприкасаются – Стайлз тоже тянется, зная, что будет дальше. Дерек чуть улыбается – мягко, как улыбается только для него, – и снова целует, жадно, глубоко, пока его ладони скользят вниз по телу, к бёдрам, к тому месту, где кожа самая чувствительная, где каждый сантиметр – уже пульсация, уже пламя. Он проникает медленно, но твёрдо, словно проживая каждый шаг. Его пальцы ласкают, готовят, дразнят, и Стайлз подаётся ему навстречу, запрокидывает голову, стонет так, что внутри у Дерека всё сжимается. Его руки дрожат от желания быть бережным, несмотря на то, как сильно он хочет. Но в следующий миг всё меняется. Стайлз внезапно двигается, не торопясь, уверенно – его пальцы цепляются за плечи Дерека, и он с лёгким усилием переворачивает его на спину, седлая его бёдра. Ладони ложатся на грудь Дерека, прижимают к кровати, как будто это он теперь управляет каждым вдохом, каждым движением, каждой секундой. Глаза его сверкают, губы приоткрыты, щёки горят. – Моя очередь, – шепчет он, и голос у него чуть хриплый, но твёрдый. Он медленно покачивает бёдрами, вызывая трение, от которого Дерек выгибается, едва сдерживая рык. Руки инстинктивно ложатся на его талию, крепко, будто Стайлз – единственный якорь в этом мире. – Я... – Стайлз сглатывает, чуть приподнимается, давая Дереку пространство, чтобы приставить член к его анусу, и облизывает губы. – Я трахал себя в душе пальцами, представляя, что это твой член, – говорит он и резко опускается на Дерека, принимая его в себя сантиметр за сантиметром. Дерек замирает, дыхание сбивается, пальцы впиваются в бёдра Стайлза – не чтобы остановить, а чтобы удержаться. Его глаза вспыхивают алым, не яростно, а как будто внутри него зажглось пламя, такое древнее и живое, что его невозможно потушить. Когти царапают ткань простыни, прорывая её, но он не замечает. Весь его мир сужается до одного единственного ощущения – до жара, который обволакивает, принимает без остатка. Стайлз смотрит на него сверху вниз, тяжело дыша, и в этом взгляде вся уверенность мира. Будто он всегда знал, что они придут к этому. Что вот он – здесь, с ним. По-настоящему. – Чёрт, – срывается с губ Дерека с надрывом. Он откидывается назад, позволяя Стайлзу взять контроль в свои руки, и не отводит взгляда, не теряет этот зыбкий, почти святой контакт. Стайлз двигается медленно, нарочно растягивая каждую секунду, будто хочет, чтобы Дерек прочувствовал всё до самого основания. Его ладони упираются в грудь Дерека, скользят по коже, цепляются за мышцы, за рёбра, за жизнь под ними. Он двигается ровно так, как ему хочется – неторопливо, с нажимом, с каждым движением чуть сильнее, чуть глубже. Дерек закидывает голову назад, в горле рвётся низкий, глухой стон. Он дрожит от усилия не потерять контроль, хотя каждая клетка кричит о том, чтобы перевернуть его, вдавить в матрас, вгрызться в кожу и метить. – Ты с ума меня сведёшь, – шепчет он сквозь зубы, сжимая его за бёдра. Стайлз усмехается, его взгляд скользит по лицу Дерека – затуманенному, искажённому от желания, почти растерянному. – Тогда не сдерживайся, – выдыхает он, начиная двигаться быстрее. Они двигаются в бешеном, почти безумном темпе, словно это первый и последний раз. В какой-то момент Дерек тянется к члену Стайлза, чтобы ускорить его разрядку, но тот отмахивается, горяча хрипя: – Только от тебя... внутри. И у Дерека буквально срывает крышу. Он садится рывком, обхватывает Стайлза поперёк спины, резко подаётся вверх, в него, встречая движение, вбиваясь с силой, и Стайлз задыхается, упирается одной рукой в его плечо, а другой тянется к его щеке, удерживая. Они движутся вместе, не только телами, но чем-то большим, чем-то, что невозможно объяснить. Это не просто секс, не просто страсть, это как будто они восстанавливают что-то утерянное. Собирают себя заново. Каждый стон, как имя. Каждый поцелуй, как клятва. И когда напряжение нарастает, когда дыхание срывается в хрип, когда движения становятся резкими, почти неуправляемыми, судорожными подобно выдохам между их раскрытыми губами, Стайлз склоняется к его лицу, прижимается лбом к его лбу и шепчет: – Я твой, – почти беззвучно, но каждое слово проникает под кожу. – Я всегда был твой. «Всегда» ударяет в грудь сильнее любого толчка, и этого хватает, чтобы сорваться. Всё внутри Дерека взрывается – волна тепла, силы, освобождения, которая смывает всё лишнее, – и рвётся наружу. Он не может дышать, не может думать, только чувствует. Его пальцы сжимают бёдра Стайлза сильнее, волк внутри взрывается в гортанном, почти зверином рыке, и он кончает, держа Стайлза, как будто боится, что тот исчезнет, если отпустит хоть на мгновение. Стайлз не отстаёт – тело сжимается в сладкой агонии, дыхание срывается на крик, и он опадает на грудь Дерека, обессиленный, дрожащий, живой до последнего нервного окончания.

