I knew you were trouble

Стайлз заполнил его жизнь так же легко, как заполняет воздух летний дождь: сначала капля за каплей, почти незаметно, а потом вдруг оказывается, что промок до нитки. Дерек понял это не сразу, просто в один прекрасный день зашёл в кофейню Бойда за своим обычным чёрным кофе и Пейдж, стоя за стойкой, улыбнулась ему через плечо и сказала: – Передай привет Стайлзу. И скажи, что лимонные маффины вернулись в меню. Понял, когда Эрика, увидев его на парковке мастерской, без капли стеснения выкрикнула: – Где твой любимый мальчик? Неужели ты его уже в ошейник посадил и дома прячешь? Понял, когда Бойд позвонил ему вечером и полчаса отчитывал за то, что Стайлз взял у него оригинальное издание на двух дисках «Криминального чтива» и теперь не отвечает на звонки. – Скажи своему паразиту, – прорычал тогда обычно спокойный Бойд, – что я знаю, что он делает это специально! Когда на сборах стаи Скотт рассказывал о методе затягивания гаек на подъёмнике, придуманном именно Стайлзом, а остальные члены стаи его внимательно слушали. Когда Лора поделилась тем, как её печенье, приготовленное по рецепту Стайлза, взыскало успех среди партнёров. Когда Кора, обычно закрытая и всем недовольная, громко хохотала над шутками Стайлза и активно участвовала в собраниях стаи. Когда вдруг осознал, что утро для него снова существует. Не как время молчания и пустых чашек. Не как тяжесть, с которой он когда-то встречал каждый новый день. Он перестал завтракать ещё тогда, когда умерла Талия. Когда не стало её лёгких шагов на кухне, её голоса, поющего вполсилы над миской с тестом, её привычки ставить перед ним тарелку ещё до того, как он успевал моргнуть. После этого утро стало временем, которое лучше было пережить без лишних напоминаний. Но Стайлз даже не знал об этом. Он просто появился, с растрёпанными волосами, в его – Дерека – футболке и с яичницей, поджаренной на сливочном масле, которую невозможно было не съесть. И потом ещё раз. И ещё. И теперь каждое утро на кухне что-то потрескивало, шкворчало, пеклось, подрумянивалось в духовке – и вместе с запахами шёл он сам, Стайлз, весь в этом шуме, свете, запахах корицы и масла. Дерек сначала сопротивлялся. Потом смирился. Потом начал ждать. Иногда – не каждый день, нет, – он позволял себе сесть за кухонный стол с тарелкой в руках и смотреть, как Стайлз мечется по кухне в поисках соли или правильной чашки, бормоча себе под нос. И в такие минуты жизнь снова наполнялась чем-то настоящим. Не воспоминаниями и не болью, а вкусом горячего кофе и теплом, которое шло не только от плиты. И сейчас он сидит за тем самым столом, с чашкой кофе в руках, и смотрит, как Стайлз носится по кухне, размахивая лопаткой и что-то бурно рассказывая – то ли про то, как Лора посоветовала ему прочитать какую-то «невероятно важную для саморазвития» книгу, то ли про случай в закусочной, где официант перепутал его заказ три раза подряд, но в итоге предложил бесплатный десерт. – …и я такой стою с этим сэндвичем, понимаешь, а он на меня смотрит, как будто это я забыл, что заказал! – возмущённо выпаливает Стайлз, зачерпывая яичницу и перекидывая её на тарелку с театральной решимостью. – Ну, я же не чудовище. Я десерт взял. Дерек улыбается краем губ. Не потому что история смешная – он почти её не слушает. Просто потому что это Стайлз. Весь – в голосе, в жестах, в ловящих солнечные лучи глазах, в заляпанной рубашке, в жаре, который он приносит в каждый угол этого дома. Стайлз заполнил его жизнь не только своими фильмами, рецептами и шутками. Он вплёлся в неё, как солнечный свет сквозь ветви леса – тихо, настойчиво, неизбежно. Он везде. В стенах дома. В половицах. В тишине между вдохами. В его постели. В его друзьях. В стае. В каждой привычке. В каждом дыхании. И даже в грёбаных гайках. Стайлз проник повсюду – естественно, как дуновение ветра через распахнутое окно. И теперь Дерек не может вспомнить, как это – жить без него.

