Bloodsport

Дерек целует его, и Стайлз понимает, что это не начало, а конец. Последний шанс прижаться друг к другу вот так – всем телом, всем, что внутри, зная, что утром всё изменится. Зная, что утром он уедет. Стайлз отвечает на поцелуй с жадностью, впитать в себя всё: вкус, дыхание, едва уловимую дрожь под кожей. Он цепляется за Дерека, вжимается в него так сильно, словно можно раствориться в этом тепле, спрятаться от всего, что будет дальше. Он хочет запомнить каждую линию этого тела, каждый вдох, взгляд, стон. Не потому, что это приятно, а потому, что важно. Потому, что это навсегда останется в нём – памятью, шрамом, доказательством того, что он способен чувствовать настолько глубоко. Стайлз не плачет. Пока не плачет, но каждый поцелуй, каждый стон, каждое движение отзываются внутри него тихой болью, медленной, тянущей, неизлечимой – той, что не проходит со временем, а лишь глубже въедается в сердце. Они разрывают поцелуй неохотно, будто не верят, что могут перестать целоваться. Стайлз тяжело дышит, его губы припухшие, в глазах нечто тёмное и глубокое – отражение боли. Дерек смотрит на него, почти не моргая, боится, что если хоть на миг потеряет из виду – его уже не будет. Стайлз тянет его за руку. Пальцы переплетаются крепко, словно так можно удержать эту ночь, и они идут босиком в тишине через полумрак лофта, туда, где больше нет чужих глаз, где можно быть собой. Спальня встречает их мягким, приглушённым светом у изголовья кровати. Никаких слов, никакой спешки. Стайлз дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы на рубашке Дерека, медленно, не отводя взгляда, а Дерек смотрит на него, затаив дыхание, будто каждое прикосновение может быть последним. Затем его руки скользят под футболку Стайлза, тянут ткань вверх, открывая живот, грудь, плечи. Они раздеваются не как любовники, жаждущие страсти, а как те, кто старается запомнить друг друга до последней черты: до изгиба шеи, до ямки под ключицей, до крошечной родинки на боку, которую никто раньше не замечал. Они ложатся в постель, не торопясь, касаясь друг друга всей поверхностью тела. Простыни прохладные, под ладонями гладкая кожа, под губами – сдержанное, прерывистое дыхание. Дерек оказывается сверху, нависает, опираясь на локти по обе стороны от Стайлза, и смотрит так близко, словно хочет выгравировать глаза напротив глубоко внутри себя. – Я бы хотел, чтобы всё было иначе, – шепчет он, и в его голосе нежность, тоска и что-то бесконечно хрупкое. Стайлз чувствует, как внутри всё тихо обрывается, не резко, а словно нитка, не выдержавшая натяжения. Он улыбается сквозь эту боль, поднимает ладонь и нежно касается щеки Дерека, ведёт пальцами по линии бровей, по виску, стараясь удержать в себе это ощущение навсегда. – Я тоже, – отвечает еле слышно, и его голос предательски дрожит. Дерек перехватывает его ладонь и снова прижимает к своей щеке. Закрывает глаза, будто этот жест – всё, что у него осталось, всё, на что он ещё имеет право. Словно тепло под пальцами – последняя форма счастья, которую он может себе позволить. Он замирает на секунду, вбирая в себя прикосновение, медленно открывает глаза, и они светятся мягким, глубоким голубым – словно огонь в камине, словно отражение чего-то важного, что уже невозможно вернуть. Стайлз не дышит, сердце вдруг сжимается до крошечной точки. Он смотрит на это сияние и чувствует, как внутри всё выворачивается наружу – не от страха, не от удивления, а от нежности, такой сильной, что от неё почти больно. – Не смотри на меня так, – шепчет он, – я и так еле держусь. Дерек целует его снова. Неторопливо, мягко, словно извиняясь, благодаря, прощаясь. Его ладони скользят по телу Стайлза осторожно, бережно, не как прелюдия, а как попытка навсегда оставить отпечаток себя на его коже. Стайлз выгибается навстречу, просит о большем, но Дерек не торопится – его губы медленно исследуют шею, плечо, солнечное сплетение, словно рисуют по его телу карту, по которой можно будет найти дорогу обратно. Пальцы осторожно скользят вниз, между бёдер, и Стайлз срывается на тихий стон, вжимаясь затылком в подушку, когда чувствует прикосновение у кольца мышц. Он хватается за изголовье кровати, пальцы впиваются в решётку, как в единственную точку опоры. – Дерек... – голос ломается на полувдохе. – Пожалуйста... Дерек не отвечает словами – только смотрит на него из-под опущенных ресниц, отчего у Стайлза снова перехватывает дыхание, и продолжает медленно, бережно, почти мучительно нежно. Он доводит его до дрожи, до просьбы, до безумия, и только тогда губами и языком касается его члена, не отрывая взгляда, и аккуратно скользит внутрь вторым пальцем. Стайлз замирает, его руки срываются с изголовья, пальцы цепляются за плечи, за спину, за всё, до чего он может дотянуться, словно это может удержать его здесь и сейчас. Всё тело горит, грудь вздымается, и мир сужается до одного лишь человека. Комната тонет в полутьме и дыхании, в воздухе разлита тягучая, тяжёлая нежность, в которой звуки дыхания сливаются в один общий ритм. По потолку плывут отблески фонарей, мягко двигаясь по кругу, словно здесь время течёт иначе, медленнее, чем за пределами этих стен. Дерек выпрямляется, осторожно разводит его бёдра шире, приставляет член к расслабленному кольцу и, закинув одну его ногу себе на плечо, медленно погружается внутрь, сразу же начиная двигаться. Стайлз выдыхает громко, почти вскрикивая, выгибается навстречу до ломоты в позвоночнике, пальцы беспомощно сжимают простынь. Тело принимает его так полно, так глубоко, что кажется – внутри загорается свет. Дерек делает короткую паузу, чтобы дать ему выдохнуть, и в этот момент скользит губами к щиколотке ноги, лежащей у него на плече. Прикосновение губ горячее, влажное, неожиданно нежное, и у Стайлза на миг перехватывает дыхание, будто сердце намеренно пропускает один удар, чтобы сохранить это ощущение внутри. Он ловит на себе взгляд Дерека – тёплый, глубокий, наполненный чем-то почти благоговейным. И в этом взгляде Стайлз впервые ясно видит, каким его видит Дерек сейчас: не просто возбуждённым, не просто уязвимым, а невероятно живым, прекрасным и ценным. Будто он – нечто большее, чем тело, будто он – самое важное, что у него есть. Дерек снова движется, медленно и глубоко, и в этом нет отчаяния – лишь близость, нежность, чувство, заполняющее их обоих целиком. Стайлз слышит, как его сердце бьётся слишком громко, как дрожь прокатывается по телу с каждым движением, шепчет имя Дерека, срываясь на вдохах, цепляясь за него всем телом, обвивая ногами, чтобы прижаться ближе, чтобы остаться, чтобы не забыть. Время распадается. Остаются только они, и всё, что между – боль и нежность, прощание и любовь, невыносимая тоска по тому, чего никогда не будет.

