Vestal

Я просидел с Мэттом до самого конца его смены, он больше не отвлекался от своей работы, только иногда делился случайным мыслями, которые счёл достойным обсуждения, или я делал какие-то мимолётно пришедшие в голову замечания по поводу наших посиделок, и затем мы снова погружались в блаженную тишину. Сложив десять пасьянсов подряд, да, это было единственным, в чём я действительно хорош, я пошёл выбросить мусор и размять косточки. После этого мы отсидели до половины одиннадцатого, и Мэтт отправил меня на улицу, чтобы быть в помещении одному, когда охранник придёт к нему на смену. Я закурил и сошёл с лестницы, ведущей к главному входу, чтобы не мешать спешащим с багажом и без людям. Мэтт вышел на третьей сигарете, а меня уже слегка трясло от холода. Даже толстовка не спасала, хотя пора бы уже весне потеплеть. – Курильщик, – сказал Мэтт и обнял меня сзади за плечи, и от горячего дыхания на шее поднялся рой мурашек. Мы простояли так, пока я курил, а после потёр глаза усталым жестом, натянул на себя и обтянул края не сильно тёплой светлой толстовки. И как он никогда не мёрзнет? – Подбросить тебя до дома, прелесть? – подмигнул Мэтт. Я широко улыбнулся в ответ, стараясь не обращать на ноющее в районе сердца чувство никакого внимания. – А есть на чём? – Обижаешь, – Мэтт поднял указательный палец вверх, жестом призвал подождать, а сам скрылся за левым углом. Буквально через минуту он выкатил велосипед. – Запрыгивай, зажжём это болото, – Мэтт нацепил очки на нос и показал козу. Я не мог удержаться от смеха. В кого меня превратили его кривляния? Кажется, в самую беззаботную версию меня. Кто бы мог подумать, что я на такое способен? Я залез на багажник. Под верхним креплением лежала газета, так что я без труда и с комфортом уместил на нём свой тощий зад. Мэтт при первой же возможности свернул с шумной и беспокойной Оксфорд-стрит. Меня опасно повело в сторону на повороте, и он строго сказал: – Держись за меня, я не кусаюсь. – Ну да, конечно, – фыркнул я, осторожно обхватив его за пояс руками. За пять минут мы доехали до моста, спустились по горке в переулке Святого Валентина с такой скоростью, что мои волосы окончательно растрепались, и я просто прижался торсом к его спине, положил на плечо голову и смотрел, как пробегают мимо дома и деревья. Под моими руками мышцы его пресса напрягались, и я прикусил губу. Нашёл когда пускать слюни, называется. Я спустил ноги с оси, чтобы ощутить, как продувает прохладный ветерок, и это немного остудило меня, после той волны, что прошлась по телу, когда я крепче сцепил руки в замок на его животе, в опасной близости к паху. Ноги замёрзли, и я поставил их на спицу оси. Мы переехали через ещё один мост, сопровождаемые вездесущим зелёным автобусом. – Что ты хочешь завтра на ужин, – спросил я погромче, когда мы снова свернули на тихую улочку. – А что ты думаешь приготовить? – обернулся на пару секунд Мэтт, затем снова сосредоточился на дороге. – Хммм, – задумчиво промычал я, прежде чем ответить: – Спагетти. – Sì, va bene, – тихо рассмеялся Мэтт, а я нахмурился, не двигаясь и не поднимая голову. – На оскорбление не похоже. А соус? – Томатный, можешь не изощряться. Я слабо кивнул. Стоило мне только расслабиться, как нас подбросило на какой-то кочке, и я инстинктивно вцепился в Мэтта. – Полегче, – дёрнулся он, но тон не был недовольным. Это меня не успокоило. Озабоченный, я был таким неловким. Я быстро устроил руки повыше и прошептал: – Извини. – Здесь налево? – спросил Мэтт. Мы уже заехали на парковку, которая находилась перед моим домом. – Можно завернуть с той стороны, – я показал направление рукой, он кивнул и вырулил прямо к моему подъезду. Соскочив, я обтянул толстовку, чувствуя, какая она тёплая спереди. – Спасибо, что подбросил. – Обращайся, если захочешь прокатиться, – дёрнул бровями Мэтт. Этот демон на велосипеде снова заставил меня рассмеяться. Однако все моё веселье испарилось, стоило мне войти в квартиру. Я решил завтра пораньше встать и прибраться. Волнение пронзало мои мысли, надоедало, заставляло пальцы трястись и настроение стремительно падать. Я сварил себе какао, потому что от кофе я бы бодрствовал до самого утра, схватил сигареты и отправился на