I knew you were trouble

Дерек ощущает их приближение раньше, чем тишину нарушает рычание двигателя. Утро пасмурное, серое. Ветви деревьев тянутся к небу, словно застыли в ожидании дождя. В воздухе висит прохлада, свежая и колкая, как лёд на поверхности лужи. Лёгкий туман стелется по земле, укутывая подъездную дорожку, подступая к ступеням крыльца. Он цепляется за траву, обволакивает колёса машины, рассыпается под ногами, будто нехотя отступает. Дерек стоит у окна и наблюдает, как фары автомобиля выныривают из тумана. В этот час даже птицы молчат. Только глухой треск старых досок в полу да равномерное дыхание дома. Воздух дрожит от шума резины по гравию, запаха бензина и чужих следов, прилипших к кузову машины в дороге. Небо над лесом тянется пепельными прожилками, дом погружен в полумрак. На первом этаже дежурят Бойд и Скотт. Сидят у окна в гостиной, в темноте, с кружками остывшего кофе и напряжёнными спинами. Остальные ещё спят: кто на втором этаже, кто в кабинете Питера, кто просто завалился на диван. Все на пределе, но держатся. Ждут. Фары машины гаснут, двигатель замирает. В тиши слышен стук ног по деревянному настилу на крыльце. Дверь со скрипом распахивается, и в проёме появляется Питер. – Доброе утро, племянник, – тянет он лениво. Рядом с ним, молчаливый, как тень, стоит Дитон. Питер проходит мимо, оставляя за собой лёгкий след холода, запах дороги и чужих городов, и, не колеблясь, направляется в гостиную. Айзек спит, скорчившись на диване, в странной позе, как будто заснул, не дождавшись смены, и Питер останавливается перед ним, хмыкает с лёгкой, почти презрительной насмешкой и резким движением пинает край дивана. – Вставай, золотце. У нас тут катастрофа, а ты, как всегда, самый полезный. Айзек дёргается, вскидывается, волосы растрёпаны, глаза заспанные. – Что? Я не… – бормочет он, оглядываясь, не сразу соображая, кто перед ним. Питер, не дожидаясь ответа, опускается на диван рядом, но не просто садится – он занимает всё пространство, раскинув руки вдоль спинки, как хозяин сцены. Один ботинок закидывает на колено. Его пальцы постукивают по деревянной поверхности в такт только ему понятному ритму. Острый взгляд цепляется за Дерека. – Ты должен был увезти его, – бросает он хрипло, почти без эмоций, но в каждом слове сквозит напряжение. – Это было единственное, о чём я тебя попросил. Единственный способ сохранить ему нормальную жизнь. Дерек отвечает не сразу. Он стоит чуть в стороне, в полумраке, с напряжённой спиной и лицом, словно высеченным из камня. В груди всё ещё глухо вибрирует отголосок того утра, которое он провёл, прижимая Стайлза к себе, чувствуя его дыхание, слабое, но настоящее. – Он не хотел, – наконец отвечает он спокойно, но в голосе сквозит сталь. Питер щурится. Ему не нравится этот ответ. – Конечно, не хотел. Он никогда не хочет. Ни оставаться. Ни уходить. Ни умирать. Ни жить. А ты, Дерек, должен был сделать выбор за него. Он бросает быстрый взгляд на Айзека, который притих и сжался в кресле. – А теперь мы здесь с раненым Стайлзом и запахом его крови, разнесённым по всему лесу, – Питер понижает голос. – И с альфами, которые придут за тем, что считают своим. Он сварливо фыркает, отворачивает голову в сторону окна, и в комнате становится тише. Только слабый скрип дерева под подошвами ботинок Дитона, вошедшего следом и устроившегося в кресле напротив. – Я не хочу, чтобы он прожил всю жизнь в бегах, – говорит Дерек, не сводя взгляда с Питера. Голос его не громкий, но в нём звучит то, что не требует крика – усталость, решимость, та выжженная до кости любовь, которую не так-то просто поколебать. – Он заслуживает больше, чем постоянные переезды и тревожный сон. Больше, чем быть вечной мишенью. Я хочу, чтобы он просыпался в тёплой постели, а не от каждого шороха. Чтобы знал, что у него есть дом. Свой. Настоящий. Питер вздыхает, но уже без прежней агрессии. Смотрит на него изучающе, будто впервые видит не племянника, а мужчину, который знает, чего хочет, и готов за это драться. – А ты, значит, этот дом, да? – медленно спрашивает он. Дерек кивает, не раздумывая. – Я всё, что у него есть. И если ради него мне придётся сражаться со всей этой грёбаной стаей альф, я буду. На секунду повисает тишина. Бойд чуть поворачивает голову, бросая на Дерека короткий взгляд. Скотт опускает кружку на подоконник, звук керамики по дереву глухо раздаётся в комнате. Даже Айзек, всё ещё не до конца проснувшийся, наконец выпрямляется, будто это признание выровняло в нём нечто важное. Питер медленно кивает, чуть щурясь. – Тогда тебе лучше убедиться, что ты не единственный, кто готов, – бросает он уже не таким язвительным тоном. – Потому что у нас очень мало времени. И если ты действительно хочешь сражаться, то мы должны начать готовиться сейчас. Дерек смотрит на него, не моргая, и перед взором всплывает Стайлз – с выбившимися волосами, с дрожащими пальцами, с голосом, полным боли. Его «‎я не хочу снова бежать», его «‎я устал‎», его «‎я хочу быть частью этого». – Зовите всех, – говорит он, обращаясь к своим бетам. – Нам нужен план.