***

Стайлз лежит на спине, вглядываясь в мягкий полумрак комнаты, в котором рассвет осторожно чертит золотые полосы на потолке. Он не знает, сколько прошло времени – возможно, минута, возможно, вечность. Простыни сбились куда-то к ногам, воздух кажется тяжёлым и влажным, а тишина вокруг – та самая редкая, драгоценная тишина, которая наступает сразу после грома. Они не спали – не могли позволить себе потерять ни единого мгновения. Каждый раз, когда дыхание успокаивалось, когда казалось, что это уже всё, что дальше только тишина, кто-то из них снова тянулся навстречу, и всё начиналось вновь. Без слов, без спешки – лишь с неутолимой жаждой запомнить друг друга до последней детали, проникнуть глубже, удержать внутри себя, хотя бы на миг дольше. Стайлз не знает, сколько раз они терялись друг в друге; он давно перестал считать. Он помнит лишь тепло в груди, жар в ладонях, тяжесть знакомого, родного тела рядом. Дерек спит, прижавшись лбом к его плечу, дыхание ровное, тихое, а пальцы по-прежнему крепко держатся за его бок, словно даже во сне он боится разжать их и отпустить. Стайлз не двигается. Не потому что боится разбудить, а потому что боится разрушить эту призрачную, почти невесомую близость. Он знает, что это конец. Он знает, что за этим утром – пустота, обрыв, за которым нет ничего. И всё равно он остаётся неподвижным, почти не дыша, пытаясь украсть у этой ночи хотя бы мгновение, хотя бы призрачную тень, хотя бы ещё одно, самое лёгкое прикосновение. Он смотрит на Дерека долго, не моргая, не двигаясь. Смотрит так, как смотрят на то, что теряют навсегда – с благоговением и тихой болью в сердце. Его силуэт очерчен утренним светом и тенями, словно соткан из дыхания и полумрака. Профиль чёткий, спокойный, почти безмятежный, но даже во сне в нём чувствуется нечто непоколебимое и гордое: напряжение в плечах, сжатая челюсть – будто он всегда готов броситься на защиту тех, кого любит. Стайлз медленно тянет руку, едва касаясь кончиками пальцев линии его челюсти, скулы, виска, скользит выше, чтобы мягко коснуться волос, сжимая прядь, словно так можно удержать рядом. Он дышит глубже, пытаясь сохранить в себе этот запах – смесь древесной свежести, приглушённого мускуса и чего-то неуловимо нежного и тихого, что всегда принадлежало только Дереку. Он хочет запомнить текстуру его кожи – не идеально гладкой, а живой, шероховатой, настоящей. Тепло, идущее от него, вес его руки, всё ещё уверенно держащейся за его бок, побледневший шрам под рёбрами, трепет ресниц, когда во сне ему что-то снится. Стайлз всматривается в него так долго, что начинает верить, будто способен запомнить всё: изгиб плеч, идеальную линию носа, ритм дыхания, лёгкую щетину, рисунок волос на груди, едва заметную вибрацию, когда Дерек глубоко вздыхает во сне. Будто каждую деталь можно выжечь на внутренней стороне век, если смотреть достаточно долго. Но этого всё равно мало. Его взгляд скользит по лицу Дерека, и вдруг в груди болезненно сжимается сердце. В голову пробирается мысль – простая, тихая, болезненно ясная, от которой хочется расплакаться: «Говорил ли ему хоть кто-нибудь, насколько он красив?» Не сексуален, не привлекателен, не «офигенное тело‎» и «‎безумно горячий», а именно красив. Вот так, в тишине, в покое, в мягком утреннем свете, ласково ложащемся на его лицо. В линиях, ставших мягче ото сна, в том, как солнечный свет касается его ресниц, превращая их в тонкие золотистые нити. В том, как слегка припухшие губы чуть приоткрыты, обнажая неровные зубы, и эта неидеальная улыбка вдруг преображает его лицо, делая моложе, мягче, уязвимее. «‎Кто-нибудь вообще сказал ему, как ловко он умеет быть красивым, не зная об этом?» Как его волосы пахнут дождём и лесом, словно домом, а не сыростью и холодом. Как его брови приподнимаются от удивления, и сразу хочется целовать это выражение. Как его голос по утрам становится ниже и чуть хриплее обычного – настолько, что хочется раствориться в одном его слове. Как он смешно морщит нос, чувствуя что-то резкое, и напрягает челюсть, когда злится, но всё равно молчит, чтобы никого не ранить. Стайлз смотрит на него и думает, что даже если бы не любил его, всё равно не смог бы отвести взгляд. В Дереке есть что-то глубокое, настоящее, притягательное – то, что невозможно игнорировать или оставить позади. То, с чем прощаются долго, осторожно, с закрытыми глазами и тихим, почти незаметным выдохом. Он кладёт ладонь ему на грудь и чувствует, как под пальцами ровно и уверенно бьётся сердце. «Ты даже не знаешь, насколько ты красивый», – думает он, и внутри него всё сжимается в мягкую, сладкую, невыносимую боль. Стайлз медленно наклоняется, бережно целует Дерека в висок, касаясь его губами едва ощутимо, словно этим лёгким, призрачным прикосновением он навсегда запечатывает в нём свою любовь. Он закрывает глаза, застывает, глубоко вдыхает, стараясь удержать в памяти это мгновение, пока утро не добралось окончательно до их постели, стирая последние следы ночи и напоминая о том, что впереди – прощание.