балкон. Там-то меня и настигли, как обычно, мысли, которые я всеми силами отгонял от себя. Сегодня важный день. Я мог бы написать так в своём дневнике с единорогом на первой странице, если бы он у меня был. Медленно наступала ночь. Наушники и айфон из кармана, тлеющий кончик сигареты. Хотелось запомнить этот момент во всех его мелочах, вместе с голосом в наушниках. Oh, darling, you’re a million ways to be cruel Меня практически не волновало то, что будет после, подумаю потом. Как Скарлетт, перенесу все переживания на следующий день, когда будет проще столкнуться с фактами. Но, в отличие от неё, не забыть, а сосредоточиться на том, что уже произошло. Больше всего на свете хотелось в этот момент гарантии, что я не останусь наедине с собой. И мне не казалась больше такой уж нереальной мысль, что он не уйдёт, просто оставив меня позади. Шумно выдохнув дым, я насладился тем, как спокойно вокруг, и как в противовес смешиваются противоречивые чувства во мне. Всё будет хорошо, он всегда добр ко мне. Чем больше я убеждал себя в том, что он не нужен мне, и я ему тоже не нужен, тем шире становилась странная улыбка на моём лице. Пора насытиться вечерним салатом, чтобы не дай бог не пришлось молиться за своё пищеварение. Напряжение в плечах не отпускало, и я просто отложил все мысли в дальний ящик, подхватил стопку чистого постельного белья с полки и вышел с балкона. Наскоро проглотив свой ночной салат и приняв душ, я сразу же отправился в постель. Айфон остался на тумбочке, чтобы не отвлекал. Нужно ли упоминать, что мозг прервал все попытки заснуть пораньше. Провалявшись несколько часов с тяжёлой головой, я выпил пару успокоительных. Конечности отяжелели, я с трудом мог поднять руку, тело расслабилось сильно, но сердце не переставало громко биться. Измученный, расстроенный, я вырубился в половину пятого утра, когда у горизонта уже было невозможно светло. Еле выбравшись из постели к четырём дня, я отправился с ноутбуком в ванную. Проверил айфон – ни одного сообщения, звонка и даже оповещения по почте. Даёт мне время подготовиться? Не должно быть удивительным в моей ситуации то, что я буду думать только об этом весь день. Пока я натирал до красноты плечи, краем уха слушая какую-то новую группу, то немного успокоился, к собственному удивлению. Ероша перед зеркалом парой десятков минут позже волосы, я подпевал, не попадая в мелодию, какую-то песню Ok Go. Никаких подозрительных точек и покраснений на лице не было, ровно как и мешков под глазами, что не могло не радовать. Я пошёл в ванную и хотя я знал, что переусердствовать вредно, я всё равно провёл следующие полчаса бегая от душа к туалету и обратно. Конечно, моя псевдо-анорексичная задница и так была чистой, но реальность никогда не мешала паранойе сожрать остатки здравого ума. Я с трудом натянул на себя старые шорты, ноутбук оставил включённым. Рандом воистину выдавал знакомые и любимые песни, так что мне оставалось только включить погромче и начать деловито расхаживать по квартире, занимаясь всем и ничем одновременно. В такие дни, когда должно было случиться что-то важное для меня, я превращался в зануду, планировал всё, чтобы хоть где-то чувствовать спасительную стабильность. Поменял постельное белье, написал Мэтту, что жду его в семь в полной готовности (ух), перекусил, покурил, подмёл зачем-то в гостиной и ровно в шесть рухнул на диван. Тесто для спагетти уже стояло у меня в холодильнике, дело было за соусом, в который я решил добавить базилик, и десертом. Я сновал от плиты к столу, поставил кастрюлю на огонь, а вафли в духовку. Волнение подкралось почти что незаметно. Без десяти семь меня резко опустило на землю, потому что я все ещё был с не уложенными волосами и в одних лишь шортах. Простые, слегка потёртые серые джинсы, любимая майка… выряжаться никакого толку. С волосами пришлось повозиться, и когда раздался звонок в дверь, я едва не выронил из рук фен, выругавшись. Сбегал на кухню, выключил все, что ещё было включено, достал дуршлаг и, споткнувшись непонятно обо что, добрался до двери. Музыка все ещё доносилась с кухни, времени выключить не нашлось, в общем, день был обычным, я всё проспал и делал в последний момент. Мэтт в белом джемпере, который