Глава 17
2 июня 2025 г., 19:27
Дерек стоит посреди поля боя и чувствует тепло почвы под босыми ногами, пропитавшейся кровью и остывающей магией. Поляна вокруг дома уже не кажется знакомой – земля изрыта когтями и огнём, местами чернеет пепел, смешанный с обрывками травы и кусками разодранной ткани. Воздух тяжёлый, густой, будто само время здесь замедлилось, чтобы удержать каждую каплю боли, впитавшуюся в землю.
Он смотрит на бет, молча помогающих Дитону стаскивать тела в одно место: Бойд, стиснув зубы, тащит за ногу тяжёлого Энниса, оставляя на земле глубокую борозду, Скотт сжимает запястья Кали, аккуратно укладывая её тело рядом, Питер без всякого пиетета волочит безымянного альфу, глухо ворча себе под нос что-то язвительное и мрачное, Айзек не отстаёт от него со вторым безымянным альфой на плече и только закатывает глаза. Дитон, сосредоточенный и бледный, бегло осматривает тела, касаясь их кончиками пальцев и что-то негромко шепча, будто проверяя, точно ли они ушли насовсем. Его взгляд спокоен, но в движениях чувствуется напряжённая осторожность. Сейчас он больше похож не на друида, а на опытного хирурга, проводящего осмотр после тяжёлой операции.
Дерек переводит взгляд на круг, начертанный рунами на земле, уже едва заметный среди травы и грязи. Он помнит, как этот круг вспыхивал светом, помнит, как магия струилась через него, и думает о Стайлзе, чей пульс теперь ровный, уверенный, но который до сих пор так и не пришёл в сознание, будто застрял где-то между сном и явью, несмотря на все старания Дерека согреть его теплом собственного тела и бесчисленными одеялами.
Он на секунду закрывает глаза, пытаясь подавить внезапно подкатившее чувство страха и отчаяния. Стайлз жив. Стайлз дышит. Этого достаточно, напоминает он себе.
– Дерек, – голос Дитона выдёргивает его из мыслей. – Нам нужно унести тела подальше отсюда. Вглубь леса, к старым вязам, где земля сырая и рыхлая.
Дерек открывает глаза, делает глубокий вдох и молча кивает. Он подходит к телу Девкалиона, который не просто пытался уничтожить всё, что он любил – на какую-то часть ему это удалось. Кровь ещё не до конца впиталась в землю под ним, но глаза уже остекленели. Он мёртв, но Дерек всё равно не позволяет себе смотреть слишком долго.
Он наклоняется, закидывает его тело себе на плечо – тяжёлое, грузное – и разворачивается, чувствуя, как мышцы под кожей вздрагивают от напряжения. Его беты повторяют за ним почти синхронно – поднимают тела и направляются за Дитоном, направляющимся вглубь леса с несколькими лопатами в руках. Они идут молча, туда, где трава гуще, где вязы тянутся к небу тёмными, изогнутыми ветвями. Земля здесь влажная, мягкая, отдаёт сыростью и мхом, будто сама готова принять то, что осталось от битвы.
– Каждого похороните отдельно, – говорит Дитон, когда они останавливаются. – В могилу оборотней добавьте пепел рябины. Он не даст им вернуться даже при остаточном следе магии. Дженнифер нужно похоронить подальше отсюда.
Айзек, держащий тело Дженнифер, поворачивается к нему, собираясь что-то сказать, но Дитон не даёт ему возможности, жестом уводя за собой в противоположную от дома сторону.
– …ей нужна не просто изоляция, – слышит Дерек голос Дитона, – а разрыв. Место, где ни один живой не почувствует остаточного следа. Даже если магия вдруг захочет проснуться.
Он поворачивается к Бойду, и тот бросает ему лопату, а потом впихивает оставшуюся – Скотт начал работать первый – Питеру в руки.
– Если бы ты знал, сколько стоят мои туфли, – бормочет тот.
– Плевал я на твои туфли, – отвечает Бойд и присоединяется к Скотту. – Единственное, о чём я сейчас думаю, это душ и возвращение домой к жене.
Питер закатывает глаза и отходит от них на небольшое расстояние. К нему-то Дерек и присоединяется.
Они начинают копать. Земля у старых вязов сырая, тяжёлая, впитавшая ночную росу. Лезвия входят в неё с хлюпающим звуком, переворачивая комья, густо пахнущие влагой, мхом и чем-то древним. Пять могил – одна за другой. На равном расстоянии. Глубокие. Без меток. Только подальше друг от друга, чтобы ничто не пересеклось даже под землёй.
Отдавая последний толчок лопате, Питер останавливается, выпрямляется, опирается на черенок и бросает на Дерека взгляд, внимательный, почти нечитаемый, но в нём сквозит то, что он слишком редко показывает – сочувствие, пусть и замаскированное под привычную язвительность.