***

Стайлз возвращается в мотель, когда солнце уже полностью взошло и раскрасило фасад здания тёплым, невыносимо ярким светом, который сейчас кажется почти насмешкой – жестокой и совершенно лишней – над всем, что творится внутри него. Сэм, не говоря ни слова, закрывает дверь номера, подхватывает свою сумку и перекидывает ремень через плечо, направляясь прямо к Импале. Следом за ним, чуть медленнее, идёт Кас, бросая на Стайлза внимательный, осторожный взгляд, словно оценивает его состояние, словно ждёт чего-то. Но Стайлз просто стоит рядом с машиной, плечи его опущены, руки безжизненно висят вдоль тела, а взгляд застыл в одной точке, будто он сам уже не помнит, зачем вообще оказался здесь. Дин возится с багажником – его движения резкие, выверенные, словно он пытается выплеснуть на эти сумки всю злость, которая бурлит внутри. Он косится на Стайлза, но не говорит ни слова, сжимает губы в тонкую линию, молчит, и от этого становится только больнее. – Как ты? – осторожно спрашивает Сэм, подойдя чуть ближе, когда они вместе складывают вещи. Стайлз пожимает плечами, пряча глаза под капюшоном, который натянул ещё в номере, чтобы не видеть этого неуместного солнца. – Всё в порядке, – отвечает он быстро, автоматически, словно репетировал эту фразу уже тысячу раз. Сэм лишь кивает, слишком хорошо зная, что это ложь, и не пытается вытягивать из него больше. Кас, стоя у задней двери, тихо произносит: – Я знаю одно хорошее кафе в соседнем городе. Там подают вафли с ванильным сиропом. Говорят, это помогает от любого душевного кризиса. Стайлз коротко фыркает – не смеётся, а просто издаёт усталый звук, скорее похожий на выдох, чем на веселье. – Спасибо, – говорит он хрипло и тихо, – но я лучше утоплюсь в алкоголе. Кас чуть улыбается – не потому, что это смешно, а потому что голос Стайлза звучит живым, пусть и всего лишь на секунду. Дин громко захлопывает багажник, будто ставит в этом разговоре точку, разворачивается и резко произносит: – Поедем? Никто не спорит, не возражает, не просит отсрочки. Они молча рассаживаются в машину, и дверцы хлопают одна за другой, словно аккорды затянутой, печальной мелодии. Сэм садится на заднее сиденье, Кас занимает место рядом, выпрямив спину и глядя прямо перед собой. Стайлз тяжело опускается на переднее сиденье, вцепляясь в ремень безопасности, будто это единственное, что удерживает его не только в кресле, но и в реальности. Дин заводит двигатель, и Импала мягко, почти нехотя выкатывается на дорогу, залитую слепящим золотым светом, слишком ярким для такого утра, для такого расставания. Они едва успевают проехать несколько метров, когда из-за угла резко вылетает знакомая чёрная Камаро и перекрывает им путь. Дин резко жмёт на тормоз. Колёса скрипят, машину слегка заносит. – Да вы, блять, издеваетесь, – рычит он, с силой ударяя ладонью по рулю, и бросает на Стайлза испепеляющий взгляд. – Я думал, ты всё решил. Какого чёрта он здесь? Стайлз тяжело вздыхает, закатывая глаза, словно это утро не может быть ещё хуже. Ничего не говоря, он толкает дверцу, выходит, резко хлопает ею, как будто хочет так хоть немного выплеснуть то, что разрывает его изнутри. Два шага вперёд – солнце режет глаза, воздух уже кажется горячим, давящим на плечи. Перед Камаро стоит Дерек. Молчаливый, напряжённый, он смотрит прямо на Стайлза, не двигаясь, будто каждый шаг в его сторону может что-то окончательно сломать. В его взгляде слишком много боли, усталости, чего-то уязвимого и почти отчаянного, прикрытого привычной сдержанностью. – Собрался уехать и не сказать мне ни слова на прощание? – спрашивает он хриплым голосом, в котором слишком много горечи. Стайлз останавливается, не подходя ближе, не отступая, и просто смотрит на него – не отводя глаз, будто хочет забрать с собой хотя бы этот взгляд. – Мы прощались всю ночь, – отвечает он тихо и сухо. – Что бы изменилось, если бы утром я сказал ещё пару слов? Дерек сжимает пальцы в кулаки. Его дыхание сбивается почти незаметно, но Стайлз видит. Он знает, где искать трещины. – Может, ничего, – говорит Дерек. – Но так я бы не проснулся один в постели с ощущением, что мне всё приснилось. Стайлз сжимает губы, словно те слова, которые он мог бы сказать, застряли где-то между лёгкими и горлом и не хотят выходить. Он судорожно вздыхает, как будто пытается удержаться на поверхности, не уйти с головой в то, что накрывает, ерошит волосы, ощущая, как к глазам подступают слёзы, и бросает взгляд на Импалу. Дин, Сэм и Кас усиленно делают вид, что не слушают их и не смотрят. – Что ты сейчас хочешь от меня услышать? – выдыхает он, голос его ломается на последнем слове. – Я хочу знать, что ты не сбежал, – тихо говорит Дерек. – Я хочу знать, что ты уходишь, потому что действительно