***

Пар стоит густой, как молоко, горячий и плотный, оседает на коже, капает со стен, обволакивает их, будто всё пространство душа сжимается до одной точки – до Стайлза в его руках. Он тёплый, скользкий от воды, дрожащий, спиной прижат к плитке, а Дерек сейчас так глубоко внутри него, что он захлёбывается в собственных стонах, вжимается затылком в стену, раскрывает рот, и вода струится по его лицу, по шее, по напряжённой груди. Каждое движение отзывается в теле эхом, каждый звук, сорвавшийся с его губ, прожигает Дерека насквозь. Он держит его крепко – одной рукой под бедром, другой сжимает ягодицу, чтобы не дать выскользнуть. Мышцы напряжены, как струны, ритм сбивается, но жажда не отпускает. Ни один звук не заглушает, не гасит это – ни плеск воды, ни собственное хриплое дыхание, ни судорожные стоны Стайлза. Он слышит их все. Чувствует каждой клеткой. – Ты так себе это представлял? – рычит он, прикусывая мочку уха, тяжело дыша прямо ему в шею. Стайлз стонет, дрожащими пальцами цепляясь за влажные плечи. – Да… Именно так… Чёрт, Дерек, сильнее. – Представлял, как я вхожу в тебя? – голос почти не его, низкий, хищный, тянущийся из самых тёмных углов его сущности. Он входит ещё глубже, настолько, что Стайлз всхлипывает от наслаждения. – Как наполняю тебя своим членом? Стайлз только кивает, сдавленно, потому что слов больше нет, только звук воды, шлепки влажной кожи о кожу и голос Дерека, который сводит с ума. – Как трахаю тебя здесь, – Дерек проводит языком по его горлу, оставляя за собой жар, сильнее кипящей воды, – а ты стонешь от восторга? Стайлз выдыхает его имя, запинается на первом слоге, как будто боится сорваться. Дерек держит его ещё крепче. Каждый стон отзывается в нём с такой силой, что он сам едва стоит. – Как я кончаю в тебя… – голос его уже хриплый, едва сдерживаемый, будто и сам на грани. Стайлз сдавленно вскрикивает, выгибаясь, теряя контроль, цепляясь за него. – Да, пожалуйста, пожалуйста… да… И он слышит, чувствует, как это приближается, в животе, в позвоночнике, в пальцах, в голосе. Весь мир смазывается, и с очередным глубоким, яростным толчком Дерек срывается – с рычанием, с укусом в плечо, с дрожью в руках, пока горячее не разливается внутри. Стайлз напрягается весь, будто сейчас вырвется из собственной кожи, и кончает следом – между ними, с влажным, отчаянным стоном, с разлетающимися брызгами, с поцелуем, сожжённым их дыханием. Дерек мягко отпускает его, чтобы тот встал на ноги, придерживает за талию, когда немного подкашивается – то ли оттого, что скользко, то ли оттого, что ноги не держат, – и подносит ладонь к лицу Стайлза. Большой палец скользит по влажной коже за ухом. Вода всё ещё льёт сверху, превращая волосы в тёмные пряди, которые липнут ко лбу и щекам. Грудь ходит ходуном. Стайлз прищуривается и улыбается сквозь остатки тяжёлого дыхания. – Ну что, марафон окончен, или ты просто затаился перед финишным рывком? Дерек фыркает и медленно качает головой. Он тянет ладонь выше, проводит пальцами по линии подбородка, потом к уголку губ. – У тебя губы распухли, – говорит хрипло. – И чья в этом вина, мм? – Стайлз лукаво прикусывает указательный палец Дерека. – Я вообще-то планировал спокойно пожить в этом городе, а теперь у меня хронический трах с альфой в душевой. – Ты не выглядишь расстроенным, – тихо отвечает Дерек. Стайлз не отводит глаз. – Потому что не хочу останавливаться. Дерек ухмыляется одним уголком губ и наклоняется к его лицу. – Мне нужно ехать на работу, – шепчет прямо в рот Стайлзу. – Я уже опаздываю. Глаза Стайлза снова темнеют. – А мне нужно быть у Дитона. Секунду они просто смотрят друг на друга. Дыхание тяжёлое, горячее, почти