***

Простыня под ними влажная, сбившаяся, будто пыталась догнать темп их тел, а одеяло давно сползло на пол, как и одна из подушек, сваленная случайным движением, не нужная, мешающая, лишняя в этом захваченно-кратком мире из двух тел. Стайлз лежит на спине, грудь всё ещё вздымается слишком быстро. Дерек – рядом, сверху, прижавшись щекой к его плечу, одной рукой обнимая за талию, другой водя по коже в ленивом, почти бессознательном жесте – вверх и вниз по животу, по боку, по рёбрам. Не отпуская. – Ты тяжёлый, – шепчет Стайлз с лёгкой усмешкой, скользя пальцами по спине Дерека, от поясницы и выше, медленно, будто изучает на ощупь. – Молчи, – так же тихо отвечает Дерек, не открывая глаз. Его губы почти касаются ключицы Стайлза. – Мне удобно. – О, ну если удобно тебе, – протягивает Стайлз, но не сдвигается ни на сантиметр. Он чуть поворачивает голову, чтобы поцеловать висок Дерека. Кожа у него солоноватая, горячая, немного влажная. Живая. Дерек морщится, так как не привык к такому простому проявлению нежности, но не отстраняется. Только плотнее прижимается – его пальцы, наконец, находят ладонь Стайлза, переплетаются с ней, – замирает на миг, поводит носом по щеке Стайлза и чуть сдвигается, чтобы видеть его лицо. – Как тебя зовут на самом деле? – спрашивает он тихо, с неподдельным интересом в голосе. Стайлз открывает один глаз, прищуривается, и чуть отстраняется, чтобы разглядеть его лучше. – Ты серьёзно? – Более чем. Он вздыхает, закатывает глаза будто на автомате и выдаёт: – Мечислав Стилински. Дерек делает паузу. Поднимает бровь. – Прости... что? – Именно, – бурчит Стайлз. – Поэтому Стайлз. И в этот момент Дерек, не удержавшись, хмыкает. – Звучит как... заклинание, которое случайно призвало тебя в этот мир. Стайлз моргает и резко толкает его в плечо. – Повтори! – Ну, ты сам сказал. Мечислав Стилински. Прямо слышу, как кто-то орёт это в древней библиотеке, и потом ты падаешь с потолка с саркастичной репликой и бейсбольной битой в руках. – Ты невероятно дерзкий, – говорит Стайлз, приподнимаясь, наваливаясь на него, прижимая его к кровати. – Ты что, издеваешься над моим именем? – Я пытаюсь справиться с тем, что был влюблён в Мечислава всю свою жизнь, – фыркает Дерек, крепко обхватывая его за талию. – Ты до сих пор влюблён в Мечислава, – отзывается Стайлз, зарываясь носом в его шею, целуя челюсть, прикусывая кожу. – И теперь будешь за это расплачиваться. Он кусает его чуть сильнее, и Дерек, задыхаясь от смеха и удовольствия, разворачивается с ним вместе, снова наваливаясь сверху, но не переставая улыбаться. Они катаются по кровати – не чтобы что-то начать, не чтобы сорваться, а просто чтобы быть ближе. Под животами гладкие складки простыни, сбитые в одну сторону, под ногами тёплый беспорядок, но всё это не важно. Важно только тело рядом. Кожа, которую хочется трогать. Взгляд, который больше не отводят. – Ты дрожишь, – шепчет Дерек. – Устал, – выдыхает Стайлз, поворачиваясь к нему лицом, кончики их носов соприкасаются. – У меня все мышцы теперь будут помнить тебя. Придётся принять горячий душ. – Только не сейчас, – хрипло отзывается Дерек, прижимая его ближе, как будто боится, что Стайлз и правда встанет. Стайлз глупо, влюблённо улыбается и прикрывает глаза, и в этом полумраке Дерек замечает каждую ресницу, коснувшуюся скул, каждую родинку на щеке, каждую тень, упавшую на его лицо от закатного света. Всё кажется нереальным. Слишком тёплым. Слишком хрупким. Как будто стоит моргнуть, и всё исчезнет. Дерек медленно, почти