не можешь остаться. Стайлз молчит, снова смотрит на машину, на чуть приоткрытую дверь, в которую так легко вернуться и сбежать от всего этого. – Ты знаешь, что не могу, – говорит почти шёпотом. – Тогда попрощайся со мной по-настоящему, – говорит Дерек, делая шаг навстречу, голос его звучит почти отчаянно. – Поставь точку, Стайлз. Потому что если ты уйдёшь вот так, это будет не конец, а многоточие, и я буду продолжать надеяться. Он поднимает руки, медленно, словно боится, что Стайлз отступит. Ладони мягко ложатся на лицо Стайлза, обнимают его. Большие пальцы касаются скул. Глаза глядят в глаза. Стайлз зажмуривается. Слёзы застилают взгляд, тяжёлые, прозрачные, слишком горячие – он не даст им упасть, но они уже на грани. Он вдыхает резче, чем хотел, и звук судорожно прокатывается по гортани. – Я люблю тебя, – шепчет Дерек. – Поэтому я прошу: не оставляй мне надежду. Просто скажи, что это всё. Стайлз судорожно глотает воздух, накрывает ладони Дерека своими, крепко сжимает их пальцами, голос его дрожит: – Это всё. Дерек склоняется ближе, их лбы соприкасаются на мгновение, как короткий, болезненный вдох, и он целует его – медленно, невесомо, будто вся его любовь и боль растворяются в этом последнем касании. Солнце слепит, дробится на тысячи световых кругов, и Стайлзу кажется, что вместе с ним дробится и мир вокруг. На мгновение исчезают и машины, и птицы, и шорох деревьев. Только они, свет, расслаивающийся на круги, и поцелуй, в котором есть всё, кроме будущего. И когда он отстраняется, почти отталкивая себя от Дерека, он смотрит вниз, быстро разворачивается и идёт к Импале, почти бежит, чувствуя, что ещё мгновение – и вернуться обратно будет слишком легко. Он падает на сиденье, хлопает дверцей и тут же отводит взгляд в окно, вжимаясь в кресло, словно пытается спрятаться. В груди не осталось места для воздуха. Дин несколько секунд молчит, напряжённый, тяжёлый, потом поворачивает ключ в зажигании. Машина медленно трогается с места, и Стайлз, затаив дыхание, смотрит в боковое зеркало. Дерек стоит неподвижно, больше не смотрит вслед. Его лицо обращено к деревьям, взгляд потерянный, пустой, и Стайлз смотрит на него, пока фигура не превращается в размытое пятно, пока пятно не исчезает, пока не остаётся только дорога.

***

Пейзаж за окном неспешно сменяется: деревья проплывают мимо редкой цепочкой, уступая место аккуратно подстриженному краю дороги и уставшим заправкам с облупленными вывесками, за которыми следуют одноэтажные дома, давно утратившие яркость ставней и зелень лужаек, выжженных ранним солнцем. Стайлз смотрит в окно, не отводя взгляда, словно пытаясь удержать хоть что-то из того, что уже осталось за спиной. Ладонь, лежащая на колене, судорожно сжимается в кулак. Он почти не двигается, только моргает медленно, и по щеке, тихо и безмолвно, скатывается слеза. За ней вторая, но он не всхлипывает, не пытается их стереть – он просто позволяет им течь, оставляя мокрый след на своей коже, горький и незаметный для остальных. В машине полная тишина. Даже музыка не нарушает её, потому что Дин отказал Сэму, оборвав коротким и резким «Нет». Сам он сидит за рулём, напряжённый до предела, словно тетива, готовая лопнуть от любого неосторожного слова. Он не сказал Стайлзу ни слова за всё утро. Импала проезжает мимо дорожного знака «Вы покидаете Бейкон Хиллс. Возвращайтесь поскорее». Стайлз не шевелится, но взгляд его задерживается на этих словах гораздо дольше, чем на всём остальном, что мелькает за окном. Сэм замечает это, тоже бросает взгляд в окно, потом на братьев и Каса, мнётся, словно не знает, стоит ли нарушать хрупкий баланс, но всё же решается: – Ты в порядке? Что-то чувствуешь? Стайлз отвечает сразу, без раздумий, не поворачивая головы: – Нормально. На заднем сиденье Кас поворачивает голову к Сэму и, не меняя серьёзного выражения лица, тихо произносит: – Ты сомневаешься в моих способностях? Сэм коротко фыркает, пытаясь улыбнуться, и откидывается на спинку кресла. – Нет, просто… привычка уточнять. Кас смотрит вперёд, в лобовое стекло. – Он свободен. Сэм снова пытается заполнить тишину, которую становится невозможно терпеть: – А что Дженнифер? Дин сказал, ты вчера с ней разобрался. Кас отвечает спокойно, без лишней драматичности: – Я лишил её дара, – небольшая пауза. – Теперь она просто человек. Тишина снова оседает внутри машины, ещё плотнее, ещё тяжелее. Даже шорох шин по асфальту становится едва различимым, будто воздух застыл вместе с ними. Лишь тихое потрескивание старой панели и ровное дыхание, словно все боятся дышать слишком глубоко, чтобы не разбить что-то, что и так уже дало трещину. Стайлз продолжает смотреть в окно. Слёзы перестали течь, но взгляд стал стеклянным, расфокусированным, словно