Vestal

Мэтт уже стал искать работу, даже ходил на собеседования, но всё время возвращался домой так, будто просто выходил прогуляться в магазин, а на мои ненавязчивые расспросы лишь качал головой, отмахиваясь. Я знал, что расспрашивать у него не стоит, он никогда ничего от меня не скрывал и определённо не стал бы начинать сейчас, поэтому мне оставалось лишь терпеливо ждать, пока он, наконец, решит посвятить меня в свои мысли. По вечерам мне особенно сильно казалось, что он отвечает молчанием на какое-то некорректное действие с моей стороны, но я был исключительно обычен, просто-таки до скучного. Он не стал бы так поступать со мной. Он был слишком добрым для такого. Моя логика тут пройти не могла, ломала себе ноги и шею. Из этого я мог заключить только то, что чем-то все-таки он не хотел со мной делиться прямо сейчас, и мне оставалось лишь надеяться, что причина этого чего-то не исходит от меня и во мне самом не заключается. Ведь взгляды, которые все чаще кидал на меня Мэтт, оставались теми же. Что ж, это была проверка моей веры в себя. Долгожданный понедельник, и вот я валяюсь в постели, вставать никуда не надо, а Мэтт всё так же сопит в подушку в излюбленной позе на животе. Мы всегда засыпали в обнимку, хотя мне и было жарко, но он обнимал меня со спины, спуская лёгкое одеяло до моей поясницы, поэтому теперь почти всё время приоткрытое окно компенсировало жар его тела. Просыпаясь же, я находил его едва ли не на другом конце постели, а себя раскинутым в позе морской звезды, на спине или на животе. Чаще всего последнее, я любил, просыпаясь, это чувствовать ладонью кожу его спины, с первых же секунд осознавая, что сейчас необходимо встать, чтобы не разбудить его. В этот раз я проснулся сам, с наслаждением перекатываясь на спину совсем рядом с Мэттом, чтобы чувствовать его тепло, но все же не касаться. Я поёрзал на смявшихся простынях – Мэтт чаще всего был слишком активным даже во сне – и понял, что не смогу спокойно лежать и слушать музыку в наушниках, как и планировалось. Парадоксально жаждал действий в свой выходной, великолепная логика. Несмотря на вполне разумные доводы разума в пользу валяния рядом с тёплым Мэттом, меня переполняло энергией. Я как можно тише выпутал наушники из общего месива проводов, что лежали на тумбочке, и сам осторожно выбрался из кокона аки бабочка, снова натягивая первую вещь, которую Мэтт как всегда кинул на спинку кровати. Вещью оказалась свободная футболка с дыркой на животе, кажется, Мэттью надевал её, когда я впервые ночевал у него. Ещё раз оглянувшись и улыбнувшись на удивительно мирно сопящего любимого мужчину, я выдернул зарядное из розетки и высвободил один из айфонов. Уже на кухне, расположив свои средства коммуникаций по удобству, я подошёл к холодильнику и улыбнулся ещё шире, завидев жёлтый стикер рядом с магнитом, стилизованным под немецкую марку. На ней едва понятно, этим его почерком с какими-то необычными и коряво очаровательными завитушками, был написан новый пароль от вай-фая. Приписка внизу «Любимому задроту» помешала мне выбросить стикер, так что я просто перелепил его повыше, тихо посмеиваясь. По занятости мы оба были теми ещё задротами. Мэтт сидел в своём Eclipse почти что сутками, прерывался только чтобы недовольно смотреть на меня, когда я становился совсем уж измученным правкой прямо у него на глазах. Я задумчиво почесал затылок, подмечая, что волосы сегодня было бы в самый раз помыть, и открыл дверцу холодильника, сразу же морща нос от знакомого кислого запаха. Пока меня не было дома, Мэтт не особенно увлекался варением кофе и всевозможными вариациями этого действа, а мне некогда было заниматься изысками. Поэтому больше, чем половина тетрапака молока просто подкисла. Молоко мне было жалко. Просто именно это молоко, несмотря на среднюю жирность, взбивалось лучше всего, что идеально подходило для эспрессо-макиато и латте. Именно по этой причине, если в ближайшем магазинчике на углу не было этого молока, я не ленился и шёл за три остановки до Борроу, чтобы купить там именно это молоко. Недолго думая, я решил, что оладушки-маффины на завтрак будут восприняты Мэттом более чем хорошо, поэтому сразу же достал пару яиц и откопал разрыхлитель в ближайшем выдвижном ящике. То, с какой лёгкостью я ориентировался на кухне Мэтта, как на своей собственной, навело меня на подсчёты времени, в течение которого мы уже практически живём вместе. Не досчитав дня до двух недель, я удивился, пытаясь представить, сколько пыли будет в моей собственной квартире. Это был отдельный вопрос, который необходимо было вынести на обсуждение с Мэттом. Но как с ним обсуждать настолько важный сдвиг в наших непонятных, но таких удовлетворительных отношениях, когда он сам кажется вовсе не удовлетворённым положением