***

Дом оживает постепенно. Шаги раздаются на лестнице: глухие, с разной скоростью – кто-то спускается в носках, кто-то босиком, кто-то зевает на ходу. Скрипят перила, половицы жалуются под чужими ногами. Свет снаружи не становится ярче, но в доме теплеет от запаха кофе, от низких голосов, от живого присутствия. Стайлз появляется последним. На нём футболка Дерека – слишком широкая, с задранными рукавами – и спортивные штаны, висящие на бёдрах. Он держится прямо, но в походке ещё есть осторожность. Дерек всё время следит за ним взглядом, хотя и стоит в стороне, скрестив руки на груди. Когда Стайлз входит в гостиную, Питер тут же поднимается. Его взгляд меняется – из колючего становится неожиданно мягким. Он подходит ближе, чуть наклоняется вперёд, оценивает: щёки бледные, губы всё ещё пересохшие, но глаза ясные. – Живой, – заключает он и, не дожидаясь ответа, притягивает его к себе одной рукой, как будто встряхивает. – Это уже кое-что. Стайлз улыбается краешком губ и отвечает объятием быстро, почти неловко. – Живой, да. Хотя вчера пару раз сомневался. Питер отступает на шаг, оглядывает его критически, как товар на витрине, и кивает Дитону. – Твоя очередь. Дитон подходит, внимательным, сосредоточенным взглядом вглядываясь в Стайлза, и указывает на свободное кресло. – Сядь, – говорит он мягко. – Это займёт пару минут. Стайлз вздыхает и, закатив глаза, садится. – Ладно, доктор. Только без ледяных рук. – Я согреваю их заранее, – усмехается Дитон. Он осторожно касается его запястья, прощупывает пульс, взглядом оценивает цвет кожи, движение грудной клетки. Пальцы скользят по шее, затем по рёбрам, замирают чуть ниже. Стайлз вздрагивает, но не отводит глаз. – Глубоких повреждений нет. Поверхностные раны почти зажили. Ты крепкий, – констатирует Дитон. – Но... Дерек напрягается. Ему не нравится это «‎но». Дитон тем временем прикладывает ладони к запястьям Стайлза и прикрывает глаза. Несколько секунд тишины. Воздух, кажется, становится чуть гуще. Потом Дитон отрывает ладони и выпрямляется. Его лицо напряжённое. – Что вчера произошло? – спрашивает он. Стайлз на секунду смотрит на Дерека, словно ищет в нём поддержку, и, когда получает кивок, говорит: – Тот громила схватил меня, понёс вглубь леса, в какое-то заброшенное строение. Там ударил арматурой пару раз, чтобы я перестал кричать. Я отрубился. А потом... – он снова кидает взгляд на Дерека, но уже не отводит его. – Я просто почувствовал, что должен прийти в себя. Как будто что-то во мне само решило, что время пришло, и тело просто подчинилось. Дитон тоже поворачивает голову в сторону Дерека и смотрит на него несколько долгих секунд. – Что в этот момент происходило с тобой? – спрашивает он, словно точно знает, что что-то происходило. Дерек ненавидит говорить о своей слабости. Ненавидит себя за то, что на какой-то миг чувствовал, что проигрывает. Что теряет. Он сжимает челюсть, в уголках глаз вскипает жар, но всё равно отвечает: – Я думал, что у меня недостаточно сил. Что он… – он делает паузу и опускает взгляд вниз, кривя губы, словно глотает что-то горькое. – Что Стайлза заберут навсегда, а я погибну, и никто не последует за ним, чтобы спасти. Дерек поднимает глаза на Дитона. – А потом почувствовал, будто в меня вливают что-то. Как жаркая волна по телу. Резкий всплеск. Как если бы кто-то зажёг свет во тьме. Вся усталость и боль просто растворились. Стайлз, не отводя взгляда, чуть улыбается, устало, но с той искренней улыбкой, которая всегда трогает сердце Дерека. Он протягивает руку ладонью вверх, и Дерек тут же подходит к нему и переплетает их пальцы. – Надеюсь, вы понимаете, что это не была только защита, – медленно говорит Дитон, присаживаясь снова. – Это было пробуждение. Твоя сила, Стайлз, спала слишком долгое время, и теперь она проснулась не как искра, а как целый костёр. Нестабильный, но настоящий. Он задумчиво проводит рукой по подбородку. – Я думал, что эта связь хрупкая, словно нить, натянутая на грани исчезновения, – тихо говорит Дитон, взгляд его мягко скользит вниз на их сцепленные