он больше не видит дороги, а лишь тени и воспоминания того, что осталось позади. Сэм беспокойно ёрзает, перекладывает ноги, оглядывается на братьев, и наконец говорит с натянутой лёгкостью: – Может, всё-таки заедем в то кафе? С вафлями. Кас, ты говорил, они помогают. Кас чуть поворачивает голову и активно кивает, поддерживая. – Там подают вафли с ванильным сиропом, да. И кофе в настоящих фарфоровых кружках. – Звучит почти как причина не бросаться под колёса, – тихо бормочет Сэм, больше для себя, чем для других. В этот момент Дин резко выдыхает, словно больше не может терпеть, круто крутит руль, Импала сворачивает на обочину, резко тормозит, колёса срываются с асфальта и впиваются в гравий. Машина подпрыгивает, и сердце Стайлза пропускает удар. – Вон из машины, – бросает Дин, резко и хрипло, повернувшись к Стайлзу. Стайлз ошеломлённо моргает. – Что? – Вон. Сейчас же, – повторяет Дин глухо, сдержанно, но в его голосе столько ярости, что она кажется почти физической. – Дин! – в унисон восклицают Сэм и Кас с заднего сиденья. – Заткнитесь, оба, – огрызается тот, открывая дверь и хлопая ею так сильно, будто хочет выбить из себя весь накопившийся гнев. Он обходит машину, тяжело дыша, останавливается рядом с дверью Стайлза. – Выходи, – повторяет тише, но с той же непреклонностью в голосе. – Снова решил надрать мне зад? – бормочет Стайлз, выходя и громко хлопая дверью, прекрасно зная, как это раздражает Дина. – Я очень к этому близок, – говорит резко Дин. Он обходит капот, останавливается у багажника и, не глядя на брата, упирается в него рукой. Челюсть сжата, брови сведены – он кипит изнутри. – Долго будешь строить из себя мученика, которого увозят против воли? Стайлз отворачивается, смотрит на пыль, что плывёт вдоль дороги, на кусты, гнущиеся под ветром, и молчит целую вечность, прежде чем упрямо произнести: – Я хочу уехать. – Хватит выносить мне мозг, сопляк! – срывается Дин. – Я не Дерек, терпеть не стану, – он делает шаг ближе. – Не знаю, что ты там вбил в свою тупую башку, но ты можешь остаться в Бейкон Хиллс и тебе не нужно наше одобрение. Никто не держит тебя в клетке, кроме тебя самого. Стайлз резко вскидывает голову, глаза горят слезами и злостью одновременно. – Я не могу. Я должен семье! – Семье? – Дин усмехается. – С чего ты это взял? – С того, – голос Стайлза ломается от боли и гнева, – что Джон вытащил меня из ада, в котором я остался один в четыре года, когда вендиго сожрал моих родителей. Он дал мне дом и дал мне имя. И дал мне вас. Вы с Сэмом растили меня, учили всему, что знаете, я обязан быть с вами! Дин вздыхает, словно от этих слов ему трудно дышать, и тихо, почти устало говорит: – Посмотри на нашу жизнь, – он разводит руками, словно хочет указать на всё сразу – на машину, на дорогу, на их измученные лица, на кровавое прошлое, на сомнительное будущее. – Это ты называешь спасением? – Это лучше, чем быть съеденным, – выплёвывает Стайлз с яростью и отчаянием. – Если бы отец действительно хотел тебя спасти, он отдал бы тебя настоящей семье. У тебя были бы школа, друзья, велосипед, чёрт возьми. Ты вырос бы нормальным, а не охотником. Стайлз молчит, сжимая челюсти, плечи напряжены, и кажется, что ещё немного – и он надломится. Дин смотрит на него с минуту, потом тяжело вздыхает, поворачивается и садится на край багажника. Металл скрипит под ним. Он засовывает руки в передние карманы джинсов, опускает голову, уставившись в пыль под ногами. – Знаешь, – говорит он наконец, спокойно, почти устало. – Если бы у меня был выбор… настоящий, не иллюзия, а реальный шанс что-то изменить... я бы выбрал Каса. Он поднимает голову и смотрит куда-то вдаль, за горизонт. – Нашёл бы какой-нибудь городишко вроде этого. С домом, где течёт крыша, и соседом, который всё время забывает выкинуть мусор. Где тебя узнают по имени в супермаркете, а не по номеру в полицейском рапорте. Я бы, может, даже завёл пса. Или кролика, Касу бы точно понравился кролик, – он фыркает, не то со смехом, не то с жалостью к себе. – Мы жили бы тихо. Насколько это вообще возможно, учитывая, кем он является. Он замолкает. Несколько секунд слышно только, как ветер шевелит гравий на обочине, как потрескивают нагретые боковины машины. Стайлз всё ещё молчит. – Мне понадобилось столько лет, чтобы признать, что Кас мне не просто друг, – говорит Дин, не глядя на Стайлза. Его голос тихий, ровный, без злости, но в каждом слове – тяжесть прожитых лет. – Потому что я всё время думал, что если признаю… если позволю себе что-то чувствовать, всё сломается. Мы не выживем. Он не выживет. Он делает паузу, дышит медленно, глядя в землю. – Я всегда боялся. Всегда. Прятался за делом, за охотой, за отцовскими словами, за нужностью, за обязательством. А