осязаемое в воздухе между ними. Вода всё ещё стекает по их телам, по щекам, по шее, по сжатым рукам. Тёплые капли сбегают по линии подбородка Стайлза, цепляясь за кожу, и Дерек не выдерживает. Он тянет его за талию, легко, но не давая шанса сопротивляться, разворачивает спиной к себе и прижимает к прохладной стене душевой. Стайлз тихо выдыхает, ладонями упирается в плитку, позволяя ему всё. Дерек проводит руками вдоль его боков, будто вычерчивая каждый изгиб из памяти, задерживает пальцы на ключицах, на рёбрах, на впадинках поясницы. Его губы находят линию шеи – нежно, осторожно, почти благоговейно, – и Стайлз откликается на каждое прикосновение, будто настроен на ту же частоту. Он целует, не спеша, без давления, просто вбирая в себя каждый миллиметр его кожи, каждый вкус, каждую дрожь под пальцами. От шеи – выше, к уху. От плеча – обратно к губам. Стайлз поворачивает голову, ловит его рот в поцелуе, горячем, мягком, медленном, полном всего того, что не нужно произносить словами. И мир снова сужается до этой точки касания, до дыхания, сбивающегося о щеку, до биения сердца, которое слышно сквозь всё остальное. Дерек бережно скользит руками по его груди, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы, как Стайлз беззвучно выдыхает в его губы, растворяясь в нём. Вода стекает по их коже, по их пальцам, по их переплетённым рукам, и всё вокруг замирает в этой тёплой, дышащей тишине. Они остаются так, стоя в тёплом мареве, прижавшись друг к другу, дыша одним воздухом, до тех пор, пока реальность не начинает стучаться снаружи. Но пока есть это мгновение, они его не отпускают. Они выбираются из душа неохотно, будто каждая капля воды удерживает их вместе. Стайлз смеётся шёпотом, когда Дерек тянет за его руку, заставляя остаться под тёплой струёй ещё на пару секунд. Его волосы спутаные и мокрые, плечи блестят от воды, а губы распухли от поцелуев. Пока они вытираются, их движения то и дело пересекаются: ладонь скользит по спине, пальцы замирают на бедре, взгляд соскальзывает с воротника, цепляясь за каплю воды на ключице. Стайлз напяливает первую попавшуюся футболку – чужую, пахнущую Дереком – и короткие спортивные шорты, а Дерек натягивает джинсы на голое тело, даже не удосуживаясь надеть что-то под них. Они спускаются по лестнице, всё ещё касаясь друг друга – то плечом, то рукой вдоль позвоночника, то просто взглядом, который не отпускает. Стайлз хихикает и вырывается вперёд, пытаясь сбежать на кухню за спасением в чашке кофе, но Дерек быстрее: он хватает его за запястье, притягивает обратно к себе, обхватывая за талию. – Ты куда собрался? – шепчет он ему в волосы. Стайлз поворачивается, сталкивается с его взглядом – тяжёлым, насыщенным желанием, – и его ноги тут же подкашиваются. Они сливаются в поцелуе: горячем, неукротимом, полном остаточного голода. Дерек прижимает его к себе крепче, а Стайлз хватается за его плечи, зарывается пальцами в волосы. Именно в этот момент хлопает дверь, раздаётся лёгкий стук каблуков о пол, и в дом входит Лора. Она замирает на пороге холла, окидывает их взглядом и втягивает носом воздух. – Хоть бы освежитель купили, – криво усмехается она, – прежде чем устраивать марафон на всех горизонтальных поверхностях. Стайлз краснеет до кончиков ушей и неловко пытается вывернуться из объятий Дерека, но тот только сжимает его сильнее, давая понять, что не отпустит. – Что тебе надо? – говорит он вместо этого. Лора ухмыляется, кладёт сумочку на консоль и подходит к ним ближе, плотоядным взглядом оглядывая Стайлза, и Дерек знает, что она делает это специально, чтобы вывести его из себя, но не может не зарычать низко, предупреждающе, почти автоматически, когда