я уже когда-то видел, улыбался так, что я не мог не ответить тем же, глядя в его глаза, которые буквально сияли. – Впустишь? Я открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут же захлопнул его и с неловким жестом отступил в сторону. Он поставил велик у стены. – Ты сменил средство передвижения? – Вообще-то… – он подождал, пока я закрою дверь и обернусь. – Это вместо цветов. Я уставился в ответ, наверное, мои брови покинули пределы вселенной. – О, ты… правда? А домой на чём? – Пройдусь. Ты же не собираешься выставлять меня в полночь, – сказал он и усмехнулся краешком губ. – Конечно нет, – я уставился на собственные босые ноги, ёрзающие по ковру. – Тем более. Я хотел бы остаться. Он имел в виду… После?.. Он притянул меня к себе за пояс. Я даже забыл поблагодарить. Ну, как обычно. Я уже даже бросил пытаться убедить людей, что я не урод. – Спасибо, – шепнул я. – За велик… Мои холодные руки, казалось, похолодели ещё сильнее, когда он провёл пальцами по моей щеке. Заиграло что-то очень хорошее с кухни. Странно, но поцелуй не продлился долго, как это чаще всего случалось, к моему удивлению Мэтт просто прижал меня к себе, как следует смял мои губы своими на пару секунд, прежде чем отстраниться и скинуть ботинки. И, о чудо, сердце перестало колотиться так сильно. Это был всё тот же Мэтт, который вчера подвёз меня домой, который понимающе смотрел, когда я мялся в темноте комнаты, протягивая бумажный пакет со сладким, который смотрел на меня так, будто я был действительно привлекательным. Он протянул мне бутылку пепси. – Ты же не любишь колу, – он дёрнул бровями. Я сразу же зашагал на кухню, оставил бутылку на тумбочке и сделал музыку тише. Пока я раскладывал спагетти по тарелкам, Мэтт не отводил от меня глаз, кажется, ни на секунду, и кто бы знал, как это меня смущало. Соус вышел на редкость вкусным, рандом выдал ещё одну из моих любимых песен, и Мэтт поднялся со стула. – Песня для медляка. Проглотив десяток ироничных замечаний, я рассмеялся. – Я не умею танцевать… – по крайней мере, одна его рука уже обвилась вокруг меня, и нельзя было сказать, что я сильно сопротивлялся простому объятью, так что пришлось повернуться к нему лицом. – Я тоже, – он закинул мои руки себе на плечи, и я просто склонился ближе. – Волнуешься, – констатировал он. Да, доктор, что пропишете? – Не могу не, понимаешь, – я едва дышал в надёжно обнимающих руках. – Всё будет здорово. Уже было, – я мог почувствовать, как он обнажает неровный верхний ряд передних зубов в улыбке, пока я уткнулся в его шею. Последний припев песни затих, мы стояли в тишине пару секунд до начала следующей, и я осторожно, хоть и нехотя, отстранился. – Хипстер, – поддразнил Мэтт и щёлкнул меня по носу. – The Who это целое поколение музыки. Я кивнул, даже не попытался ответить на шутливое оскорбление. Так и прошёл ужин. Изредка мы перекидывались парой слов, и Мэтт, наконец, сдался. Не стал вытягивать меня на разговор, зато ограничился взглядами, даже более многозначительными, чем прежде. – Нужно ли говорить, что я всегда впечатлён твоим кулинарным мастерством? – добив свою порцию, Мэтт несильно взмахнул вилкой. – Это пиздец как вкусно. – Может, всё-таки кофе? – я выбрался из-за стола и собрал тарелки. – Почему бы и нет. Мы переместились на пол перед диваном в гостиной, поставив ноутбук на низкий столик. Долго думать над тем, что посмотреть, не пришлось, и я просто поспешил сесть рядом, а после и полулечь на удобного Мэтта. Я сжал в руках кружку обжигающего латте и не особенно наблюдал за происходящим на экране. Он, видимо, смотрел внимательно, в отличие от меня. Посмотришь тут, когда твои бока и спину так поглаживают пальцами. Сейчас, после вкусного ужина и приятной тишины, иногда нарушаемой разговором, я как никогда сильно хотел этого. Внезапные воспоминания замелькали в моей голове, и я понял, сколь многое изменилось за эти короткие две недели. Как в самом начале я принимал в штыки любые банальные проявления внимания к себе, как всё время ёжился и воспринимал любой шаг навстречу враждебно. И вот они мы, сидим в обнимку на полу, пустые кружки в стороне, ужин и пару серий позади, и он не собирается предпринимать ничего, пока я не подам