– Он выкарабкается, – говорит он просто и отводит взгляд вдаль, туда, где между деревьями уже не видно Дитона и Айзека. – Если кто и способен вернуться с того света, так это Стайлз. Ты ведь сам знаешь. Этот парень упрямый, как сто чертей.
Он делает паузу, набирает пригоршню пепла рябины из мешка, что принёс с собой Дитон, и бросает его в ещё не засыпанную могилу.
– Да и, признаться, – продолжает он чуть тише, – я бы на его месте тоже вернулся, если бы знал, что меня кто-то вот так ждёт.
Бойд тоже останавливается и косится на него.
– А ты решил, что мы сами выкопаем все могилы, пока ты рассуждаешь о том, что мы и так все знаем?
– Я старше тебя, щенок, – оскаливается Питер. – Не дерзи взрослым.
Бойд закатывает глаза.
– Может, он просто стареет, – хмыкает Скотт, не прекращая работать. – Поэтому и не может работать дольше пяти минут.
Питер вскидывает бровь.
– Я предпочитаю термин «утончённо взрослею». А ты копай, юнец. Пока я утончаюсь, кто-то должен делать грязную работу.
– Хорошо хоть не начал рассказывать, как в девяностые всё было по-другому, – кивает Бойд.
– Не было, – вздыхает Питер. – Была та же грязь, те же идиоты, только музыка была лучше.
И на какое-то время все четверо просто работают молча. Шорох земли, скрип лопат, влажный запах леса. Могилы углубляются быстро, как раны, и остаётся только захоронить.
Питер первым опускает тела безымянных альф на дно ближайших двух ям, Дерек осторожно кладёт тело Девкалиона, поправляя руки, чтобы убедиться, что он останется лежать навсегда, а потом смотрит, как Скотт и Бойд укладывают Энниса и Кали – так же тщательно и сдержанно.
Когда тела оказываются на своих местах, Дерек берёт мешок с пеплом рябины, принесённый Дитоном, и подходит к первой могиле. Он берёт пригоршню пепла и медленно рассыпает его по груди Девкалиона, чувствуя, как мельчайшие частицы цепляются за пальцы, осыпаются вниз, ложась на мёртвую плоть серым покрывалом. Остальные повторяют за ним, засыпая пеплом остальных альф. Серый порошок быстро смешивается с кровью, землёй и грязью, поглощая остатки магии.
Питер и Бойд берут лопаты и начинают забрасывать могилы обратно землёй. Сначала осторожно, почти церемонно, но постепенно всё увереннее, методично скрывая тела от мира навсегда. Каждый удар лопаты звучит глухо, ровно, пока ямы не превращаются в холмы сырой, рыхлой земли, поглотившей врагов и воспоминания о них.
Дерек закапывает последнюю яму, ровняет верх ногой. Его пальцы в земле, на коже грязь и пепел, под ногтями кровь. Вроде бы всё кончено, всё сделано: враг повержен, опасность миновала, но внутри него тишина. Та самая, к которой он не хочет возвращаться. Он отступает на шаг, смотрит на свежие насыпи и будто слышит, как лес затихает окончательно, принимая их. Как сама природа выдыхает, забирая себе то, что осталось от злости, страха и власти. Ветер едва трогает листья на старых вязах. Где-то высоко кричит ворон. Но это уже не предвестие, это просто звук.
Дерек закидывает лопату на плечо. Его спина ломит, мышцы дрожат, но это неважно. Он разворачивается к тропе, к дому, где наверху в комнате под одеялами лежит Стайлз, живой, хрупкий, настоящий, и идёт медленно, позволяя тишине лечь на плечи, как ещё один слой земли.