руки, – но теперь вижу, что она глубже и прочнее. Как корень, пробивший землю, чтобы тянуться к свету. Он поворачивает голову и смотрит на Питера. – Как звали ту девушку, что была эмиссаром Талии до меня? Питер долго не отвечает. Просто сидит с вытянутыми ногами, сцепив пальцы в замок, и смотрит в точку на стене, будто бы всё ещё решает, стоит ли открывать старую дверь. Тишина в комнате вязкая, как дождевая глина. Даже Скотт, который обычно первым встревает с вопросами, молчит. – Клаудия, – наконец тихо говорит Питер. Его голос почти не узнать: в нём нет ни язвительности, ни лени, только отзвук чего-то старого, больного, похороненного. Стайлз замирает. – Повтори, – говорит он почти шёпотом, но голос срывается на середине. Питер поднимает взгляд. Его глаза, обычно хищно прищуренные, сейчас смотрят прямо, без уклончивости, без привычной игры. – Клаудия, – повторяет он и смотрит на Стайлза. – Клаудия Стилински. Твоя мать. В комнате становится тише, чем до этого. Даже дыхание будто застывает в воздухе. Скрип кресла под рукой Дитона кажется оглушительным. Скотт растерянно смотрит на Стайлза, Айзек замирает в движении, Бойд и Эрика обмениваются быстрыми взглядами. Лора стоит у стены, её руки скрещены, но пальцы вцепились друг в друга слишком крепко. Кора переводит взгляд с Дерека на Питера, постоянно следя за реакцией каждого. Стайлз медленно поднимает голову и смотрит на Дитона. – Вы знали? – спрашивает он глухо. – Я понял только что, – говорит Дитон. – Я знал, что у Талии был эмиссар до меня и что это была подруга её детства. – Но у мамы никогда не было силы, – Стайлз обращает растерянный взгляд к Питеру. – Клаудия просто её не показывала, – пожимает Питер плечами. – Она вышла замуж, забеременела и родила тебя. А потом ты проявил способности, когда был ещё крохой, – он бросает короткий взгляд на Дерека, – когда вы впервые встретились, и мы поняли, что между вами связь. Потому что это было первый раз, когда Дерек обратился. Дерек морщит лоб, пытаясь вспомнить, но перед глазами совсем другое воспоминание: он обратился в волка дома, в спальне родителей, под полным контролем матери. – Ваши воспоминания немного потёрты, – говорит Питер, словно прочтя мысли племянника, – стараниями Клаудии. Дерек выпрямляется, словно в нём натягивается струна. Его плечи застывают, дыхание становится резким, руки сжимаются в кулаки. В глазах что-то вспыхивает – не просто гнев, а ярость, вырвавшаяся из самых глубин. Он делает шаг вперёд, будто готов вцепиться в горло Питера без предупреждения. – Сколько ещё ты скрываешь? – рычит он низким, надломленным голосом. – Сколько раз ты решал за нас, как будто мы пешки в твоих чёртовых играх? Глаза вспыхивают алым, свет отражается в стекле окна, бросает тень по стенам. Воздух вокруг него сжимается, становится плотнее, напряжённее. Питер не отводит взгляда, но и не приближается, замирает, как человек, знающий, что волк на грани. И в этот миг Стайлз быстро, как на автомате, поднимает руку и обхватывает запястье Дерека. Тёплая ладонь – живая, настоящая – замыкается на его коже, и это касание действует как якорь. – Дерек, – тихо, но твёрдо произносит он. Его глаза смотрят прямо в лицо, вглубь, как будто только он сейчас может добраться до сущности. – Смотри на меня, не на него. Дерек не сразу отзывается. Его грудь вздымается резко, словно воздух больше не вмещается. Но пальцы Стайлза сжимаются чуть крепче, и он делает шаг ближе, притягивая его к себе, не давая упасть в тот самый яростный инстинкт, которого боятся даже альфы. – Я здесь, – шепчет он. – И я держу тебя. Глаза Дерека медленно теряют свечение. Он не отводит взгляда от Питера, но напряжение в плечах слабеет. Он делает тяжёлый вдох, потом ещё один, глубже, медленнее. Пальцы разжимаются. Питер смотрит на них с тем выражением, в котором сложно различить, где раздражение, а где осторожное уважение. – Если бы я сказал правду раньше, – тихо произносит он, – ты бы сжёг весь этот дом прежде, чем дослушал до конца. – А теперь ты вынужден, – отвечает Стайлз, не отпуская Дерека. – И мы тебя