её взгляд задерживается слишком надолго. Лора довольно усмехается, как кошка, которая получила ровно ту реакцию, которую хотела. – Расслабься, боже мой, – смеётся она и отступает на шаг, засовывая ладони в задние карманы джинсов. – Я приехала по просьбе Питера, надо проверить его бизнес. – По-вашему, я самостоятельно справиться не в силах? Лора оглядывает их, всё ещё обнимающихся, и пожимает плечами. – Действительно, с чего он взял, что ты будешь заниматься делами, когда, наконец, знаешь правду? Дерек ловит её хитрый взгляд. – Ты знала? – Я узнала не раньше тебя, иначе бы рассказала. Дерек смотрит на неё скептически, не веря ни единому слову. – Ты хочешь сказать, что Стайлза ты тоже не помнишь? – Я старше тебя всего на год, Дерек, – выдыхает устало Лора. – Это нормально, что я не помню. Она делает пару ленивых шагов по холлу, бросая взгляд на широкую лестницу, на неровно сбившиеся кроссовки у стены. – Питер вернётся через пару дней. Сегодня утром написал мне, что опасности больше нет, – добавляет она спустя мгновение, бросая эту фразу между делом, но взгляд её коротко задерживается на Стайлзе. Тот вскидывает голову. – Серьёзно? – его голос чуть срывается от облегчения. Лора кивает. – Серьёзно. На лице Стайлза появляется широкая, настоящая улыбка. Он отстраняется от Дерека, ладонью поглаживая его по груди, словно извиняясь за это движение, и с торопливой решимостью произносит: – Тогда я поеду к Дитону сам. Я и так чертовски опаздываю. Дерек хмурится, но ничего не говорит. Только проводит пальцами по его бедру, почти невесомо, позволяя. Лора, увидев это, закатывает глаза и быстро проходит на кухню, бросив через плечо: – Умоляю, не надо трахаться прямо на пороге. Стайлз фыркает, едва не спотыкаясь на ровном месте. Дерек смеётся – тихо, низко – и снова притягивает его к себе за талию. В коридоре, в мягком утреннем свете, они остаются наедине, и прощание становится медленным, чуть затянутым. – Будь осторожен, – шепчет Дерек, прижимаясь лбом к его виску. – Обещаю, – так же тихо отвечает Стайлз, ладонью скользя по его животу. Их губы ещё раз встречаются в коротком, горячем поцелуе, полном всего того, что они бы сказали словами, если бы могли. Потом Стайлз выскальзывает из дома, оборачиваясь на секунду в проёме двери, и исчезает за порогом, оставляя после себя запах кожи и какой-то острый, невидимый след в воздухе. Дверь захлопывается, и на несколько секунд дом снова наполняется тишиной – той самой, к которой Дерек когда-то привык. Но теперь она другая. Тёплая. Живая. Он медленно разворачивается и направляется на кухню. Лора уже сидит за столом с кружкой в руках, молча наблюдая за тем, как пар поднимается над её кофе. Одна нога перекинута через другую, на лице лениво-тёплая улыбка, от которой у Дерека странно сжимается грудь. Он подходит к стойке, машинально наливает себе кофе, чувствуя на себе её взгляд. Делает первый глоток, обжигаясь, но не отворачивается. Тишина между ними уютная, натянутая мягкими нитями старых шуток, прежних обид, крови, семьи. Лора всё ещё смотрит на него. Дерек морщится, ставит кружку на стол. – Что? – бурчит он, не выдержав. Лора улыбается шире. – Ничего, – отвечает она с лёгкой тягучей насмешкой, делая ещё один глоток кофе. – Просто никогда не видела тебя таким счастливым. Дерек опускает взгляд в кружку. – И даже не знала, – продолжает Лора, наклонив голову набок, – что ты умеешь улыбаться. Без угроз, без затаённой злости. Просто... так. Дерек фыркает, но уголок его губ всё-таки предательски дёргается вверх. Лора смеётся тихо, почти шёпотом. – Береги это, Дерек. Береги его. Она произносит это без нажима, без наставлений, просто как старшая