***
Проходит почти неделя, но Стайлз не приходит в себя. В первые дни Дерек полон оптимизма: он сидит у кровати, прислушивается к ровному дыханию, убеждая себя, что дело лишь во времени. Просто Стайлзу нужно отдохнуть, собраться с силами, позволить телу исцелиться. Он говорит это бетам, когда они заходят к нему в комнату, боясь потревожить, будто любое неосторожное слово или движение может сломать хрупкое равновесие. Но дни проходят, сливаясь друг с другом, и уверенность постепенно тает. Ночами хуже всего – в тёмные, тихие часы мысли заполняют голову и не дают покоя. Дерек лежит на полу возле кровати, свернувшись на тонком матрасе, подложив под голову сложенный свитер Стайлза, и смотрит в потолок, прислушиваясь к каждому шороху, каждому дыханию. Он почти не спит. Когда глаза смыкаются, ему кажется, что вот-вот дыхание Стайлза затихнет навсегда, и он снова резко открывает глаза, сердце бешено стучит в груди, а потом облегчённо выдыхает, снова услышав тихий и ровный ритм его жизни. Дерек читает ему вслух: иногда детективы, иногда глупые подростковые романы, которые Стайлз прятал на нижней полке шкафа, делая вид, что понятия не имеет, как они туда попали, – и говорит с ним обо всём. О погоде, о волках, об океане, который они обязательно увидят вместе. И всё это время держит его за руку, чувствуя тепло его ладони в своей. Однажды приезжает Лора и почти силой выпинывает его из дома в мастерскую, утверждая, что ему нужно развеяться, потому что иначе он просто сойдёт с ума. Дерек соглашается неохотно, почти молча проводит там час, ковыряясь в первой же машине, которую видит, но возвращается обратно со странным чувством вины и тревоги, как будто предал Стайлза, оставив его даже на такое короткое время. На восьмой день Дитон долго осматривает Стайлза, прислушивается к сердцебиению, щурится, проводя ладонями над его грудью, а потом поворачивается к Дереку и говорит осторожно: – Такое долгое восстановление скорее всего связано с магией. Он отдал всю силу сразу, до последней капли. Тело излечилось, но его разум… – Дитон делает паузу, подбирая слова. – Ему нужно понять, как вернуться. Нужно что-то, чтобы он вспомнил, ради чего ему стоит проснуться. Вечером того же дня Дерек осторожно укладывается рядом с ним, чувствуя запах Стайлза на подушке, тепло, сохранившееся в постели от его тела. Его сердце стучит медленно, тревожно, когда он касается пальцами тонких вен на запястье Стайлза, осторожно нащупывая его слабый пульс. – Жаль, что я не помню, как мы встретились по-настоящему, – шепчет он, почти касаясь губами его кожи. – Но я помню, что подумал, когда впервые увидел тебя на кухне в солнечном свете. Он замолкает на мгновение, наблюдая, как длинные ресницы Стайлза чуть-чуть дрожат на скулах. – Ты стоял там: глаза, родинки, этот твой рот… до такой степени красивый, что это казалось неправильным. Нечестным. Будто ты сбил меня с ног и даже не заметил. Он улыбается про себя, чувствуя, как горло дрожит от эмоций. – Тем же вечером ты коснулся моего плеча, и это было всего мгновение, но знаешь... именно тогда я почувствовал, что ты мой. Дерек прижимает запястье к губам, вдыхает: знакомый, пряный, чуть тёплый запах, тот самый, который он носит в памяти с первого дня. И в какой-то момент пальцы дрожат, а горло сжимается так, что уже невозможно сдерживаться. Слёзы сами текут вниз по щеке и капают на ладонь Стайлза. – Я скучаю по тебе, – шепчет он. – По твоему голосу, по твоим глупым шуткам, по тому, как ты злишься. Пальцы Дерека снова скользят по его запястью, ощущая под кожей слабое, но устойчивое биение сердца. Он закрывает глаза, позволяя слезам свободно катиться по щекам, и в этот момент, когда его дыхание сбивается и он снова прижимает губы к коже Стайлза, происходит то, чего он так долго ждал. Запястье в его руках чуть вздрагивает. Почти незаметно, словно во сне. Дерек резко открывает глаза и задерживает дыхание, боясь поверить, что это не просто его воображение. И в следующее мгновение он видит, как ресницы Стайлза снова вздрагивают, уже отчётливее, словно он пытается найти путь назад, к жизни, к нему. – Стайлз? – тихо зовёт он, почти не узнавая свой голос. Сердце колотится в груди слишком громко, заглушая все остальные звуки, когда глаза Стайлза медленно, осторожно приоткрываются. Он смотрит на Дерека так, словно ему нужно время, чтобы понять, что он действительно здесь, рядом, настоящий. Дерек не дышит, боится пошевелиться, боится сделать что-то не так, пока наконец не видит, как знакомые карие глаза находят его взгляд и удерживают его. – Эй, – шепчет Стайлз с едва заметной, слабой улыбкой, и голос его хриплый, севший от долгого молчания, – ты снился мне. Дерек выдыхает прерывисто, с облегчением, которое ломает его изнутри. Он не замечает, как улыбается, как пальцы сильнее сжимают ладонь Стайлза. – Я здесь, – говорит он тихо, касаясь пальцами его щеки, словно убеждаясь, что это всё ещё правда. – Я никуда не уходил.***