слушаем. Но ещё хоть одна полуправда, и я тебя сам закопаю. – Теперь вы знаете всё, – говорит Питер и после рычания Дерека добавляет: – Я клянусь, это всё. Дерек оглядывается, замечая Скотта, замершего у стены, Бойда с хмурым лбом и стиснутыми кулаками, Эрику, что стоит чуть поодаль, напряжённую, будто готовую в любую секунду сорваться в защиту. Даже Айзек, прикрыв рот рукой, смотрит не на Питера, а на него, и в этих взглядах нет ни сомнений, ни страха перед его гневом. Есть что-то другое. Что-то большее. Гордость. Признание. Связь. Он их альфа. Их стая. И даже когда пульс ещё гремит в ушах, а ярость горит под кожей, Дерек чувствует, как его место здесь – не перед, не за, а в центре. Он медленно выдыхает и поворачивается к Дитону, взгляд уже спокойнее, сосредоточеннее, голос – ниже, глубже. – Ты должен продолжить обучение. Тот вскидывает брови, но не возражает, просто ждёт. – Стайлз не должен быть оружием, которое все хотят заполучить, – продолжает Дерек. – Он должен знать, как управлять собой и своей силой. Понимать, где она заканчивается и где начинается он сам. Иначе… – он бросает короткий взгляд на Питера. – Иначе его будут рвать на части снова и снова. Дитон медленно кивает, взгляд его задерживается на лице Стайлза чуть дольше. – Стайлз уже обучен всему, о чём ты говоришь, – спокойно говорит он. – И до вчерашнего дня он всегда демонстрировал удивительный контроль. Почти интуитивный. Искра слушалась его, подчинялась, откликалась точно и мягко. Он делает паузу, снова переводит взгляд на их сцепленные ладони. – Но вчера всё было иначе. Впервые он не направил силу – он отдал её без остатка. Ты был на грани, и он... – Дитон чуть качает головой. – Он отдал тебе всё, что у него было, чтобы ты смог встать. В комнате повисает тишина. Дерек поворачивается к Стайлзу. – Тогда, – говорит он медленно, выверяя каждое слово, – его нужно научить не только тому, как управлять этой силой. А тому, как не жертвовать собой ради других. Стайлз чуть хмурится, но не отводит упрямого взгляда. – Эй, ты бы сделал то же самое, – говорит он тихо. – Без раздумий. – Я – да, – признаёт Дерек. – Но ты должен понимать, когда стоит остановиться, чтобы не начать действовать себе во вред. Мне бы хватило и половины того, что ты мне дал. Стайлз криво усмехается, но в улыбке этой нет ни насмешки, ни лёгкости, только тонкая, упрямая боль. – Не уверен, – говорит он глухим голосом. – В тот момент казалось, что если не всё, то ничего. Что иначе ты... ты не выживешь. Он опускает взгляд на их сцепленные пальцы, как будто пытается вспомнить то чувство, ту границу, которую пересёк не раздумывая. Его плечи едва заметно опускаются. – Я не думал, – добавляет он после паузы. – Просто почувствовал и сделал. Это было инстинктом, не выбором. Дитон тихо вздыхает. – Вот в этом и опасность искры, – говорит он. – Она тянется туда, где любовь сильнее здравого смысла. Ты можешь стать кем угодно, если любишь, и можешь исчезнуть, если не научишься беречь себя в этом процессе. Дерек наклоняется ближе, его голос становится тише, но в каждом слове напряжение и нечто обнажённое, вывернутое наружу. – Я не прошу тебя перестать чувствовать, – говорит он. – Прошу лишь быть осторожным, когда рядом угроза, и хочу, чтобы ты помнил: твоя жизнь – не цена за чью-то другую. Даже за мою. Стайлз не отводит взгляда. Глаза у него чуть дрожат, но он молчит, слушает. – Я хочу, чтобы ты берёг себя, – продолжает Дерек. – Не потому что я тебя прошу, а потому что ты заслуживаешь быть живым. Не выгоревшим дотла, не истощённым, а по-настоящему живым. Он на секунду делает паузу, потом чуть кивает головой. – И я клянусь, что буду делать то же самое. Я больше не тот, кто бросается вперёд, не думая. Мы оба должны научиться останавливаться. Не потому что боимся умереть, а потому что выбираем жить. Ради себя и ради друг друга. Он чуть касается пальцами щеки Стайлза – бережно, с тёплым нажимом – и добавляет почти шёпотом: – Мы найдём этот баланс, да? Вместе. Стайлз прижимается к его руке и чуть улыбается. – Вместе, – повторяет он.