ты... ты не боишься. Ты стоишь, весь в щепках, сломанный к чертям, но ты не боишься. И в этом ты лучше меня, Стайлз. Намного, – он поднимает глаза, и в них нет ничего, кроме честности. – Я бы хотел уметь так же, как ты. Хотел бы быть таким же смелым. Чтобы однажды взять Каса за руку и сказать: «Хватит, пошли домой». А не продолжать играть в солдата в войне, которую никто уже не помнит. Стайлз всё ещё молчит, но лицо его меняется. Он слушает. По-настоящему. – Мы с Сэмом – Винчестеры. Мы не выбирали такую жизнь. Она выбрала нас, – Дин снова опускает глаза, сжимает пальцы в кулаках. – Но ты можешь. Ты должен. Стайлз смотрит на него, и внутри всё гремит, рушится, перестраивается заново. Он выдыхает через нос, будто от этого зависит, не заплачет ли он сейчас, и голос выходит хриплым, срывающимся, но предельно ясным: – Я тоже Винчестер. Дин встаёт с багажника и делает шаг ближе, кладя ладонь на его плечо и глядя прямо в глаза. – И всегда будешь. Но пусть хоть один из нас выберет жизнь, а не долги мёртвых. Стайлз делает резкий вдох, как будто только сейчас позволил себе дышать. Слёзы снова подступают к глазам, не громко, не бурей, а тихо, тяжело, как тёплая вода, заполняющая грудную клетку изнутри. Он сжимает губы, глотает воздух, пытается справиться с комом в горле, но всё напрасно – в горле жжёт, в груди давит. Он судорожно кивает. Один раз. Потом второй – быстрее, резче, будто этим движением может сказать больше, чем способен словами. И в следующую секунду Дин притягивает его к себе, крепко, решительно, без лишних пауз, и обнимает так, как умеет только старший брат – тот, кто держал на руках, когда Стайлз кричал от кошмаров, учил, как правильно зашнуровывать ботинки, прикрывал перед отцом, когда он разбил окно, и первым бросался в огонь, чтобы Стайлз не обжёгся. Обнимает так, как обнимают того, кого сам вырастил – не потому что обязан, а потому что по-другому не умеет. Грубая ткань куртки прижимается к щеке Стайлза, и он зарывается в неё лицом, чувствуя, как по подбородку скатываются капли и впитываются в замшу. – Ты можешь приезжать к нам, когда захочешь, – бормочет Дин в его плечо. – Мы же не расстаёмся навсегда. И от этих слов Стайлз дрожит сильнее. Они стоят так ещё некоторое время, пока Стайлз не отстраняется – не резко, а будто медленно разрывает тонкую нить, что держала его на месте. Делает вдох, выпрямляется, и на лице появляется выражение, которое можно принять за спокойствие, если не знать, сколько всего внутри скручено в тугой узел. Сэм и Кас выбираются из машины, не спеша. Сэм подходит первым, не говоря ни слова, просто открывает руки, и Стайлз входит в объятие так, как делал это тысячу раз: словно возвращается туда, где тепло, где всё понятно, где объяснили, как устроен мир, и тихо говорили «я рядом», когда всё рушилось. Сэм прижимает его к себе крепче, чем обычно, дольше, чем принято, и отпускает только тогда, когда чувствует, как плечи у Стайлза перестают дрожать. – Ты справишься, – говорит он, хлопнув его по плечу. Потом Кас. Они молча смотрят друг на друга, и в этом взгляде всё, что не сказано. Сколько раз они спасали друг друга. Сколько раз делали вид, что не замечают, как боль вытекает между пальцев. Кас чуть склоняет голову – по-ангельски, как всегда, – и Стайлз тянется к нему первым. Обнимает быстро, но искренне, чувствуя, как прохладные пальцы касаются его спины. – Счастье – не дар, – говорит Кас мягко. – Оно приходит к тем, кто осмеливается его выбрать. Стайлз впервые за всё утро чуть улыбается. Почти искренне. Потом медленно кивает и отступает. Подходит к багажнику, берёт свою сумку, знакомую до последней молнии. Лямка ложится на плечо, вдох, взгляд на тех, кто остался, и шаг – сначала нерешительный, потом уверенный – через гравий и дорожную пыль, на противоположный край трассы. Он поднимает руку, ловя первую приближающуюся машину. Та останавливается почти сразу – скрип тормозов, облако пыли, открытая дверца, короткий диалог. Стайлз кивает, закидывает сумку в багажник, и, прежде чем сесть, останавливается на секунду, чтобы в последний раз посмотреть на тех, кто стоит у обочины: Сэм с ободряющей улыбкой, Кас с лицом, на котором нет ни тени сомнения, и Дин, скрестивший руки на груди и молча смотрящий прямо на него. Он ловит их взгляды поверх крыши машины и не отводит своего, и тогда Дин делает шаг вперёд и выкрикивает, с привычной бравадой и нежностью, спрятанной между строк: – Обязательно позвони, если этот блохастый посмеет тебя обидеть. Я лично познакомлю его со своим арсеналом серебряных пуль и аконитом! Стайлз улыбается, немного грустно, немного облегчённо, кивает, один раз, медленно, с усилием, а потом садится в остановившуюся машину, и дорога вновь берёт его в свои ладони.