сигнал к действию. Такой бережный большую часть времени, что мы проводим вместе. Как бы сильно я ни хотел поддеть его, чтоб не зазнавался. Мне действительно становилось жарче. Я собрал всю свою смелость в кулак и перекинул ноги через колени Мэтта. Он будто только этого и ждал. Тут же переключил внимание на меня, и не удивительно, что как только я, требовательно и будто нуждаясь больше всего в этом, впился в его губы, он без промедления ответил мне. Неловко стукнувшись зубами, мы улыбнулись и поспешили принять более удобную позу. Я любил сидеть у него на коленях, чувствовать оглаживающие и скользящие по спине все ниже тёплые ладони, вдавливать свои бедра в его, целовать и позволять целовать себя. Жаркая волна возбуждения сбивала дыхание, вырывала воздух из груди. Примерно в тот же момент до нас донёсся звук взрыва и «упс!», мы резко остановились. Время перестало существовать для нас, и мы самозабвенно вершили свои жалкие судьбы, пока Доктор, Эми и Рори спасали Вселенную. Я рассмеялся, но Мэтт прижал меня к себе в очередной раз и начал жадно целовать, ощутимо сжав пальцами мою задницу. Очередной мини-монолог Одиннадцатого отвлёк меня, и я ойкнул: – Ну, не при Докторе же, – заставляя Мэтта улыбнуться. – Не вопрос, – он повалил меня на ковёр. Крышка ноутбука немилосердно хлопнула, а сам девайс ещё некоторое время издавал какие-то звуки, пока мы продолжали увлечённо целоваться на полу. Хочу. Готов. Мы дошли до спальни, не выпуская друг друга из рук ни на мгновение, и к сгустку желания во мне примешалась паника. Я резко прервал поцелуй и бросил: – Я сейчас, – а потом скрылся за дверью ванной комнаты. Я уставился на себя в зеркало. На меня смотрел другой Доминик Ховард, с горящими щеками и бездонным желанием большего в глазах. Я сделал глубокий вдох. Сейчас всё случится. Поехали. Когда я выскользнул из-за приоткрытой двери, Мэтт сидел в одних лишь штанах на краю моей постели. Он не отводил от меня взгляда, и я снова глубоко вдохнул, медленно преодолел три шага до него, и он тут же схватил меня за руки. И вот я уже снова целовал яркие губы. Он ответил на мой поцелуй так же, как я начал его, и расстегнул пуговицу моих джинс, скользнул под ткань ладонями и заскользил по бёдрам руками, чтобы избавиться от ненужного предмета одежды. Я прервал поцелуй, стянул с себя майку и отбросил её к чёрту в сторону. Я не надевал нижнего белья. Мой дом, мои правила. Мэтт дерзко улыбнулся, оглядел меня снова. Он положил мою ладонь на свой пах, и я убедился, насколько я возбуждаю его. Теперь я не стеснялся своего обнажённого вида, позволяя его взгляду путешествовать по моему телу сколько угодно. Я себе всё ещё не нравился, но ему можно было всё. И меня. Меня, везде. Всегда. Мэтт тоже поднялся, нетерпеливо дёрнул ремень. От звяканья пряжки я вздрогнул. Я мог абсолютно точно сказать, что всё идёт своим чередом, когда он опрокинул меня на кровать, оттеснил ближе к спинке и заскользил губами по моим ключицам. Он не заставлял меня смотреть, но я не мог оторвать глаз. Мэтт был красив в тусклом свете ночника. Он скользнул левой рукой по одеялу к моей правой, обхватил мою холодную ладонь своими тёплыми, сухими и отчего-то шершавыми пальцами. Правой он помогал себе, всё глубже с каждым разом вбирал меня. Мэтт почти лежал грудью на постели, склонился достаточно низко ко мне, чтобы я мог видеть его красивую спину, напряжённые плечи, часть татуировки, которую, казалось, я не видел уже очень давно, переводить взгляд на слегка заострённые черты лица и прикрытые глаза. Я устыдился громкого стона, который он вырвал из меня, довольно мыча вокруг моей горячей длины и пропуская в горло, но я не мог удержать звуков, рвущихся наружу, что, вероятно, ему нравилось. Наконец, он выпустил мой член изо рта, высвободил другую свою руку из почти что судорожной хватки моих пальцев, обхватил меня за пояс и притянул ближе к себе. Я не знал, что делать, куда деть руки, но, по всей видимости, Мэтт наслаждался этой возможностью сделать всё самому. Когда он приподнял и раздвинул мои ноги, я всё же устыдился и почувствовал себя беззащитным и открытым для него, хотя в моем случае покраснеть сильнее, вероятно, было уже невозможно. И вопреки всему хотел бы