***

Во дворе грохочет жизнь. Кто-то таскает ящики с цепями и металлическими прутьями, кто-то чертит охранные круги на земле, кто-то проверяет генератор. Дом будто сбросил оцепенение, готовясь защищать своих, а воздух насыщен звуками: лязг металла, шаги, голоса, шорохи – всё это сливается в какофонию, и будь Дерек обычным человеком, он бы не смог различить каждый звук по отдельности. Он стоит на крыльце, опершись плечом о косяк двери, босой, в старых джинсах и серой майке, насквозь пропитанной запахом пепла, магии и тревоги. Ветер играет с его волосами. Солнца всё ещё нет, но туман начал редеть. В глубине леса стоит тишина, тревожная и тянущаяся, как выдох перед ударом, и Дерек прислушивается к ней особенно внимательно, потому что кажется, что стая альф придёт именно оттуда. Он наблюдает, как Скотт и Бойд устанавливают ловушки под окнами, как Айзек с Эрикой обсуждают амплитуду радиуса защиты, как Дитон с Питером чертят ритуальный круг в траве – в месте, где потом будет проецироваться аура Стайлза. Сам Стайлз в подвале, за слоями защиты, железа и тишины. И всё же Дерек чувствует его так чётко, будто между ними натянута нить, вибрирующая от напряжения, но живая. – Думаешь, они поведутся? – тихо спрашивает Лора. Он замечает её сразу, несмотря на то, что она подходит почти бесшумно. В руках у неё кружка, из которой поднимается лёгкий пар. Она протягивает её ему, Дерек берёт, глотает, но не чувствует вкуса. – Если всё сработает, – говорит он, не глядя на неё, – то да. – А если нет? Он качает головой. – Тогда будет больно и тяжело, но мы их не пустим дальше этой линии. Лора молчит пару секунд, смотрит на раскинувшийся перед ними двор, на разбросанные цепи, на спины родных, на дом, которому грозит сегодня разрушиться до основания. – Всё выглядит... по-настоящему, – говорит она наконец. – Как будто мы и правда стая. Не просто волки с общими врагами. Дерек хмурится, не до конца понимая, к чему она ведёт, и в этот момент Лора кладёт ладонь ему на плечо и улыбается такой улыбкой, от которой что-то внутри замирает. – Они бы гордились тобой, – говорит она тихо. – Мама с папой. Если бы они могли видеть, каким ты стал. Не только альфой, но мужчиной и партнёром. Он застывает, как от удара. Не от боли, от точности. – То, что произошло сегодня в гостиной, – продолжает Лора, – то, как ты сдержал ярость. Как выбрал не гнев, а любовь. Это было взрослое решение, зрелое. Теперь он поворачивает голову. Лора смотрит на него внимательно, с тем особенным выражением, которое было у неё с детства – когда она всерьёз гордилась братом. – И я горжусь тобой, – говорит она. – И тем, каким ты стал. И тем, что я могу быть твоей бетой. Её голос не дрожит, но в нём столько тепла, что у Дерека на секунду подступает ком к горлу. Он кивает коротко, как умеет, но с той тишиной внутри, которая говорит громче слов, и снова смотрит на двор. На дом. На границу леса. – Надо идти, – говорит он, и голос его уже ровный, спокойный. – Времени мало. Лора кивает в ответ, сжимает его плечо и уходит, оставляя после себя тепло, которое не рассеивается. Дерек ещё несколько секунд стоит на месте, позволяя словам Лоры утонуть в груди, а потом резко выдыхает и спускается с крыльца. Щебень хрустит под босыми ступнями, воздух плотный, насыщенный запахами стали, пота и магии. Он направляется туда, где трое уже склонились над травой в южной части двора: Питер, Айзек и Дитон. Их фигуры, тёмные и сосредоточенные, почти сливаются с начерченным на земле кругом, внутри которого линии складываются в сложные символы. Айзек встаёт первым, откидывая с лица влажную прядь волос. В руке у него тонкий, чуть искривлённый кусок мела, больше похожего на спрессованный пепел, чем на школьный брусок. Мел светится еле заметно, как тлеющий уголёк, и в том, как он ложится на землю, есть что-то живое: линия не просто ложится, она врастает в почву, впитывается в неё, как заклятие. – Этот мел пахнет как будто кто-то сжёг ведьму в зарослях полыни, – кривится Айзек, протягивая кусок Питеру. – И