***

Брайан – пожилой мужчина, который за неполный час успел рассказать Стайлзу всю свою жизнь, – высаживает его на главной площади, расположенной возле ратуши и через одну улицу от городской библиотеки. Он стоит с сумкой через плечо, не двигаясь. Вокруг пустынно. День только начинается, город ещё не проснулся по-настоящему: редкие прохожие идут мимо с бумажными стаканами кофе, окна закусочной «Мэлори» отражают рассвет, и только ветер несёт по мостовой обрывки листьев и пыли. Бейкон Хиллс кажется таким же сонным, как он сам. Таким же неуверенным в том, что будет дальше. Стайлз перебрасывает ремень сумки на другое плечо и несколько минут просто думает. Никуда не идёт, не смотрит на часы, не проверяет телефон. Просто дышит, медленно, глубоко, будто надеется, что с каждым вдохом станет хоть чуть-чуть понятнее, что делать дальше. Он не знает, куда ему податься. Не уверен, стоит ли заявляться к Дереку вот так с дороги, с распухшими от слёз и недосыпа глазами, или, может, поехать в дом его родителей, рискуя наткнуться на едкие смешки Питера. Или всё-таки найти гостиницу, хотя бы на одну ночь, пока не соберётся с мыслями. Он опускает взгляд на свои ботинки, покрытые дорожной пылью, с пятном, которое не оттёрлось ещё с той ночи в лесу, когда он связал себя с Неметоном, и в груди вдруг нарастает какое-то тягучее чувство: то ли растерянность, то ли усталость. Будто весь путь был только разогревом перед вот этим моментом – перед пустой площадью, где ни один из маршрутов не кажется правильным. И в этот момент позади плавно тормозит машина. Глухой звук двигателя, щелчок опускаемого стекла. – А я думал, ты уехал с братьями, сынок, – звучит ровный голос, с той особенной теплотой, которая приходит с годами. Стайлз медленно разворачивается. Шериф сидит в машине в своей неизменной форме, с рукой, небрежно лежащей на руле, и прищуром, в котором читается больше, чем в любой лекции – узнавание, осторожная забота, лёгкое недоумение и, может быть, даже облегчение. Стайлз чуть усмехается. – Передумал, – говорит он. Шериф опускает взгляд на его сумку и кивает в сторону соседнего сиденья. – Комната для моего племянника всё ещё свободна. Стайлз чуть наклоняет голову в благодарности, обходит машину, садится на пассажирское сиденье, бережно ставит сумку в ноги, смотрит вперёд, на дорогу, будто так проще собраться с мыслями. Шериф заводит двигатель, и машина плавно трогается с места. За окном продолжается неторопливое утро Бейкон Хиллса: открываются первые двери кафе, кто-то поливает газон, на скамейке у парка старик кормит голубей. Всё дышит привычной, неспешной жизнью. Ноа привозит его к небольшому дому с ухоженным газоном и облупившейся, но крепкой верандой, и пропускает вперёд себя. Внутри пахнет деревом и немного старыми книгами. Свет мягкий, рассеянный: из окна в гостиной льётся утреннее солнце. На стене висит старая винтовка, рядом – фотографии в рамочках: молодой шериф в академии, улыбающаяся женщина на пикнике, рыжий пёс на крыльце. – Кухня прямо по коридору, ванная налево. А пока пойдём, покажу тебе комнату, – говорит шериф, не оборачиваясь. Стайлз следует за ним по узкому проходу и поднимается на второй этаж, прислушиваясь к скрипу половицы и тиканью часов где-то внизу. Шериф открывает одну из дверей и жестом указывает внутрь. Комната небольшая, но светлая: голубые стены, деревянная кровать у окна, плед в клетку, комод, кресло с потёртыми подлокотниками. На подоконнике стоит кактус в глиняном горшке и стопка старых журналов. Всё просто, уютно. – Тут давно не жили, но бельё свежее, а окно откроешь сам, чтобы проветрилось. Если что-то нужно, говори, – говорит шериф, слегка поворачиваясь к нему. – Дом, может, и старый, но стены крепкие. Переживали всякое. Стайлз заходит внутрь, кладёт сумку у кровати и оглядывается, будто примеряя эту жизнь на себя. – Спасибо, – говорит он негромко, но с чувством. Шериф смотрит на него ещё пару секунд, потом кивает и отходит к двери. – Я сварю кофе. И сделаю яичницу, если ты, конечно, привык есть по утрам. Стайлз улыбается, уже почти по-настоящему. – Только если с поджаренными тостами. – Не привык к полумерам, – шериф хмыкает и уходит. Дверь за ним остаётся приоткрытой.

***

Бар полон лишь наполовину – ещё рано, часы только недавно пробили восемь, и основной поток клиентов задерживается где-то в пробках или за семейными ужинами. Свет тусклый, жёлтый, мягко рассеянный лампами в виде рюмок, висящих над стойкой. Музыка едва слышна: что-то из старой школы рока, с потрёпанного радиоприёмника. Воздух пахнет деревом, лимонной полиролью и слабым сигаретным дымом, застрявшим в стенах с прошлых времён. За стойкой всё тот же бармен, с татуировкой в виде ворона на шее и привычкой вытирать стаканы, даже если они уже чистые. Стайлз сидит в конце стойки, на том же месте, где когда-то впервые увидел Дерека. Рука сжимает бутылку пива, но он не пьёт, скорее держится за неё, как за якорь. Его взгляд скользит по полутёмному залу, задерживается на зеркале за баром, и воспоминания заслоняют собой взор. Он помнит, как тогда – в ту первую ночь – Дерек посмотрел на него открыто, жадно, с той ленивой, тягучей уверенностью, от которой подкашиваются колени, как будто уже тогда знал, чем всё закончится, и только ждал, когда Стайлз клюнет на наживку. Помнит, как соль обожгла нижнюю губу и как рука Дерека коснулась его бедра. Как он наклонился, вторгся в личное пространство, не спрашивая разрешения, просто беря своё, и как от этого сбилось дыхание. Ночное освещение, чужая постель, шепот имён, которые наутро казались почти выдумкой. Стайлз моргает, отгоняя воспоминание, делает глоток – освежающий – и не сразу замечает, как дверь открывается, мягко, со скрипом, и воздух слегка дрожит от смены давления: кожаная куртка, напряжённая линия плеч, хмурый лоб. Дерек. Он делает пару шагов, не оглядываясь, Питер входит за ним и что-то нашёптывает ему на ухо. Они проходят вперёд, мимо