Первые несколько дней после пробуждения Стайлз набирает силы так быстро, будто долгий сон не забрал, а наоборот, накопил их в его теле, спрятав глубоко под кожей, чтобы вернуть разом. Он уже не похож на хрупкую, болезненную тень, едва способную сидеть без поддержки. В глазах снова появляется привычный живой блеск, а кожа обретает естественный оттенок, стирая болезненную бледность и тёмные круги. Дерек не отходит от него ни на шаг, словно боится, что, стоит ему отвернуться хоть на секунду, Стайлз опять исчезнет, потеряется где-то между сном и реальностью. Он перегибает с заботой и сам это понимает, но не может остановиться. Следит, чтобы еда была идеально сбалансированной и полезной, доходит до того, что каждый раз сам проверяет температуру кофе, будто Стайлз не способен не обжечься без его контроля. Когда Стайлз хочет встать и пройтись до кухни, Дерек вскакивает и тут же протягивает ему руку, поддерживая за локоть, хотя тот уже вполне уверенно держится на ногах. Стайлз сначала посмеивается над этим, отпускает шутки, но не отказывается от помощи, позволяя Дереку заботиться настолько, насколько ему необходимо. Но с каждым днём в его голосе становится чуть больше раздражения, в движениях – нетерпения. Он чувствует, как восстанавливаются силы, как просыпается голод к жизни, как хочется снова быть собой, а не объектом постоянного надзора. – Чёрт возьми, Дерек! – резко выкрикивает он, когда Дерек в очередной раз почти силой усаживает его на диван, забирая чашку горячего чая из рук. – Я не инвалид и не умирающий! Я уже в полном порядке! – Ты только очнулся, – раздражённо отвечает Дерек, ставя кружку на стол. – И если тебе кажется, что отдать всю магию и почти умереть – это «полный порядок», то у нас разные значения порядка! Стайлз вскакивает на ноги и начинает яростно расхаживать по комнате, жестикулируя с преувеличением, каким всегда сопровождаются его вспышки раздражения. – Ты меня контролируешь каждую секунду! Я не могу сам сделать и шага! Если ты продолжишь так себя вести, я специально выпрыгну из окна, только чтобы доказать тебе, что я могу и без твоей опеки обойтись! Дерек тяжело дышит. Его челюсть сжимается, руки дрожат, как будто всё тело уже не может больше удерживать то, что копилось внутри все эти дни. Он чувствует, как внутри поднимается волна, не просто злости, а боли, страха, истощения. Она накрывает его с головой, вырывает дыхание, выжигает изнутри. – Ты хоть представляешь, каково это? – голос срывается, хрипнет. – Каково это каждую секунду бояться, что ты опять можешь исчезнуть? Что я снова потеряю тебя, только на этот раз навсегда? Его грудь вздымается часто, сердце бьётся слишком быстро, как будто только сейчас позволило себе понять, насколько оно было на грани. Он вспоминает, как сидел на полу, как шептал в пустоту, держась за руку Стайлза, как боялся моргнуть – вдруг за это мгновение он перестанет дышать. Как задыхался от безысходности, когда просыпался среди ночи и тянулся к его пульсу, чтобы убедиться: он здесь. Он живой. И сейчас, когда Стайлз снова стоит перед ним – злой, шумный, живой, – Дереку больно даже от мысли, что тот может не понять. Что может оттолкнуть. Он с трудом сглатывает, кулаки сжаты, ногти впиваются в ладони. Не потому что злится, потому что это единственный способ удержаться на месте и не рухнуть. Потому что теперь, когда Стайлз снова здесь, в этой комнате, в этой жизни, боль становится невыносимее. Она уже не сдерживается страхом. Она окутывает всё его тело. Стайлз замирает, смотрит на него, и гнев в его глазах медленно гаснет. Он подходит ближе, его плечи опущены, дыхание неглубокое, как у человека, только что осознавшего, насколько ранил. И когда он осторожно тянет руку и кладёт ладонь на щёку Дерека, кожа под ней горячая, влажная от дыхания. – Прости, – тихо говорит он. – Я… я просто не сразу понял, насколько всё было близко. Дерек не отводит глаз и просто дышит, глубоко, впервые за много дней. Стайлз стоит прямо перед ним, и Дерек чувствует его тепло – не просто кожу, не просто пальцы на щеке, а само его присутствие, живое, настоящее, не иллюзорное, не ускользающее. Он моргает, будто не до конца верит, что всё это – не очередной сон, а потом, почти нерешительно, поднимает руку и накрывает ладонь Стайлза своей, прижимает её крепче к лицу, к себе, закрывает глаза. Стайлз делает ещё шаг, и Дерек обвивает его руками за талию, прижимая к себе крепко, почти отчаянно, и только потом, когда Стайлз, не раздумывая, обнимает в ответ, зарываясь лицом в его шею, и его дыхание становится ровным. Никто не говорит ни слова. В комнате почти тихо: слышно лишь мягкий скрип пола, да лёгкий, успокаивающий ритм дыхания. Всё, что нужно, в этом прикосновении, в весе тела, в том, как грудь Стайлза прижимается к его груди. Никакой боли, никакого страха. Только тепло. Только они.***