сестра, которая слишком хорошо знает цену потерь. Дерек хмурится, делает ещё один глоток кофе, прячась за чашкой. Он не привык к таким разговорам. К таким признаниям. К тому, чтобы кто-то видел его насквозь. Лора молчит, давая ему время, и тогда он, не поднимая глаз, почти неуловимо, глухо говорит: – Уже берегу. Лора улыбается, мягко и горько одновременно, как будто слышит в них всё, чего Дерек не сказал вслух: страх потерять, жажду удержать, решимость не отступать. Она молча поднимает кружку в молчаливом тосте и делает последний глоток. Дерек остаётся сидеть на месте, уткнувшись ладонями в чашку, чувствуя, как утренний свет медленно наполняет кухню, разгоняя тени. Воздух пахнет кофе, тёплым деревом, выцветшими тканями и чем-то новым. Тем, чего раньше в этом доме никогда не было. Смешанным запахом счастья и будущего. Он замечает это почти физически: как новые краски проступают сквозь старую штукатурку стен, как в трещинах половиц больше нет пустоты, а только тепло. Как каждое дыхание больше не растворяется в одиночестве, а встречает другое дыхание. Он чувствует, как в нём самом – в груди, под рёбрами, в самых глубоких слоях – просыпается что-то, что он давно считал мёртвым. Что-то похожее на надежду. На веру в то, что это может быть не просто мгновением. Что это может быть жизнью. И когда он наконец поднимает глаза, день кажется светлее, чем когда бы то ни был. Телефон начинает вибрировать в заднем кармане джинсов, глухо жужжа в утренней тишине. Дерек выдыхает, достаёт его свободной рукой и невольно усмехается: на экране вспыхивает фотография их двоих. Стайлз, лукаво улыбаясь, тянется к камере, а сам Дерек, пойманный врасплох, в этот момент смотрит на него сбоку с таким выражением, будто не понимает, что его вообще фотографируют. Он качает головой, чувствуя, как внутри что-то сжимается от странной, почти пугающей нежности. Лора замечает это и фыркает, закатывая глаза. – И получаса друг без друга не можете, – тянет она саркастически. – Отвратительно. Дерек только хмыкает, поднося телефон к уху, и отвечает: – Что случилось? Он прижимает телефон к уху с лёгкой улыбкой – она ещё не успела сойти с лица, – но вместо голоса Стайлза слышит шум. Не слова. Не шутку. Не приветствие. Шорохи, тяжёлое дыхание, грохот. – Стайлз? – хмурится Дерек, выпрямляясь. И тут раздаётся приглушённый крик – голос Стайлза, сорванный, полон паники: – Дерек! И следом – звук удара. Тяжёлого, мясистого. Что-то глухо падает. Телефон скрипит под ногой или под рукой, в динамике слышится только короткий треск, а потом тишина. Глухая, безответная. Дерек замирает на долю секунды, прежде чем холодным ветром через грудь проносится осознание. Он бросает взгляд на Лору: та уже стоит, бледная, с поднятыми бровями, видя, как меняется его лицо. Телефон выскальзывает из пальцев, падает на пол, но Дерек его не замечает. Его тело дергается вперёд, как натянутый канат, как лопнувшая пружина. Всё вокруг размывается: звуки, свет, даже дыхание замирает в груди. В следующее мгновение он швыряет кружку в стену – ту самую, от которой только что отражался солнечный луч, и она разлетается вдребезги, по полу катится обломок ручки. Лора вздрагивает, но ничего не говорит. Глаза Дерека вспыхивают красным. Не просто гневом – яростью. Животной, примитивной, без остатка человеческого. Он слышит собственное рычание и чувствует, как когти прорывают кожу на ладонях, как подрагивает каждая мышца, требуя только одного: бежать, искать, спасти. Дверь хлопает о стену, когда Дерек выбегает на улицу. Босые ноги с глухими ударами бьют по ступеням крыльца, но он этого не чувствует. Его тянет вперёд запах Стайлза – тонкая, дрожащая ниточка, что