я суметь удержать протяжные вскрики, когда он скользнул языком ниже, между ягодиц. Член стоял так, что было больно. Но Мэтт был не просто мужчиной, именно в этот момент он был моим мужчиной, моим первым. Продолжая стонать и принимать ласку, я ёрзал на постели, не в силах побороть жгучее возбуждение, дразнящее и заставляющее подрагивать ноги. Я вскрикнул, приподняв бедра навстречу влажному языку, и Мэтт дал мне передышку. Он отстранился и поцеловал в правую коленку. Наконец-то он приступит к самому главному. Меня затрясло. Предположение моё было ой каким ошибочным, так как он снова прильнул ниже и вернулся к своему прежнему занятию. Моё терпение ограничилось парой минут подобных мучений, и я не выдержал. – Мэтт! – Что, Доминик? – едва ли не урчал Мэтт, размазывая собственную слюну указательным пальцем прям там. – Больше, – хныкнул я, вцепившись пальцами в одеяло. – Как скажешь, принцесса, – сказал он на одном выдохе. О боже. Пальцы. Я выгнулся, дрожа. В этот раз мы пойдём до конца. Я готов был потерпеть. Он не спеша достал пальцы, смазал их и скользнул обратно, сразу двумя. Я дёрнулся, зажмурившись от дискомфорта. Мэттью навалился сверху, ласково скользил губами по моему лицу, другой рукой схватил мою. Я запустил левую в его волосы, изощрённо запутывал их ещё больше, пока в меня скользил третий палец. Уже, казалось, целую вечность он делает это. Правда теперь я знал, благодаря ему, насколько сильно могу расслабиться. Я понимал теперь разницу. Я знал, чего он хочет добиться. Но это не мешало мне хотеть большего уже сейчас. Я заёрзал и требовательно застонал. Натяжение было так приятно. Ещё. Ещё! – Ещё нет, – фыркнул Мэтт. Он продолжил усыпать мою шею поцелуями и цеплять зубами кожу. – Почему? – что он делает со мной, я не могу и два слова связать. Заставляет задыхаться, когда проезжается пальцами совсем близко. Он вдруг немного развёл пальцы в стороны, и не смог. Я был такой тугой вокруг него. – Видишь? Ты почувствуешь, когда будешь готов. – Может, мне нравится... – Маленький мазохист, – Мэтт поцеловал меня в нос. – В другой раз. Сучий Мэтт Беллами. А ещё это значит, что будет другой раз. Я заулыбался, как идиот. Спустя тысячу двести тридцать пять лет мучений и уговоров, трёх пальцев внутри, невероятно мокро скользящих по смазке в моё тело, стало явно недостаточно. – Тебе нравится, когда я умоляю, – дошло до меня, и я застонал. – Какой ты гадкий. Мэтт был занят тем, что жадными глазами смотрел на свою же руку, как пальцы входят глубоко в меня, и облизывался, надавливал вверх. Так близко. Я уже не стеснялся, и кстати, было куда легче, когда можно было вопить во всю глотку. Членораздельных предложений от меня ждать и вовсе не стоило, потому я вскинул бедра и простонал, как-то совсем жалобно на сей раз. – Сильнее, ещё, – и мой мир перевернулся с ног на голову в тот момент, когда он стал прицельно массировать простату, а осознание того, что он во мне, пусть пока не совсем той частью, которую мне хотелось почувствовать больше всего, заставляло меня ёрзать и впиваться пальцами в одеяло. Я пытался сдерживаться, но он все чаще и чаще повторял движения. Терпеть вообще сил не оставалось. – Ну же, Доминик, – Мэтт, наконец, очнулся от своей тантры. Он склонился, чтобы поцеловать безвольного, сдавшегося меня. Я мог чувствовать, как готов принять больше, как тело уже не пытается сжать разом все мышцы в протесте. Оставалось только расслабить голову. Яйца начинали ныть, напряжение приятно отдавалось покалывающей волной в живот. – Не молчи, – он продолжил насиловать мои губы, а мои глаза уже начали слезиться от невыносимого желания быть вколоченным в эту долбанную кровать. Гадкий, гадкий Беллами. – Трахни меня, – вскрикнул я, – прямо сейчас. Ну блять! Мне уже было всё равно, закончится это сейчас или потом, сколько дней я буду валяться в обнимку с бутылкой, и какими ещё методами буду заставлять себя страдать. – Возьми меня, – я раскинул ноги, как первоклассная шлюха. – Видишь, – я невольно насаживался на его пальцы, желая почувствовать больше. Желания было два: чтобы он прекратил совсем, или дал мне больше. И он решил в пользу последнего. Не прошло и года. – Нравится, когда ты такой злой. Такой жадный. Я