осторожно, касается губами его лба. Потом щеки. Потом подбородка. Пальцы скользят по линии позвоночника, снова и снова, проверяя, здесь ли он. Всё ли на месте. Стайлз не открывает глаз, но его дыхание замирает, когда губы Дерека прикасаются к углу его рта. – Это не сон? – еле слышно шепчет он. Дерек отвечает не сразу. Сначала вжимается носом в его висок, легко проводит ладонью по его груди, останавливаясь на сердцебиении. – Нет, – говорит он, наконец. – Я бы не позволил тебе сниться мне так. Стайлз смеётся тихо, сдавленно, будто не может поверить, что всё это правда. Его рука перебирается на затылок Дерека, зарывается в волосы. Время течёт странно, вязко. Они не замечают, как за окном синева сменяется густым индиго, как дом погружается в сумерки, и только серебро луны, просеянное сквозь шторы, тихо растекается по полу, по стенам, по их коже. Всё вокруг них замирает, подстраивается под этот новый, знакомый только им ритм. Простыни холодеют, но они не замечают. Одеяло давно на полу, но оно им и не нужно. Всё, что им нужно, – это прикосновение. Шёпот. Взгляд. Движение под остывающим небом. Они не говорят больше ни слова, только дышат в одном ритме.

***

За окном утро. Свет льётся сквозь шторы тёплыми полосами, мягко расчерчивая пол и постель, заползая на подушки, на простыни, на оголённую грудь Дерека. Где-то вдали поют птицы, слышится ритмичный щелчок лейки, словно весь мир решил быть безмятежным. Слишком безмятежным. Словно всё случившееся ночью – только сон. Именно поэтому Дерек просыпается резко, с дёрганым вдохом и сердцем, уже готовым биться в бешеном ритме. Он тянет руку в сторону, туда, где должен быть Стайлз, и наталкивается на пустоту. Подушка остывшая. Одеяло смято и откинуто. Воздух в комнате всё ещё тёплый, но рядом никого. Грудь сжимается от паники, резкой, внезапной, как удар по солнечному сплетению. Он садится, сердце стучит так, что, кажется, готово вырваться наружу. В голове одна мысль: он ушёл. Но потом сквозь панику продираются звуки. Лёгкие, домашние. Откуда-то из кухни доносится стук, шелест упаковки, тихий скрип шкафа. Кто-то ходит босиком. Кто-то бормочет себе под нос. Стайлз. Дерек выдыхает с шумом и падает обратно на подушки, запрокинув руку за голову. Мышцы расслабляются по одной, как после долгого бега, и только сейчас он понимает, насколько щемящий страх сжал его тело. И тут его накрывает. Постель под ним пропитана запахом. Не просто запахом Стайлза – их запахом, жарким, удушливым, хищным: солёная кожа, пот, дыхание, секс. Всё это смешалось в одну плотную ноту, и волк внутри отзывается сразу, лишая покоя. Дерек чувствует, как напрягается живот, как просыпается пульс между бёдер. Он вжимается лицом в подушку, вдыхает глубже, сильнее, словно хочет затянуть в себя всю ночь целиком. Его рука медленно опускается вниз, скользит по телу, к животу, ниже, к члену, где всё уже горит от одной только памяти. Чёрт. Его всё ещё трясёт от одного запаха. Дерек зажмуривается, но не борется с этим, позволяет телу медленно наполняться жаром – томным, неторопливым, но неумолимо растущим. Он тянется к тумбочке на автомате. Пальцы сжимаются на знакомом тюбике. Смазка холодит кожу – контраст слишком резкий после жара внутри. Он встаёт с кровати, не утруждая себя одеждой. Ступни мягко ступают по полу, дыхание ровное, сосредоточенное. Внизу пахнет кофе. И яйцами. И тостами. И Стайлзом. Когда он спускается, свет уже наполнил весь дом – золотистый, мягкий, как утро после долгой ночи. Он останавливается