вещей? Я стал взбивать венчиком белки яиц отдельно от желтков, подловив себя на мысли, что так и не включил никакого саундтрека. Быстро вымыв руки, я исправил это упущение, рандом снова выбивал какой-то инди-рок, и мне было приятнее замешивать тесто, просеивая муку через ситечко, чтобы структура теста получилась более воздушной, и попадать в ритм песни своими движениями. Я всё-таки нахватался у Мэтта стремления делать несколько дел одновременно. Рядом с вымытой и хорошенько просушенной полотенцем сковородой медленно вскипал мой кофе, в итоге левой рукой я размешивал тесто, а правой поворачивал турку, чтобы подольше покипятить эспрессо, ведь чем дольше молотые зерна выдерживают температуру, тем крепче выходит напиток в конечном итоге. Вскоре маффинам стало не хватать только черничного джема, и тарелка рядом была уже занята приличной стопкой толстых оладушек, которые больше походили на блинчики, честно признаться, но Мэтт бы всё равно не заметил разницы. Свободной от лопатки рукой я держал чашку с кофе, и чуть не подавился, когда вдруг в моё плечо уткнулись носом. – Привет, – его голос из-за спины казался тихим, но простое слово прозвучало так интимно, что мне пришлось закусить губу. Спустя некоторое время, в течение которого молчание повисло между нашими телами, разделёнными считанными дюймами, он прочистил горло. – Пароль использовал? – Нет ещё, – я вздохнул. – Хочу отдохнуть от всего этого. – Да-да, через пять минут будешь виснуть в твиттере, – усмехнулся Мэтт, елозя носом по моему плечу. – Любая моя одежда смотрится на тебе хорошо. Даже рваная майка. Я, кажется, покраснел, списывая это на жар плиты, но не вполне осознанно подался назад, позволяя обхватить себя за пояс руками. Не прошло и минуты, как я оказался в оцепенении, млея от того, как он покрывает мою шею горящими поцелуями. Запах палёного заставил меня спуститься на грешную землю в очередной раз, и я дёрнулся, как пойманная в клетку птица, не иначе, как можно быстрее переворачивая блин-оладью. – Из-за тебя я забыл подлить масла, – я поджал губы. – Он подгорел, видишь? – Хочешь, я его съем? – Мэтт склонил голову набок, чтобы посмотреть мне в лицо. Я хотел было возразить, потому что своё неудавшееся я всегда ел сам, но теперь что-то не позволило мне возразить. – Ешь. Джем в верхней полке, я переставил. Мэтт нехотя отстранился от меня, выудил тарелку с полки и терпеливо ожидал, пока я положу на неё зарумянившуюся чуть больше, чем необходимо, оладью, чтобы покрыть её невероятным количеством джема. Мэтт любил всё сдобное в мире за меня. Я сам не мог больше трёх конфет в день съесть, но если Мэттью покупал пачку шоколадного лакомства с тёртым фундуком – его любимые конфеты, – то его было не остановить, пока он не съест все до последней. Сам я знал это по тому, с какой частотой и какие именно фантики мне приходилось подбирать у дивана в гостиной. – Смотри, похож на человечка с фиолетовыми волосами, – хихикнул Мэтт. Я закатил глаза. – Ты видишь, Дом? – Нет, не вижу. – Ну, вот он, – Мэттью обвёл кончиком чайной ложки очертания «лица», и я тоже усмехнулся. – Теперь вижу. Я снова засмотрелся, в этот раз не пережарил, конечно, но подрумянил снова до крайности. Коричнево-золотистая корочка была красивой, по форме напоминала мне дельфина. – О, дельфин, – пробормотал Мэтт с набитым ртом, заглядывая мне через плечо. – Да, я тоже вижу, – теперь я специально искал сходство аппетитной корочки с каким-либо предметом, снова поддаваясь настроению своей половины. – А цыплёнка? – Я бы сказал, маленькая синица. – Смотря как посмотреть, – заключили мы одновременно, и я осторожно уложил очередную оладью на тарелку, снова подливая теста на три новые. Теперь тишина между нами была неощутимой. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, что Мэтт снова взломал мой пароль. Я менял его уже наверняка больше десяти раз, но он все равно каким-то образом то ли угадывал его, то ли хакерил. Это был его способ позаботиться обо мне. Он говорил, что раз он мог справиться с моим паролем, то смог бы и любой другой человек. Что ж, он был прав. – Yahoo! обещает солнечную погоду. Ты веришь? – мужчина за моей спиной усмехнулся, судя по звукам водя ложкой по стенкам баночки с джемом. – Делаем ставки? – я улыбнулся через плечо. Любой был бы в сомнениях, увидев серые тучи на сегодняшнем утреннем небе над Лондоном, но к обеду вполне мог пойти дождь, или вообще распогодиться, а вечером подкатила бы гроза, которую я до чёртиков боюсь. А может и наоборот. Может, весь день будет такой, затянутый облаками, как нематериальным одеялом. Можно было только гадать. – Ставлю на грозу вечером, – будто прочитал мои мысли Мэтт. – А я на «шесть-градусов-выше-нуля-ибица-где-мои-пляжные-шорты», – пошутил я, заставляя Мэтта рассмеяться