я на столько, – он показывает указательным и большим пальцем, – близок к тому, чтобы воткнуть его тебе в глаз. – Ты бы не попал, – сухо замечает Питер, принимая мел с видом хирурга, готового к тонкой работе. – У тебя координация как у новорождённого козлёнка. Милого, но слабоумного. Айзек закатывает глаза и поворачивается к Дитону. – Я слышал, что его делают из крови. Это правда? – Из капли крови, пепла и соли, – подтверждает Дитон, не отрывая взгляда от символов. – Но основа – измельчённый кварц. Магия любит минералы. Дерек останавливается рядом. – Как идёт? – Почти закончили. Осталось только зафиксировать центральный узел, – отвечает Дитон. – Когда Стайлз начнёт проекцию, этот круг станет якорем. Всё должно сработать. – И если не сработает, – вставляет Питер, не поднимая головы, – у нас будет отличное декоративное украшение во дворе. – Тогда я попрошу тебя быть первым, кто его испытает, – холодно отзывается Дерек. Питер усмехается одним уголком рта, но не отвечает. Он аккуратно опускается на колени и начинает чертить последние линии – руны, переплетённые в старую, почти забытую комбинацию. Там, где проходит мел, трава будто замирает и темнеет, принимая форму знака. Воздух в центре круга кажется чуть гуще, плотнее, вибрирующим от чего-то невидимого. – Осторожнее, – бурчит Айзек, наклоняясь рядом и поправляя один из завитков, – ты криво ведёшь. Эта линия должна быть ровной, как сердцебиение покойника, а у тебя руки трясутся. – О, ты теперь ещё и эксперт по рунической симметрии? – Питер не поднимает глаз, но бровь его дёргается. – Может, хочешь сам завершить круг? Он делает вид, что начинает подниматься на ноги, и Дитон не выдерживает. – Чёрт бы меня побрал попросить о помощи именно вас двоих. Айзек откидывается назад, садится прямо на траву и театрально разводит руками. – Эй, я просто пытаюсь спасти ритуал от старческого тремора. – Старческого?! – Питер резко выпрямляется, поворачиваясь к нему. – Я, между прочим, в расцвете сил и мрачно-сексуального обаяния. А ты – пятнадцатилетний оборотень с вечной потребностью самоутверждаться. – Мне двадцать один, – обиженно бурчит Айзек. – О, простите, мистер Совершеннолетие, – скалится Питер. – Это, конечно, всё меняет. Дитон закатывает глаза и, не глядя, передаёт Питеру кусок мела. – Просто дорисуй. Без философии и приступов кризиса среднего возраста. Питер цокает языком, но снова опускается на четвереньки. – Все такие остроумные, – бурчит он. – Прямо не круг, а импровизационный театр. Дитон отряхивает ладони и бросает взгляд на Дерека, стоящего чуть позади него и наблюдающего за ними. – Ты уверен, что нам стоит доверять этим двум? – полушёпотом спрашивает он. – У них скоро бой насмерть будет не с альфами, а друг с другом. – Это и есть командная работа, – качает головой Дерек. – Просто в нашей версии больше угроз и пассивной агрессии. Дитон усмехается, но ничего не отвечает, только снова опускается на траву, поправляя один из внешних символов. Питер театрально закатывает глаза, но, к удивлению всех, молчит. По крайней мере, целые пятнадцать секунд. Дерек оставляет их, разворачивается и неспешно идёт по двору. Земля под ногами мягкая, утоптанная – за последние часы её перерыли, словно поле боя. Тут и там валяются пустые ящики, обмотанные цепями колья, куски ткани, впитавшие соль, железо и сажу. Всё это кажется странным, таким земным, почти нелепым на фоне надвигающейся опасности, словно дети играют в войнушку. Скотт и Бойд работают в связке: проверяют ловушки, закрепляют петли и ставят свежие метки на деревьях. Каждый раз, когда Бойд отпускает верёвку, Скотт повторно натягивает её, проверяя усилие. Они не спорят, не шутят, работают как единое целое, быстро и сосредоточенно. Эрика и Лора заняты кругом защиты у входа в дом. Лора держит мешок с измельчённым чистотелом и полынью, а Эрика, склонившись, высыпает их по заранее прочерченной линии, сверяясь с листком, исписанным почерком Дитона. Обе не разговаривают, но от них идёт странное спокойствие, как перед грозой. Айзек