на пороге кухни, замирает, прижавшись плечом к косяку, и замирает на долю секунды, как подстреленный. Стайлз стоит у плиты, растрёпанный, босой, с лопаткой в руке. На нём только его – Дерека – шорты, низко висящие на бёдрах, открывающие вид на кожу спины, усыпанную родинками, – карта, которую Дерек жаждет изучить губами. Глаза скользят по ней, по лопаткам, по линии позвоночника, по бёдрам, и внутри всё сжимается. Волк поднимает голову. Дерек делает шаг. Потом ещё один. Медленно, с почти звериной плавностью, сжимая в ладони тюбик. Его дыхание становится глубже, тише, словно тело само замирает в предвкушении. Стайлз не слышит его – он сосредоточен на плите, кидает тост в тарелку, орудует лопаткой по сковороде, не подозревая, что за спиной к нему приближается не просто мужчина – инстинкт. Когда между ними остаётся всего несколько сантиметров, Дерек подаётся вперёд, утыкается носом в его затылок, вдыхая глубоко, жадно, а потом кладёт свободную ладонь ему на бёдра, сжимает крепко, ощутимо, с той властной бережностью, от которой всё тело Стайлза враз напрягается. Он подтягивает его назад – медленно, но настойчиво, – прижимая к своему пульсирующему возбуждению, и проводит носом от затылка к уху, не торопясь, почти ласково. Стайлз замирает – лопатка падает из рук – и вцепляется в край столешницы. Дерек чувствует, как дрожит его спина, как сердце под кожей начинает стучать чаще. – Будешь завтракать? – спрашивает Стайлз хриплым голосом. Дерек оскаливается. – Да, – шепчет ему на ухо, кладёт тюбик на стол, стягивает с него шорты одним движением и почти падает на колени, впиваясь губами в мягкость ягодиц. Стайлз вздрагивает, когда горячее дыхание касается его кожи, и опирается на столешницу обеими руками, напряжённый до предела, дыхание сбивается, будто удар волной. Свет из окна золотит их кожу, медленно скользит по плечам, по линиям спины, по крепким рукам, удерживающим его крепче, чем следовало бы. Дерек гладит его бёдра, крепко, целеустремлённо, проводит ладонями по внутренней стороне, и от каждого прикосновения по телу Стайлза проходит дрожь. Воздух между ними становится плотным, как перед грозой. Стайлз не двигается, только дышит чаще, громче. Он не видит, но чувствует, как Дерек проникает в него смазанными пальцами, как начинает растягивать, ощущает каждый новый сантиметр, каждую точку соприкосновения, каждую частицу желания, натянувшегося между ними. А потом Дерек поднимается, проводя ладонями вверх – по талии, по рёбрам, по груди, – прижимается всей длиной тела, горячей и требовательной, и входит глубоко, до упора. Стайлз вскрикивает, прогибается в пояснице, откидывает голову на плечо Дерека, цепляясь ладонью за волосы на его затылке. – Дерек, – его голос срывается. Дерек смотрит вниз: губы Стайлза так близко, что немного кружится голова. – Детка, ты такой сладкий, – шепчет Дерек, и в этом голосе звучит дрожь, как от старой раны. Он двигается медленно, но с нарастающей жадностью, будто с каждым толчком пытается прочувствовать – до мурашек, до дрожи, до последнего вдоха. Его ладони скользят по бокам Стайлза, удерживают крепко, направляют, подстраивают под себя. Тела сливаются в едином ритме, плотно, без зазоров, как если бы так было задумано кем-то гораздо раньше, чем они впервые столкнулись взглядами. На сковороде что-то начинает дымиться. – Чёрт, Дерек, – Стайлз вяло пытается отстраниться. – Забей, – Дерек вжимается в него сильнее. Губы находят чувствительное место за ухом, и Стайлз стонет, громко, сорвано, без