Утро светлое и чистое, как глоток холодной воды после долгой жары. Солнце пробивается сквозь ветви, ложится тёплыми полосами на крыльцо, на выцветшие доски, на плечи Стайлза, когда он поправляет развязавшийся шнурок. Воздух пахнет хвоей и дымом – похоже, кто-то в лесу жжёт старые ветки, и запах доносится едва уловимым шлейфом. Стайлз выпрямляется, поправляет ворот куртки, хлопает по карманам, чтобы убедиться, что взял ключи от джипа, и наконец поворачивается к Дереку. – Ты точно уверен, что твоя колымага довезёт тебя до Дитона? – спрашивает Дерек. Голос сухой, чуть резкий, хотя он старается звучать спокойно. Не получается. Он слишком хорошо знает эту машину и слишком хорошо знает, что такое беспомощность, когда кто-то уезжает от него, и он не может защищать. Стайлз привычно закатывает глаза, прибавляя лёгкой театральности, и тут же пересекает расстояние между ними, ступенька за ступенькой, будто не просто идёт, а притягивается. Его шаги лёгкие, уверенные, а лицо светится солнцем и жизнью. – Слушай, – говорит он, поднимая бровь, когда оказывается прямо перед Дереком, – Эрика лично проверила машину, и я не советую тебе сомневаться в её способностях. Дерек фыркает. – К тому же, – Стайлз шагает прямо в личное пространство Дерека, – если что-то пойдёт не так, ты у меня на быстром дозвоне, – он показывает телефон и нажимает кнопку, – вот, под первой цифрой. Телефон в заднем кармане джинсов начинает пиликать, но Дерек не тянется за ним, предоставляя Стайлзу возможность скинуть звонок и не отрывая взгляда от его глаз, насыщенных, тёплых, карих, с золотистыми искрами от солнца. Дерек чувствует запах его кожи, ветра и зубной пасты с чем-то мятным. Горло у него перехватывает. Стайлз улыбается, тянется, как будто собирается поцеловать, касается его губ своими – легко, призрачно, едва ощутимо, – но не целует. Только шепчет: – Не скучай слишком сильно, альфа, – и отстраняется с такой же внезапной лёгкостью, как и подошёл, сразу сбегая по ступенькам вниз. – Буду ближе к вечеру, – кричит он уже из своего голубого джипа, заводит двигатель, и Дерек едва сдерживает порыв сорваться с места и окликнуть его. Сказать, что он поедет с ним, что безопаснее будет в его Камаро, что… Но он не делает этого. Стоит на крыльце, с руками в карманах, сжав кулаки так, что пальцы ноют, и просто смотрит. Джип грохочет, вздрагивает, как всегда, будто собирается развалиться на части прямо здесь, но всё-таки трогается. Колёса шуршат по гравию, солнце бликует на капоте, и на миг Дерек теряется в этих бликах, как в отблесках костра. Стайлз машет ему из окна – широко, нагло, с той самой дразнящей ухмылкой, от которой у него болезненно колит сердце, – и исчезает за поворотом, оставляя после себя запах выхлопа. Дерек остаётся стоять, пока шум мотора не стирается в тишине, вздыхает и заходит обратно в дом. Он собирается выпить чашку кофе, съездить в мастерскую, проверить Айзека и вернуться домой к вечеру. И он собирается сделать это всё, не забрасывая Стайлза сообщениями. Мастерская пахнет машинным маслом и металлом. Дерек стоит у разобранного карбюратора, щурится на ржавую деталь, пока пальцы в перчатках с силой скручивают болт. Он не даёт себе думать, и у него даже получается держаться – за всё утро он не написал Стайлзу ни разу. Не позвонил, не проверил, не потревожил. Но каждый раз, когда телефон издаёт хоть один звук – уведомление, звонок, сообщение, – он рвётся к нему, будто от этого зависит жизнь. Голос доносится со стороны открытой двери – ленивый, насмешливый, полный узнаваемого сарказма: – Это кто тут у нас – чумазый символ подавленной привязанности и сверхопеки? Дерек поднимает голову, проводит тыльной стороной ладони по лбу, размазывая чёрную мазь ещё шире, и медленно поворачивается в его сторону. Питер, как всегда, безупречен: дорогой шарф, пальто с воротником, идеально отполированные ботинки, – прислоняется к косяку, будто боится испачкаться о воздух. – Что ты здесь делаешь? Питер театрально оглядывается, как будто проверяя, не спутал ли адрес. – Проезжал мимо, – говорит он, и голос у него абсолютно невинный, что само по себе уже вызывает подозрение. – Решил заглянуть и проверить, как ты здесь поживаешь. Дерек закатывает глаза, откладывает инструмент и вытаскивает из кармана тряпку, чтобы вытереть руки. – У тебя вообще есть хоть один день, когда ты не отравляешь воздух своим присутствием? – Только по воскресеньям, когда сплю допоздна, – легко отзывается Питер, входя в мастерскую, хотя и делает это с видом человека, шагающего по минному полю. Он цепляет пальцем ближайший стул и усаживается, не