широко распахнутыми глазами изучал потолок, едва понимая, кто я, и глотал воздух ртом, но не видел ничего, только скользнул рукой между ног, удивляясь тому, как там горячо и мокро, как от малейшего касания мышцы уже не сжимаются так резво. – Нравится, и когда просишь, и когда требуешь, – продолжил бездыханный Мэтт, – дерзкая неженка. Как же ты меня возбуждаешь. Я нашёл в себе силы приподняться на локтях и пронаблюдать, как Мэтт смазывает себя, жадно путешествуя глазами по моему телу, будто видит меня впервые. Обнажённые, готовые, мы льнули ближе друг к другу, он вдруг выдернул из-под себя часть одеяла и обхватил горячими ладонями мои бёдра. По моему телу прошлась дрожь, когда он опустил меня обратно, теперь ему удобно было подхватить меня под колени и проехаться стояком между моих ягодиц. Я обвил его ногами, высоко, чтобы он мог навалиться на меня и горячо дышать мне прямо в ухо. – Готов? – он глянул мне в глаза, я не удержался и оставил смущённый поцелуй на его покрасневших губах. Растягивает. Он медленно наваливался на меня. Так было проще входить. Тук-тук. Укол непонятного чувства под ребра заставил распахнуть глаза и жадно ловить наполненный пламенным желанием взгляд. Но это был не испуг. Доверие. Я попытался сосредоточиться на собственных ощущениях, запомнить их, насколько это было возможно в такой ситуации. Какой твёрдый. Горячий. Как много. Я не хотел привыкать к этому чувству. Это великолепное, возбуждающее ощущение. «Маленький мазохист» был доволен. Хотя было не больно. Только тянуло немного в стороны. Зато приятно было везде вокруг и всюду. Он был только наполовину во мне, а я уже понимал, что лучше этого ощущения ничего быть не может. Но он бы, наверное, не сказал так по моему лицу. Я прекрасно знал, что это такое, ещё до того, как во мне кто-либо побывал. Я знал, мне понравится, что меня ебут. Только почему-то очень долго от этого отпирался. Теперь сопротивляться реальности было бы уже слишком глупо. Оказывается, мне всегда хотелось быть как следует трахнутым. Как иронично, что я признал это так поздно. Не верил, что кто-то на это способен. Рот раскрылся сам собой, а глаза закатывались от наслаждения. – Хорошо? Я кивнул и слабо простонал. – Потому что я собираюсь заставить тебя кричать от удовольствия, – с последними словами Мэтт сильным толчком вошёл так глубоко, как смог. Напряжение заставляло сжимать простыни в отчаянной попытке совладать с собой, и я жадно следил за мимикой Мэтта, который выглядел до безумия взъерошенным и возбуждённым. – Такой большой, – выдохнул я, откидывая голову в беспомощном жесте. – Обжигающий. Ты меня заводишь. Я готов был вечность лежать под ним и чувствовать это. Как его член вздрагивает во мне. Боже... С ума сойти. Какой же он охуенный... – Я начну двигаться, это может быть больнее, – мне казалось, что лучше в своей жизни я не почувствую себя. Никогда. – Всё будет прекрасно, – выдохнул я, наверное, впервые за всю свою осознанную жизнь. Я уже не чувствовал разницы между внутренним и внешним миром. И так сильно я в своей жизни ещё не ошибался. Повторная революция моих чувств свершилась тогда, когда он, переплетая наши пальцы, устроил руки по обе стороны моей головы, вышел из меня, и тут же снова заполнил собой, до конца. Я не узнал собственный голос, протяжным стоном обозначивший себя против моей воли. Я мог видеть, как на лице Мэтта борются две эмоции: беспокойство и желание, и последняя, кажется, выигрывала. – Помни, если тебе что-то не нравится – скажи мне немедленно. Даже если бы мне было больно, я бы не попросил его остановиться. Стало жарко, внутри ещё горячее, чем снаружи, и с каждым разом Мэтт раскачивался всё быстрее, с каждым движением мне хотелось извиваться на скомканной массе из одеяла и простыней, и его пальцы такие тёплые по сравнению с моими. Отрывками мысли влетали в мою голову, кружились, гонимые родным ветром беспокойства, и вылетали с таким же успехом. Я впервые почувствовал себя завершённым, будто именно его мне и не хватало все это время. В попытке быть ближе я приподнялся, чтобы поцеловать эти приоткрытые красные губы, блестящий испариной лоб или изогнутый нос, но без сил упал обратно, принимая его гладкие, долгие, сильные