стыда. Дерек чувствует, как у него перехватывает дыхание, слышит, как бешено стучит сердце у Стайлза. Он впивается зубами в его шею, оставляя метку, ещё одну, ещё... Включается сигнализация. Стайлз в панике дёргается, но Дерек держит его крепко. Дым заполняет кухню, датчик пищит, адреналин зашкаливает, но они не могут остановиться. Дерек прижимается лбом к его затылку, дышит в него, горячо и тяжело, пальцы находят путь вперёд, к животу, замирают на несколько толчков, скользят ниже, с нарастающей нежностью, с почти болезненной бережностью обхватывают член. Стайлз срывается на стон, выгибаясь навстречу прикосновениям, и хватает всего нескольких движений, чтобы он задрожал под рукой, стиснул зубы, а потом вскрикнул – громко, безудержно, еле подавив всхлип. Его тело выгибается, спазматично подаётся назад, прижимаясь к груди Дерека, когда он кончает, заливая себе живот и ладонь Дерека горячей, липкой спермой. Сигнализация продолжает истошно верещать. Воздух плотный от дыма, от запаха горелого хлеба и жареных яиц, но всё, что чувствует Дерек – это Стайлз. Его дрожь, его сдавленные звуки, то, как он дёргается у него в руках, и то, как туго сжимается вокруг него в самый последний миг. И этого хватает, чтобы его тоже добило. Он вжимается ещё глубже, почти вбивается, чувствует, как каждый нерв в теле вспыхивает болью и наслаждением, как волна оргазма прокатывается по позвоночнику и рвётся наружу – коротко, мощно, с гортанным, низким рыком, который полностью заглушает пищащий датчик, и в этот момент всё замирает. В ушах гудит, в груди ещё отзывается глухая пульсация, мышцы подёргиваются от перенапряжения, но в теле становится тепло – выжженно-сладко, до лёгкой слабости в ногах. Дерек прижимается к Стайлзу ещё теснее, обвивает его руками, зарывается носом в его шею, тяжело дышит, ловя каждый выдох, каждый короткий вздрагивающий вдох. Стайлз обессиленно опирается локтями на столешницу, пальцы дрожат, ноги предательски подгибаются. Но он не говорит ни слова. Не пытается оттолкнуть. Просто дышит с ним в унисон, как будто и не надо ничего больше. Сигнализация наконец-то стихает, оборванная чем-то техническим: может, сама перегорела, может, сжалилось электричество. На плите чернеют остатки тостов, на полу валяется лопатка, но им нет до этого дела. В этой кухне сейчас только они. С липкой кожей, сбившимся дыханием и ощущением, что в этой грязной, жаркой реальности случилось нечто правильное. Дерек медленно выходит, целует Стайлза в плечо и прижимает к себе, ладонями поглаживая по рёбрам. Они остаются так ещё пару минут – на фоне запаха гари и тихого потрескивания чего-то в сковороде. А потом Стайлз, не открывая глаз, хрипло говорит: – Мы спалили наш завтрак. Дерек усмехается, мягко обхватывает пальцами его подбородок и, касаясь губ своими губами, тихо шепчет: – Я уже позавтракал. Стайлз смеётся почти беззвучно. Его плечи подрагивают, он опускает голову, утыкаясь щекой в тыльную сторону Дерековой ладони. За окном утро разворачивается во всей своей щедрой, почти наглой красе: солнце щурится сквозь кроны деревьев, рассыпая по кухонному полу блики мёда и золота, птички заливаются весёлыми, неумолкающими трелями, словно соревнуются друг с другом в том, кто первый разбудит мир. Лёгкий ветер играет с занавесками – приподнимает их, закручивает в воздухе, будто танцует в одиночестве. Всё снаружи живое, свежее, наполненное светом. Как дополнение к телам в центре кухни, лениво сплетённым в жаре, липкости и сладкой, разбросанной нежности.