пары столиков у стены, мимо автоматов с пыльным неоном, где мигают кнопки, и только когда оказываются ближе к барной стойке, рядом с полкой крепкого, Дерек резко замирает. Один вдох – и всё. Его тело напрягается, будто кто-то ударил по тормозам прямо внутри него. Голова слегка поворачивается, взгляд цепляется за край зала. Ноздри едва подрагивают. Он чувствует это раньше, чем осознаёт: знакомый запах, чуть пряный, чуть сладковатый, с ноткой мыла и старого хлопка, с оттенком пыли, кофе и чего-то... своего. Стайлза. Дерек резко вскидывает голову. Питер, идущий чуть сбоку, замечает это, и его губы расплываются в торжественной ухмылке. – Ты как будто призрака увидел, – произносит он с издёвкой. Дерек не отвечает. Он просто смотрит и стоит как вкопанный. Стайлз чувствует это так, как чувствуют приближение грозы: не разумом – кожей. В груди что-то стягивается, пальцы неосознанно сжимают бутылку. Он не шевелится, когда их глаза встречаются, и время будто сбивается с ритма – один лишний удар сердца, один неровный вдох. Дерек смотрит на него так, будто всё вокруг перестало существовать. Словно он не верит. Словно снова боится поверить. Стайлз знает этот взгляд. Помнит, как он менялся: от ленивого и пьяно-тёплого до голодного, яростного, почти молитвенного, в ту первую ночь. Помнит, как Дерек смотрел на него прошлой ночью, будто заглядывал прямо внутрь, и под этим взглядом что-то внутри Стайлза дало трещину: тёплую, тянущую, из тех, что не болят сразу, но не заживают никогда. И сейчас этот взгляд почти такой же, только боли было больше. Больше осторожности. Больше света, который вот-вот погаснет, если дунуть слишком резко. Питер наклоняется ближе, хмыкает едва слышно, как будто сдерживает смех, и толкает Дерека в плечо. – Ну что ты, как заколдованный. Он же живой, – говорит достаточно громко, чтобы Стайлз услышал. – И сидит прямо перед тобой. Давай, подойди. Не отпугнёшь. Дерек продолжает смотреть. Стайлз может разглядеть, как его глаза медленно, тяжело, переходят от удивления к чему-то похожему на решимость. Дерек двигается не сразу, будто каждое движение даётся с усилием, как если бы он шёл сквозь воду, густую, сопротивляющуюся. Но всё же идёт. И Питер следует за ним, как тень, с тем самым нахальным, самодовольным выражением лица, которое вполне может оказаться его базовым выражением лица. Когда они подходят ближе, Питер опирается на стойку и, глядя на Дерека, говорит с особым удовольствием: – Стайлз из города, полного людей, выбрал именно меня, чтобы попросить об одолжении, – Дерек бросает на него тяжёлый взгляд. – Привезти тебя сюда, – поясняет Питер. – Как думаешь, это уже начало нашей дружбы? Стайлз поднимает брови, откидывается чуть назад, а потом качает головой, усмехаясь. – Я не знал, как связаться с Дереком, – говорит он. – Попросил номер у шерифа. Он дал твой, – смотрит на Питера, а потом бросает осторожный взгляд на Дерека. Дерек сверлит дядю убийственным взглядом, который мог бы спалить весь город, и рычит сквозь зубы: – Исчезни. Питер ухмыляется ещё более гаденько, хлопает Дерека по плечу с тем усилием, от которого у него вздрагивают лопатки. – Хорошо, не стану мешать. Хотя я был бы не против понаблюдать за вами из дальнего угла... – Дерек рычит теперь по-настоящему, и Питер поднимает ладони, капитулируя. – Понял, ухожу. Развлекайтесь, лапули! И с этими словами он исчезает так же быстро, как появился, оставляя их вдвоём посреди полутёмного бара, между стен, пропитанных дымом и памятью. Тишина между ними сразу кажется слишком плотной и неуютной. Стайлз чуть наклоняет голову, делает глоток, просто чтобы чем-то занять руки. Дерек стоит, не двигаясь, ссутулив плечи, будто не знает, куда себя деть. Свет из лампы над стойкой рисует на его лице мягкие тени, вырезает скулы и бросает золотистый блик на висок. Стайлз не выдерживает первым. Сухо хмыкает, не глядя прямо. – Удивительно, что Питер так просто свалил. – Иногда и он занимается благотворительностью, – отвечает Дерек, голос чуть ниже обычного, хриплый, усталый. Они снова замолкают. Потом Дерек делает вдох, как будто ныряет, и спрашивает: – Зачем ты вернулся? Стайлз на секунду замирает, его пальцы крутят бутылку на месте. – Ты так и не сказал, – произносит он и поднимает взгляд на Дерека, – почему у оборотней разного цвета глаза. На лице Дерека что-то меняется – не резко, не громко, а как дрожь в воздухе перед дождём. Он смотрит на него чуть дольше, чем надо, а потом уголок губ поднимается в почти-улыбке. Почти. – Серьёзно? – спрашивает он, и в голосе нет злости, только удивление и что-то мягкое, странно живое. Стайлз еле сдерживает счастливую улыбку, облизывает губы и пожимает плечами. – Меня это правда беспокоит, – говорит он с шутливой серьёзностью и указывает указательным пальцем на мешки под глазами. – Я даже спать по ночам стал хуже! Дерек хмыкает, отодвигает соседний стул и взмахом руки просит бармена дать ему то же, что и у Стайлза. – Красный у альф, жёлтый у бет и омег, – он срывает крышку с бутылки и, сделав глоток, смотрит прямо Стайлзу в глаза. – Голубой у бет и омег, что забрали невинную жизнь. Он делает ещё один глоток. Стайлз наблюдает за его движением: за тем, как двигаются пальцы, как дёргается кадык, как чуть приподнимаются плечи, когда он отставляет бутылку, как его рука задерживается на горлышке. Взгляд всё ещё направлен на Стайлза – пристальный, выжидающий, и в нём есть что-то осторожное, будто Дерек даёт ему время, чтобы отшатнуться, чтобы спросить кого, чтобы отвернуться, если нужно. В этом взгляде – ожидание боли. Ожидание того, что Стайлз посмотрит на него иначе. Стайлз не отворачивается, не спрашивает, только на долю секунды сжимает губы, будто в горле что-то кольнуло, но затем медленно кивает, спокойно, с тем самым принятием, которое не нуждается в словах. Его пальцы снова обнимают бутылку чуть сильнее, но взгляд не отводится. – Значит, голубой, – только и говорит он.