ещё не успела исчезнуть из утреннего воздуха. Лора настигает его уже у кромки леса, быстрая, сосредоточенная, и они сбрасывают с себя остатки человеческой оболочки, позволяя зверю вырваться наружу. Тела меняются на бегу: кости хрустят, вытягиваются, кожа обрастает мехом, мышцы перекручиваются под кожей. Волчья форма подчиняет всё инстинктам. Зрение становится острее, слух – шире, каждое биение сердца леса отдаётся в теле. Они не замедляются ни на долю секунды. Лес стелется перед ними зелёной дымкой, но они видят сквозь неё, как сквозь воду. Они знают, где искать, и почти сразу находят. Джип Стайлза стоит на обочине, в нескольких километрах от дома, капот криво припаркован к дереву. Водительская дверь открыта настежь. На земле видны следы борьбы: сбитые листья, царапины на коре и телефон – тот самый, с которого он звонил, – валяется на траве в нескольких футах, экран треснул, как разбитое зеркало. Дерек вздымает морду и вдыхает. Запах Стайлза здесь ощущается чётко и тянет не в сторону дороги, а вглубь леса – по взрыхлённой земле, где траву примяли тяжёлые ботинки, мимо сломанных веток и полос крови, еле заметных на мокрой листве, – туда, где деревья становятся выше, а тени – гуще. Едва осязаемый среди росы, сосновых иголок и мокрой земли. И другой запах, чужой, агрессивный, пропитанный угрозой. В какой-то момент Лора рычит тихо, указывая мордой в сторону раздавленных кустов – там видно, как кто-то тащил тело, борясь с его весом. Запах Стайлза густеет, становится тяжелее, плотнее. Дерек несётся вперёд, не слыша ничего, кроме собственного бешеного сердца. Лес мелькает полосами – зелёной, серой, коричневой, – но след остаётся ярким, не даёт сбиться, зовёт вперёд, туда, где в каждом вдохе ощущается страх Стайлза. Лора догоняет его, держится рядом, но даже она не может угнаться за яростью, что толкает его вперёд. Запах крови становится сильнее. Тяжёлый, железистый, не смертельный, но достаточно густой, чтобы внутри всё сжалось в комок. Дерек рычит громче, так, что дрожат ветви. Земля под лапами зыбкая, как вода. Лапы скользят по мокрой траве, когти рвут землю, но он не останавливается. Где-то впереди слышится шум. Ломаются ветки. Чужой запах становится резче. Дерек вгрызается в след, как зверь в глотку. Всё вокруг отступает: запахи мокрой земли, шорохи леса, лёгкие удары ветра – остаётся только эта тонкая, горячая линия страха и чужой агрессии. Он несётся вперёд, низко пригнувшись к земле, чувствуя, как каждая мышца горит от напряжения. Он почти настигает их. Почти. Шум спереди меняется – бег, тяжёлый, прерывистый. Преследуемый и преследующий. Дерек различает, как хрипло дышит чужак, как тяжело волочит ношу, как спотыкается, ломая кусты. Несколько раз Дерек улавливает запах пота, металла, крови. И страха – яркого, острого, своего. Стайлза. Он здесь. Живой. Ещё живой. Дерек срывается в последний рывок, земля летит из-под лап. Он видит, как между деревьями мелькает тень – широкоплечая, с бледным грузом в руках. Тень ныряет в овраг, скрывается среди густых зарослей, оставляя за собой полосу разрушения. Дерек бросается за ней, не сбавляя темпа. В его голове всё превращается в одну-единственную команду: догнать. Его сердце стучит в унисон с ударами лап по земле. Его дыхание рвётся наружу тяжёлыми толчками. Он не думает, не планирует. Он охотится. Но лес сгущается, деревья становятся плотнее, тропа – урывистой. Запах крови путается с запахами мокрой листвы и старого перегноя. С каждым рывком тень уходит всё дальше, растворяясь в более густой, более тяжёлой темноте. Дерек ускоряется до предела. Он не отдаст его. Он не допустит, чтобы у него снова отобрали то, что он выбрал сердцем.