***

Каждое утро начинается одинаково: с того, что Дерек просыпается не от света, не от звуков, а от того, что его рука скользит по простыне в поисках тела. И всегда находит его – тёплого, взъерошенного, сонно бормочущего что-то, что никогда не бывает «нет». Он не может оторваться. Ни на минуту. Ни днём, ни ночью. Ни в тишине, ни в гуле ветра, ни когда с неба льёт дождь. В нём нет сдержанности, нет терпения. Только жажда. Они делают это везде. На лестнице – снова и снова, будто это место стало сакральным. На кухонном столе, где валяются невинные продукты, ставшие свидетелями чего угодно, но только не готовки. В машине, на заднем сиденье, когда один случайный взгляд, один вдох, один шорох – и всё, больше ничего не нужно. Стайлз смеётся, стонет, матерится, шепчет что-то в самое ухо, и Дерек теряет себя каждый раз. Он словно помешался. Его руки постоянно ищут – талию, спину, ключицы, шрамы, родинки. Его рот хочет запомнить каждый изгиб, каждый звук, каждую ноту, на которой голос Стайлза срывается в хрип. Они смеются, когда падают в постель, перепачканные мукой, потому что пытались печь. Они едва не срываются на глазах у Эрики, потому что поцелуй в шею стал слишком затяжным. А однажды Дерек, вернувшись с пробежки, застал Стайлза в его рубашке и не успел дойти до душа: они трахались прямо у стены, пока у обоих не подкосились ноги. – Боже, – смеётся Эрика, когда видит Стайлза с засосом на шее и улавливает его запах, – ты хоть на секунду вытаскиваешь из него свой член? Стайлз, покраснев до корней волос, пытается скрыться за воротником, но тот предательски распахивается, и засос становится ещё заметнее. Дерек хватает его за руку, тянет в свой кабинет, где запах масла смешивается с чем-то другим – с тем, как Дерек засовывает руку под футболку Стайлза и тот шепчет: «только не тормози». И Дерек не тормозит. Он никогда не думал, что может хотеть кого-то так. Не просто телом – этим он владеет до последней дрожи, до самого корня, – а всем остальным. Каждой мыслью, каждой чёртовой эмоцией. Он раньше считал, что любовь – это что-то большое, тихое, тёплое. Как огонь в камине. Но со Стайлзом это не огонь. Это лесной пожар. Он сжигает всё на своём пути. И Дерек – первый, кто идёт в этот огонь, даже не прикрываясь. Потому что не может иначе. Потому что, когда Стайлз смотрит на него со смятой простыни, с растрёпанными волосами и полуулыбкой, которую не выжечь даже солнцем, Дерек забывает, кто он. Забывает, как жить без этого. Он пытался не нарушать дистанцию. Пытался быть осторожным. Держать ситуацию под контролем, не растворяться в нём. Но всё пошло к чёрту с первой по-настоящему искренней улыбкой. С первого взгляда в то самое утро на кухне, когда он впервые поймал солнечный свет в карих глазах. С первым прикосновением, за которым последовали десятки других, ставших необходимыми, как воздух. Дерек не привык быть мягким. Не привык позволять себе слабости. Но сейчас он засыпает с носом, уткнутым в затылок Стайлза, с руками, обвившими его талию, и чувствует, как внутри утихает что-то дикое. Не исчезает – просто притихает, успокаивается, как зверь, нашедший угол, в котором больше не нужно рычать. В котором можно дышать рядом с другим. И в этой тишине, которая раньше казалась убежищем, он вдруг начал слышать больше. Тишина, в которой он жил всегда, не была врагом. Она не пугала, не терзала. Она просто была – как серая тень, лёгшая на плечи в детстве и так и не ушедшая. Как тёплое, но выжженное солнцем покрывало, под которым удобно молчать, не думать, не чувствовать слишком много. Он привык к ней. Принял её. Назвал домом. Думал, что тишина это и есть покой. Что это нормально – быть в ней одному. А потом пришёл Стайлз, и тишина треснула. Не резко, не с грохотом, а словно проснулась ото сна. Она дрогнула под его шагами. Зазвенела, когда он рассмеялся, скинув простыню на пол. Запульсировала, когда в ней впервые прозвучало не имя, а обращение, наполненное чем-то живым, настоящим. Стайлз был громким, даже когда молчал. С ним тишина стала другой – наполненной. В ней появились паузы для дыхания между поцелуями. Щелчки выключателя ночью. Смех, сорвавшийся в коридоре. Фраза, прошептанная сквозь сон. Всё это вплелось в привычную пустоту, как будто она всегда этого ждала. Стайлз не разрушил его тишину, он её переписал. Заполнил не шумом, а жизнью. Не криками, а теми звуками, что остаются в теле – вибрацией под кожей, отголосками в груди. Он ничего не забрал, только добавил. И теперь тишина Дерека – это не одиночество, а свидетельство того, что рядом кто-то дышит, молчит вместе с ним, целует так, будто якорит себя, будто в самом деле хочет остаться. Теперь, даже когда всё замирает, даже когда мир становится слишком тихим, Дерек знает: в этой тишине живёт Стайлз. И значит, она больше никогда не будет пустой.