толчки. – Блять, поцелуй же меня, – на выдохе, когда он сжал мои пальцы крепче. Мы съехали ниже, ему пришлось податься вперёд и согнуть меня почти пополам, чтобы уверенно, не жадно, но крепко поцеловать меня, так целомудренно, с нежностью прихватывать мои губы своими. Он ускорился. Мэтт не стонал, но его глаза были плотно закрыты, а я смотрел на его приоткрытый от удовольствия рот и не видел этого, утопая в ощущениях, только потому понимая, что ему так же хорошо, как и мне, что его член стал как будто ещё тверже и длиннее, чем раньше. Хотя это не казалось возможным. Я отчётливо ощущал, как сильно у него стоит, и я мог попросить его быть грубее со мной, но неспешная ласка, мощь его толчков и уверенность так нравились мне, что я отдался чувствам. Как-нибудь потом. Мои пальцы всё ещё дрожали в его руках. Когда он держал меня и не позволял двигаться, из моего тела вырывались демоны, и мне хотелось кричать от блаженства. Я метался в его руках, а он держал меня, не давал сбежать, он хотел меня, он был меня сильнее и собранные, он за всё был в ответе, и только тогда я мог расслабиться и кричать от блаженства. Мыслей о том, что он может не быть моим, даже не возникало в моей голове. Он поднял голову и, открыв глаза, так откровенно нежно посмотрел на меня, что от одного этого я снова простонал из желания быть ближе. Смотреть на него было как изучать себя самого в зеркале, его присутствие в моей жизни было столь же естественным, как мой длинный нос с горбинкой. Так просто обязано было быть. Мы были созданы, чтобы быть друг у друга. Это было спокойное, ничем не замутнённое чувство принадлежности. Это место в моей жизни принадлежало ему, и хотя я не думал, я уже знал это. Это доверие не могло родиться иначе. Я доверял так сильно, что отдался полностью, ни одной глупой мысли о том, как я мог напортачить, ничего не было. – Ещё, пожалуйста, – шепнул я, не в силах больше смотреть. Мои щёки горели, и я откинул голову назад в приглашении. Он тут же принялся зацеловывать мой кадык и неровно пульсирующую венку, выступившую на шее от напряжения. – Ты чудо, – резкий толчок. Моё тело превратилось в комок оголённых проводов, всё искрилось, обжигало нервы реакцией на прикосновения. – Мэтт, Мэттью, – всхлипнув, я почувствовал, как он пытается высвободить свои руки. Теперь уже я его держал и не позволял сбежать. – Я здесь, детка, я никуда не денусь, – он провёл по моей щеке пальцами. Блять, за что я такой эмоциональный? – Тише, а теперь получай удовольствие, – шёпотом. Пару сантиметров и он почти вышел из меня. Я сглотнул жалкий комок в горле и послушно положил ноги ему на плечи, как мы уже делали это единожды. Плавным движением он вернулся туда, где, казалось, был создан быть – во мне. Руки чуть выше моих плеч, он стал входить под слегка большим углом, и, кажется, всё рассчитал, потому что второй раз я вскинулся весь и почти закричал, когда Мэттью проехался членом по тому самому бугорку. Больше в его движениях не было пауз. Я не знал, куда девать руки, но думать об этом и вовсе не приходилось. Он резко и ритмично начал вколачиваться в моё тело, и оно позволяло ему это с особой радостью. Правая рука осталась на месте, а левая начала бродить по моему телу, от ключиц до рёбер, сжимая пальцами соски, лаская верх живота, надавливая чуть ниже пупка. Всё это я наблюдал будто со стороны, а потом он снова задевал то место, что заставляло дрожать ноги, и скручивало тело в особой, яркой вспышке. Я не смущаясь, громко стонал, мне было уже не до стеснения, когда как Мэтт вдруг замычал. – Трахай меня туда, блять, да, – я замотал головой, и он возобновил сильные толчки. Я решил всё-таки не лежать без дела, а коснуться его, но не успел. В этот же момент он коснулся меня. Крепко сжав мой член в руке, он задвигался ещё быстрее. Резкое, пьянящее и скручивающее все внутренности в клубок удовольствие стало смешиваться и отчасти затмеваться другим. Я резко распахнул глаза и схватил Мэтта за руку. – Не надо, – жалобно попросил. Мэттью был чудо, какой чуткий. Тут же прекратил ласкать меня, упёрся руками поудобнее в кровать, чтобы толкаться так сильно и быстро, как я хотел. Мне казалось таким неправильным то, что облегчение возбуждения