забыв стряхнуть с него воображаемую пыль. – Кстати, ты в курсе, что свадьба уже в следующие выходные? Дерек замирает. – Какая свадьба? – Самая обыкновенная свадьба: цветы, гости, фотограф и шампанское, – Питер лениво осматривает ноготь, будто обсуждает прогноз погоды, затем, как бы между делом, добавляет: – Стайлз выходит за меня. Дерек моргает. Один раз. Второй. Потом медленно выпрямляется. – Это какая ещё, прости, версия реальности? Питер поднимает брови, искренне – или мастерски – удивлённый. – А разве есть другие претенденты на его руку и сердце? – спрашивает он с самым невинным видом. – Потому что, если есть, я, конечно, уступлю. Я не монстр. Дерек смотрит на него, как на сумасшедшего. Или как на бомбу с таймером. – Ты издеваешься, да? – бросает он, прищурившись, будто пытается разглядеть в Питере хоть тень здравого смысла. Питер поднимает взгляд, прищуривается, словно только сейчас замечает выражение лица племянника, и делает паузу для драматического эффекта. – Дерек, дорогой мой, я понимаю, что ты сейчас весь в эмоциях и машинном масле, – говорит он, растягивая слова с таким наслаждением, будто облизывает ложку с мёдом, – но, может, включишь хоть одну извилину? Стайлз не является гражданином США, а значит, ему нужно законное основание, чтобы остаться здесь. Я не говорю о настоящей свадьбе с клятвами в вечной любви. Я говорю о бумажке, которая даст ему право дышать тем же воздухом, что и ты, без угрозы депортации. Или ты хочешь снова потерять его? Только на этот раз по вине миграционной службы? – Подожди, – голос Дерека срывается чуть громче, чем бы он хотел. – А почему он тогда не пришёл ко мне? Почему не сказал ничего? Почему до сих пор… почему он вообще согласился выйти за тебя? Его тело напрягается, кулаки сжимаются в попытке удержать нечто гораздо большее, чем злость. Вопросы рвутся наружу, боль прорывается сквозь раздражение. Не потому что Стайлз «его», а потому что он не может представить его рядом с кем-то другим. Не может допустить мысли, что Стайлз – чей-то муж. Что он скажет «да» не ему, и это будет запечатлено на десятках фотографий. Питер смотрит на него спокойно, чуть склонив голову, как будто заранее знал, что это прозвучит. – А что, по-твоему, он должен был сделать? – говорит он тихо, почти мягко. – Устроить сцену? Упасть на одно колено и умолять тебя взять его в мужья, хотя ты, будучи в стабильных отношениях почти десять лет, так и не сделал предложение Пейдж? Несмотря на то, что за всё это время, пока он буквально жил в твоей постели, ты не сказал ни слова, хотя знал о его ситуации и что наш планируемый брак фиктивный? Питер делает паузу, чуть разводит руками. – Он мог бы, конечно, но знаешь, Стайлз всё же не идиот. Он просто посмотрел на факты, а они таковы: ему нужна определённость и законное основание, чтобы остаться. И кто-то, кто, извини, не будет молчать, когда счёт идёт на недели. Дерек отворачивается, будто удар пришёл не спереди, а в бок – незаметно, но точно в уязвимое место. Он сжимает тряпку в руке, словно та может удержать его от желания что-то разбить. Желательно Питера. Он не может ничего сказать. Не сразу. Потому что часть его хочет выкрикнуть, что Пейдж – это было другое, совсем другое, не важно, как долго они были вместе. А другая часть знает – нет, чувствует, – что оправдания сейчас звучат как жалкие попытки вырулить с уже сожжённой трассы. Питер поднимается со стула, не спеша, и стряхивает с пальто невидимые пылинки. – Я не пытаюсь занять твоё место, Дерек, честно, – он останавливается у двери, бросает взгляд через плечо. – Я просто делаю то, на что ты не решился. Он выходит, оставляя после себя тяжёлое, вязкое молчание и запах слишком дорогого одеколона. Дерек остаётся один. Стоит, пока тишина не становится невыносимой, и только потом медленно, со скрипом, опускается на стул, проводит рукой по лицу и глухо шепчет: – Чёрт.***
Дерек возвращается домой раньше, чем планировал. В мастерской всё валится из рук, шум раздражает, даже запах масла – обычно привычный, почти домашний – сегодня кажется удушливым. Он приезжает, глушит двигатель, заходит внутрь на пару минут и возвращается на крыльцо, локти на коленях, пальцы сцеплены, как будто в этом положении можно удержать беспокойство. Дом тихий, дышит летним воздухом, прогретым солнцем. Где-то в лесу щебечет птица, рядом потрескивает старое дерево, и всё это – тишина, свет, ожидание – сводит с ума. Когда гравий под колёсами джипа хрустит, Дерек медленно поднимается на ноги, но не выходит навстречу, просто ждёт на крыльце. Стайлз вылезает, хлопает дверью и идёт к дому бодрой походкой, щурясь от солнца и улыбаясь. Но, подойдя ближе, он останавливается, смотрит на Дерека, внимательно вглядываясь, и его улыбка чуть меняется. – Что-то случилось? Дерек ненавидит себя за