уже помогает Скотту, идущему вдоль южной границы. Он несёт на себе два рюкзака и ругается вполголоса, но продолжает идти. Где-то в тени маячит Кора – её фигура почти сливается с деревьями. Она не зря держится ближе всех к лесу: первый сигнал в случае приближения врага услышит именно она. Дерек идёт медленно, впитывая всё это. Всё, что он видит – результат слаженной работы его стаи. И пусть раньше им доводилось иметь дело с неприятностями, такой степени единения у них не было никогда. Сердце Дерека сжимается от чего-то странного, непривычного, почти… гордости. Он поднимается по ступеням крыльца и, не глядя, открывает дверь. Дом внутри пахнет потом, пеплом и кофе. Он проходит через холл и спускается по лестнице, ведущей в подвал. Один из старых светильников глухо мерцает. Здесь прохладнее, и воздух плотнее из-за заклинаний, железа в стенах и утяжелённого тишиной напряжения. Стайлз сидит на полу, прислонившись к бетонной стене. Он одет в серую толстовку, лицо побледневшее, под глазами тени, но он держит в руках старый амулет, и пальцы его уверенно скользят по гранённым рёбрам артефакта. Когда Дерек входит, он не сразу поднимает голову, но, услышав шаги, мягко улыбается. – Ты пришёл проверить, не сбежал ли я через потайной лаз, о котором ты не знаешь? – спрашивает он хрипло, но с лёгкой насмешкой. Дерек присаживается на пол рядом, внимательно вглядываясь в его лицо. – Если бы ты сбежал, Дитон скорее всего умер бы от сердечного приступа, если учесть, сколько сил он вложил в этот план. Стайлз коротко хмыкает и поднимает артефакт на уровень глаз. Камень в центре пульсирует слабым светом, как будто дышит. – Он проецирует мою ауру в круг на поверхности, да? – уточняет он. – Пока я держу его, я смогу помогать вам, будто я там. – Пока ты держишь его и хочешь, чтобы это работало, – поправляет Дерек. – Амулет подчиняется воле. Без фокуса ты просто парень в подвале с дорогой побрякушкой. Стайлз кивает медленно, как будто каждое движение даётся с усилием. Несколько секунд они молчат. – Он, кстати, ужасно вибрирует, когда ты рядом, – говорит Стайлз. – Будто твоя энергия всё время его перекраивает. Противные ощущения. Щекочет в зубах. – Привыкай, – отзывается Дерек с едва заметной усмешкой. – Я вообще щекочу всех, кто меня долго терпит. – Угу. Особенно под ребром. – Стайлз поворачивается к нему и прислоняется виском к стене. – Но если серьёзно, эта штука работает как якорь. Пока я с ней, у меня ощущение, будто я и правда там, наверху. Будто смотрю оттуда. Слышу, как ты ходишь. Он сжимает амулет чуть крепче, словно и правда боится, что тот вдруг перестанет работать. Дерек молчит, глядя на него из тени, а потом чуть наклоняется вперёд. – Я понимаю, каково это, – тихо говорит он. – Быть здесь, когда наверху готовится бой, а всё в тебе требует вырваться наружу и стать частью этого. Стайлз криво усмехается. – Да уж. Внизу, один, с пульсирующим камнем и собственными мыслями. Романтика. – Это важно, – продолжает Дерек, его голос ровный, но в нём чувствуется внутренняя борьба. – Ты не просто часть плана, Стайлз. Ты его центр. Без тебя ничего не сработает. Без тебя они не купятся на приманку. Без тебя мы не выиграем. Он делает паузу и смотрит на амулет в его ладонях. – Ты здесь, потому что так безопаснее. И потому что это то, что даст шанс всем остальным остаться в живых. Стайлз переводит на него взгляд, и в нём нет ни гнева, ни раздражения, только усталость. Он полон той напряжённой, тревожной тишины, которая возникает, когда у человека больше нет сил спорить с судьбой, но и согласиться он тоже не может. – А если всё пойдёт не так? – Тогда мы найдём другой способ, – отвечает Дерек сразу, не моргнув. – Ты почувствуешь, что нужно делать, и я тоже. Мы сможем. Стайлз замолкает, но его губы подрагивают, будто он всё ещё держит в себе то, что не решается сказать. Его пальцы сжимают амулет, как будто от этого зависит стабильность дыхания. – Я просто... – он глотает. – Боюсь, что ты не вернёшься. Что я здесь, под всей этой защитой, а ты