затмевает то удовольствие, ради которого я пошёл на это. Я не хотел, чтобы он трогал мой член, даже пускай он и стоял колом. Не впервой. Сколько раз за первые двадцать лет жизни просыпаешься с этим дерьмом. Мэтт предпринял ещё одну попытку коснуться моего члена, но я грубо оттолкнул его руку, схватил за плечи и впился в его губы. Влажная, горячая кожа сводила меня с ума вдвойне, мои ноги едва ли не ложились на мои же плечи, мне хотелось, чтобы он был ещё ближе, ещё глубже, ещё сильнее… Я закричал, всем телом прижимаясь к нему, он весь во мне, каждый его сантиметр. Мои ладони все ещё оставались прохладными, увлажнились от напряжения, и поистине оргазмическим для меня было дотрагиваться до его будто пылающей кожи, пока мы слепо ласкали друг друга, не смея оторваться от губ другого. Зрение пропало совсем после нескольких радужных вспышек перед глазами, я ничего не видел перед собой, зато слышал. Крича, добавляя к шлепкам, сжимая до болезненного рыка его волосы, в следующую секунду я распахнул рот, шумно втянул необходимый воздух и заорал. – Кончай! – и меня снова заткнули влажным поцелуем. Слух пропал следом, и я уже не прекращал вздрагивать всем телом, сводящее судорогой наслаждение пробивалось волнами. Он толкался аритмично и быстро. Почти не выходил из меня. Вот я и узнал, каково это, быть полным, быть растянутым и трахнутым. Он содрогался во мне. Это было так приятно. – Кончай, да, пожалуйста, да... Мэтт, ещё... Я… – невнятный поток отрывистых фраз я снова прервал криком, после наполнил лёгкие воздухом. Я и не заметил, что царапаю его спину, оставляю, наверное, красные полоски, когда он глубоко и грубо толкнулся в последний раз и замер, потрясённо выдохнув мне в ключицу. Он распластался на мне, тяжело дыша, а я чувствовал, как тянет невыносимое желание кончить. О нет, только не боль долгого воздержания. Не было ничего хуже боли в яйцах. Мэтт осторожно вышел из меня, исчез отовсюду и сразу, и мне будто влепили пощёчину. Воздух охладил кожу, с виска скатилась к линии волос капелька пота. Меня трясло. Я тут же потянулся рукой между ног, казалось нереальным, что он, горячий и твёрдый, совсем недавно был там. Он осторожно убрал мою руку, раздвинул мои ноги шире, ласково скользнул по бёдрам руками. Завязанный презерватив валялся на полу справа от кровати, и я выдохнул. Не верится даже, что это только что здесь произошло. Он склонился и без особых церемоний взял меня в рот. Я отдался ему, охваченный благоговением. Он почти что полностью лёг на кровать, на его спине, прямо по татуировке, красные полосы от моих пальцев. Перевозбуждённый, я вскрикнул и кончил, а он одной рукой накрыл мои пальцы, а другой собирал остатки спермы и слизывал с особым, тягучим наслаждением, написанным на его лице. Вообще-то, это невкусно, подумалось мне. Вот и всё. Он шепнул «отдохни», и я как по команде погрузился в сон, едва закрыв глаза. А когда проснулся, то уставился в потолок. Было страшно смотреть куда-то ещё. Но рядом со мной без задних ног спал Мэтт, тихо посапывая носом в подушку. Руки тряслись, сердце колотилось. Я соскользнул с постели, глянув на время. Четыре утра. Обычно именно в такой час я выкуриваю сигарету перед сном. Прекрасно. Поджав губы, я попытался тихо достать из валяющейся за тумбочкой сумки сигареты. Чтобы не искушаться, взял одну. Мэтт заёрзал и вздохнул, ещё больше зарылся носом в подушку. Я понял, что переоценил собственные возможности, когда ступил на холодные доски пола босиком. Дверь закрывать не стал, чтобы не шуметь. В голове совершенное ничего, ногам как-то холодно. Да и никогда не подумал бы, что выйду покурить голым. Небо светлело, ветра практически не было, поэтому можно было слышать, как с тихим скрипом на кончике сигареты погибает тонкая бумажная оболочка. Только шум движения машин вдалеке. Странная, притупленная боль появлялась, когда я пытался сжать мышцы ног или ягодиц. Что же будет через пару часов. И правда, что будет дальше? Я выкинул сигарету, закрыл окно балкона, а потом и дверь за собой. Мэтт лишь придвинулся ближе, когда я скользнул в постель. Он обвил своими ногами мои, шипя: – Дурачок, – обжигая дыханием и собой. Я погрузился в сон, едва согревшись. Конец первой части.