то, что заставляет его голос звучать тревожно. – Нет, – он выдавливает из себя улыбку – Стайлз не верит в неё ни на секунду – и протягивает руку. – Прокатимся? Стайлз смотрит на него ещё секунду изучающим взглядом, пытаясь понять, что именно Дерек так упорно не говорит, но потом всё-таки кивает и берёт его за руку. – Ладно. Только если заедем за чем-нибудь вкусным, а то Дитон кормил меня семенами и светом, как какую-то магическую канарейку. – Договорились, – хмыкает Дерек, сжимая его пальцы чуть крепче, и ведёт к машине. Они едут молча. Не потому что нечего сказать, просто не хочется ломать тишину, которая вдруг стала лёгкой, как ткань, натянутая между ними. За окном сменяются деревья, тени от ветвей скользят по капоту, и солнце постепенно опускается всё ниже, заливая дорогу оранжевым светом. Дерек сворачивает с основного шоссе на боковую грунтовку и поднимается на невысокий холм, откуда открывается вид на долину. Трава здесь высокая, мягкая, ветер гладит её, как волны океана. Над ними простирается широкое небо, и закат уже играет красками: пылает золотом, розовеет, чуть синеет по краям, словно кто-то размазал масляную краску по холсту. Когда они выходят из машины, Стайлз прищуривается на свет и приставляет ладонь ко лбу козырьком. Он идёт вперёд, зарываясь ботинками в траву, останавливается почти у края склона и глядит на горизонт, где солнце касается земли. – Ты привёз меня сюда, потому что тут можно спрятать тело, или потому что красиво? Дерек фыркает. – Второе. Хотя и первое не исключено, если ты будешь продолжать в том же духе. Стайлз усмехается, но потом всё-таки замолкает, обводит взглядом холм, густую траву, небо, за которым уже начинает тянуться закат, поворачивается к Дереку и говорит уже тише: – Здесь даже воздух кажется другим. Дерек делает шаг вперёд и в следующий миг уже обнимает его сзади, руками обвивая талию Стайлза, подбородок уложив на его плечо. Он чувствует тепло через тонкую ткань куртки, слышит ровное дыхание и задерживает собственное, чтобы продлить этот миг. Тишина вокруг почти абсолютная. Только лёгкий ветер гонит по траве рябь, и где-то далеко стрекочет кузнечик. Солнце медленно клонится к горизонту, окрашивая всё в розовое и янтарное. Цвета мягкие, как акварельные пятна, расплываются на коже, на волосах, на пальцах, сплетённых у живота. Стайлз чуть поворачивает голову, прижимается губами к виску Дерека – быстро, едва ощутимо, – но взгляд его всё ещё прикован к горизонту. И Дерек вдруг понимает: если не сейчас, то когда? Он отстраняется совсем чуть-чуть, только чтобы достать из внутреннего кармана куртки небольшой бархатный футляр. Сердце стучит слишком громко, и он не уверен, слышит ли он свои слова или только думает их. Он открывает коробочку. – Это были кольца моих родителей, – говорит тихо. – Я не прикасался к ним с тех пор, как их не стало. Но теперь… теперь хочу, чтобы они были нашими. Стайлз замирает. Несколько секунд смотрит то на кольца, то на лицо Дерека, потом выбирается из объятий и заглядывает Дереку в глаза. – Ты серьёзно? – шепчет он, будто боится спугнуть этот момент. Дерек почти улыбается и тоже опускает взгляд на кольца. – Питер заходил ко мне сегодня в мастерскую и... – он не успевает договорить. Стайлз не двигается, не произносит ни слова, но всё меняется за долю секунды, и Дерек чувствует это так ясно, будто кто-то выдернул воздух из его лёгких. Связь между ними натягивается, словно струна, и по ней проходит резкий, острый импульс: тревога, обида, боль. Всё разом, всё слишком знакомо. Он поднимает глаза и видит, как у Стайлза застывает выражение лица – не гнев, нет, – но что-то похуже: разочарование, будто он уже знает, что сейчас будет. – Что такое? – спрашивает Дерек. Стайлз печально качает головой. – Не надо... – говорит он, глядя на свои ботинки, голос натянутый, как струна. – Если это всё из-за того, что сказал Питер… Дерек моргает, не сразу понимая, что именно ломается в этих словах – воздух, связь или просто его сердце. – Серьёзно? – в голосе уже не только удивление, но и нарастающее раздражение. – Ты правда думаешь, что я делаю тебе предложение из-за Питера? Стайлз резко вскидывает голову, губы дёргаются. – А что мне ещё думать? Ты никогда не говорил про брак. Ни разу. А тут вдруг «поехали», красивый вид и кольца. Ты появился с этим футляром в тот же день, как Питер заявил, что выйдет за меня. – Потому что я не хочу, чтобы ты был чьим-то ещё мужем, чёрт подери! – срывается Дерек, сжимая футляр так сильно, что слышит, как хрустит бархат под пальцами. – Потому что одна только мысль о том, что ты станешь его, сводит меня с ума! – Это должно быть причиной? – Стайлз смеётся, коротко, нервно. – Твоё бешенство и собственничество? Отличный фундамент для брака, поздравляю! – Не передёргивай, – рычит