там один, и я ничего не смогу сделать, если… Он не договаривает. Голос садится, и он отводит взгляд, упрямо вытирая ладонью лицо. Дерек не отвечает словами. Он просто тянется вперёд, легко, как будто в этом нет ни доли усилия, и обнимает его. Не как альфа своего эмиссара. Не как защитник раненого. А как человек, в котором боль, любовь и тревога давно сплелись воедино. Стайлз сперва замирает, потом сжимается в его объятиях, прижимается щекой к плечу. Его дыхание сбивается, пальцы вцепляются в ткань Дерековой майки. – Я боюсь, – шепчет он. – Я тоже, – отвечает Дерек. Он гладит его по спине медленно, мягко. – Но не потому, что могу умереть. А потому что не вынесу, если с тобой что-то случится, а меня не будет рядом. Стайлз чуть отстраняется, чтобы посмотреть на него, и в этот момент Дерек наклоняется ближе, почти вплотную, и голос его звучит так, будто он впервые позволяет себе быть полностью открытым. – Я всегда думал, что должен держать всё внутри, – говорит он тихо, почти шёпотом. – Что если скажу хоть слово, всё станет хрупким, уязвимым. А теперь понимаю, что хрупким становится только то, что прячешь. Он смотрит в глаза Стайлза так, будто пытается запомнить их раз и навсегда, выгравировать себе под кожу, чтобы ни одно заклинание в мире не могло больше заставить его забыть о них. – Я люблю тебя, – шепчет он. – И если мне дан шанс бороться за что-то в этом мире, я выбираю бороться за тебя. Стайлз замирает, его взгляд на миг замирает, и в нём отражается слишком много всего: боль, страх, вздох облегчения, вера, которую он так долго в себе прятал. Губы приоткрываются, словно он хочет что-то сказать, но слова не приходят сразу. А потом он медленно выдыхает и улыбается. Улыбкой неяркой, почти болезненной, но такой настоящей, будто весь мир сжался до этой точки, где их лбы почти соприкасаются. – Долго же ты молчал, – хрипло говорит он. – А я тут, понимаешь, терпел. Притворялся, что не хочу разбудить тебя посреди ночи, просто чтобы услышать это. Он тянется вперёд, словно хочет поцеловать Дерека, и замирает в считанных миллиметрах от его лица. – Я тоже тебя люблю, – шепчет он. Дерек прижимает его к себе крепче, зарываясь лицом в его волосы. На секунду всё становится тихо, и кажется, что даже тьма наверху отступает. – Только останься живым, – просит вдруг Стайлз. – Не вздумай снова исчезать из моей жизни. Дереку хочется сказать ему, что это Стайлз исчез из его жизни, оставив после себя эту дрожащую тишину, которая вползла в каждый угол дома, цеплялась за горло по ночам и не отпускала даже на рассвете. – Ни за что, – отвечает он вместо этого. – Не сейчас, когда у меня есть ты.

***

Тишина приходит первой. Дерек сидит на верхней ступени крыльца, локти опираются на колени, пальцы сцеплены в замок. Несколько бет устроились рядом: Айзек тихо теребит край рукава, Скотт держит взгляд на южной границе, Эрика выжидающе покачивает ногой. Остальные рассредоточены на своих местах. В лесу. У периметра. В доме. Туман окончательно рассеялся, обнажив угрюмо-серое небо. Ветер утих. Воздух плотный, пахнет железом и землёй. Всё, что ещё недавно было шумом и движением, стихло, будто само пространство задержало дыхание. Это не спокойствие. Это затишье. Это выдох перед чем-то неизбежным. Дерек чувствует, как всё его тело, каждая мышца, каждая клетка, замирает в этой паузе. Обострённый слух ловит шорох травы, скрип досок под чьим-то весом внутри дома, далёкий хлопок крыла – сова, не больше. Он чувствует пульс каждого, кто с ним, и всё же знает: вот-вот появятся те, чей пульс не синхронизирован с их ритмом. Он вдыхает через нос, медленно, глубоко. Пытается сосредоточиться, удержать в груди тепло, что оставили прикосновения Стайлза. Слова Лоры. Голос Дитона. Свою решимость. И именно в этот момент ветер меняется. Не по направлению – по наполнению. Он приносит чужой запах: сырой мех, разогретая злость, сталь, жажда. Дерек поднимает голову. Его глаза вспыхивают алым. – Они здесь, – говорит он. И вся стая, как по команде, приходит в движение.