Дерек. – Это не про собственничество, и ты это знаешь. Я просто... я просто не справлюсь, если снова тебя потеряю. И если единственный способ удержать тебя здесь – сделать это официально… – Значит, это всё-таки из-за бумаг! – резко перебивает Стайлз. – Из-за грёбаной визы! Боже, Дерек, я думал… я надеялся, что если ты когда-нибудь сделаешь это, то потому, что хочешь провести со мной всю жизнь. А не потому, что боишься проиграть Питеру, как в каком-то чёртовом конкурсе. Они замолкают. Только ветер срывается с холма, проносится между ними, и закат внезапно кажется слишком ярким, будто подсвечивает каждую рану. Дерек выдыхает, голос хрипит: – Я не из-за визы, Стайлз. Я из-за тебя. Из-за того, что люблю тебя так, что это жжёт изнутри, и я хочу, чтобы ты вспоминал об этом каждый раз, как посмотришь на свою руку. Просто... я не знаю, как говорить о таких вещах, ладно? Я не ты. Я не умею. Стайлз молчит всего секунду, но в этой секунде всё: злость, растерянность, любовь, страх, желание. Он делает шаг вперёд, потом ещё один, и прежде, чем Дерек успевает сказать хоть слово, хватает его за ворот куртки, тянет к себе и целует. Поцелуй не мягкий. Он с нажимом, с зубами, с дыханием, что сбивается в груди, будто они оба наконец добежали до чего-то важного. И только потом, отрываясь от него, Стайлз касается его лба своим и выдыхает: – Идиот. Конечно, да.***
Солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в золотисто-розовые оттенки, и внутри машины становится ещё жарче. Окна запотели, воздух влажный, насыщенный дыханием, кожей и тем, что витает между ними, искрится в каждой трепещущей тени. Стайлз, сидящий на бёдрах Дерека, прикусывает губу и смотрит вниз – туда, где они соприкасаются. Его пальцы вцеплены в плечи Дерека, футболка задрана до груди, а в глаза уже почти нет разума. Только желание, затопившее всё остальное. Он двигается медленно, будто запоминает каждую секунду, будто пытается выучить Дерека наизусть. Его ладони скользят вверх, обхватывают лицо, как нечто хрупкое, драгоценное, и он смотрит в глаза – прямо, близко, так, что Дереку становится нечем дышать. В этих глазах всё: прошлое, то, как он боялся, что уже никогда не дотронется до него; настоящее, плотное и горячее, сливающееся с дыханием; и будущее, в которое он теперь верит. Дерек проводит руками по спине, запоминая каждый изгиб, каждый вздох, и ему кажется, что сердце больше не выдержит. Что чувства переполняют его до краёв, до боли в груди, до дрожи в пальцах. Он прижимает Стайлза к себе крепче, утыкается лбом в его плечо, ловит губами его кожу, тихо шепчет имя, снова и снова, как молитву. Стайлз чуть откидывается назад, тяжело дышит, и солнечный свет скользит по его телу, золотит ключицы, запутывается в растрёпанных волосах. Он весь светится изнутри, как что-то невозможное, чудесное, живое. Дерек гладит его по бокам, ощущает тепло и жизнь под ладонями и больше ничего не хочет, кроме этого момента. Дерек скользит ладонями по его талии, ощущая, как под пальцами дрожит напряжённое тело, и наклоняется ближе, почти рыча от переполняющего чувства. – Такая ты у меня детка... Стайлз всхлипывает, голова откидывается назад, губы приоткрыты, и он двигается чуть быстрее, словно эти слова – всё, что нужно, чтобы вспыхнуть сильнее. – Господи, – выдыхает он, голос срывается на стон, – скажи ещё раз. Дерек улыбается краем губ, руки крепче сжимают бёдра. – Моя детка, – шепчет он ему в шею, горячо, низко, так, что у Стайлза перехватывает дыхание. – Чёрт... – Стайлз выгибается, ловит его губы в поцелуе, жадном и безумно нежном одновременно, – ты не представляешь, как это звучит. Как будто я весь твой. Дерек прижимает его к себе так, словно действительно не готов отпустить. Ни на секунду. Ни на вдох. – Потому что ты мой, – хрипит он ему в ухо. Стайлз кивает, и его движения становятся тягучими, будто он хочет запомнить каждый миллиметр, каждую вибрацию внутри собственного тела. Их губы сталкиваются, жарко, неровно, судорожно. За окном последние лучи солнца скользят по стеклу, отблёскивая золотом на вспотевших ключицах, трясущихся пальцах и на том, как они сливаются – не просто телами, а чем-то большим, тяжёлым, неизбежным. Машина чуть покачивается, всё внутри неё наполнено дыханием, стонами и глухим стуком сердец. Стайлз ускоряется, Дерек прижимает его к себе крепче и, схватив под бёдрами, насаживает на себя резче. Они забывают, где находятся, забывают про закат, небо, холм и ветер. Только кожа к коже, жар и дрожь, словно каждый их толчок вбивает гвоздь в реальность, в это «здесь и сейчас», которое, кажется, будет длиться вечно. Их движения сливаются в одном ритме, как волны, накрывающие берег снова и снова, и когда всё это достигает пика, мир вокруг замирает, скрученный, сияющий, полный света, тепла и звука их имён.