в очередной раз, отчего он потом минут пять икал, потому как наверняка проглотил оладью сухим комком. Когда я, наконец, уселся за стол, предварительно поставив большую тарелку из моего любимого сервиза, который я нашёл во вскрытой не более чем один раз подарочной упаковке, то решил оставить всю грязную кухонную утварь на потом. С удовольствием отмерил себе ровно три ложки джема на три оладьи и погрузился целиком в тёплую кухню, её молчание после шипения масла на сковородке и вскипающего в турке кофе, прерываемое только довольным чавканьем Мэтта, которому тайком улыбался, осторожно разрезая свою еду ножом. Я давно перестал обращать внимание на то, как Мэтт торопливо ест; он делает всё на свете торопливо. Мелкие детали, которые я подмечал в нём, внешние и внутренние, такие, как форма скул или слега сведённые к переносице брови, или манера есть руками все, что можно, становились мне сразу же будто родными. Я в очередной раз попытался предположить, о чём он молчит, надо признать, не особо преуспев в этом. Поэтому рука сама вскоре потянулась за айфоном, я привстал и ещё раз глянул на стикер, прогнувшись для удобства вперёд. Мэтт красноречиво глянул на мои ключицы, затем снова погружаясь в процесс поглощения десятка блиноподобных оладий, которые на самом деле оказались вкусными. Последние обновлённые твиты были за седьмое июня, и я усмехнулся собственной отстранённости ото всех своих прежних привычек. По какой-то неопределённой причине эта мысль в добавок ко всему кололась в подреберье волнением, но оно скоро забылось, когда я получил свежую дозу информации из своей ленты. Джулиан был тут как тут, обвиняя меня улыбкой со своего юзер пика в том, что давно не справлялся о его делах. Стоило мне твитнуть нечто вопросительное о том, как Мэтт живёт с таким аппетитом, Джу сразу же среагировал более чем оперативно, спрашивая, где я и как поживаю, всего парой слов: «Ты живой?». Я усмехнулся, отпивая от своего остывшего латте добрую половину, печатая большим пальцем левой руки, что вроде да, и что я желал бы поподробнее рассказать ему о том, как именно. В конечном счёте, когда Джулиан доложил, что сегодня у них уборочный день, и что Джейн оставила его наедине со всей этой необходимой, но такой кропотливой работой, уехав к родителям, я сразу же согласился подъехать в кофейню и помочь, только потом закусывая губу и поднимая взгляд на Мэтта. Он, в свою очередь, наблюдал за мной все то время, что я копался в ленте, и вопросительно вздёрнул бровь. – Джулиан попросил помочь с уборкой, поеду к нему, – мой неуверенный тон вполне сошёл за вопрос. – Ты у меня разрешение спрашиваешь? – усмехнулся Мэттью. Мне эта усмешка как-то не очень понравилась, она не была злой или обиженной, просто иронии в ней было куда больше, чем положено для обычного ответа вопросом на вопрос. – Да, спрашиваю. – Я думал, ты у меня в «рабстве» только в пределах моей кровати, – Мэтт хитро ухмыльнулся. – Иди. Он поднялся со стула, прихватил с собой грязные тарелки и кружку. Я так и не уловил причину резкой смены настроения, но, опять же, докапываться до него не стоило; как я уже успел испытать на себе, его это только раздражало. Если у Мэттью и были конкретные возражения, он всегда говорил сразу, в отличие от меня. Ему обычно было плевать, кто что подумает о его словах, потому что они были его правдой. Однако он стремился не показывать собственной слабости, и это усложняло любую ситуацию, касающуюся его чувств в десять раз. Чувства тоже были его правдой, но с ними было сложнее. Я огорчился. Конечно, не показал этого, но очень даже сильно огорчился, когда пришёл к подобному выводу. Я постарался не воспринимать это как недоверие мне. Я тут был скорее всего ни при чем. Я ведь ни разу его не оттолкнул и не ранил, когда он был «слаб». Что бы это в его понимании ни значило. Собираясь и приводя себя в порядок, я размышлял о том, что, возможно, спустя некоторое (не)долгое время таким проблемам в наших отношениях не останется места, что мы научимся слушать друг друга куда лучше, знать, что делать, чтобы не запускать ситуацию. Я снова преувеличивал, но Мэтт своей едва заметной издевкой, что для меня была слоном на роликах, буквально выставил меня из дома, и оставил свободу выбора идти куда угодно, хоть на Ямайку, пешком и вплавь. Это совсем противоречило тому небезразличию, что он обычно высказывал всему, что касалось моего благополучия. Я натягивал футболку с логотипом любимой группы, наверх накинул рубашку Мэтта и оставил её распахнутой, когда услышал звук струящейся из крана воды и излишне громкого стука тарелок. Я нашёл его на кухне, с пятнами на футболке, мокрого и с виду не очень довольного таким положением вещей. Он повернулся ко мне, выжидающе уставившись прямо в глаза, от этого мне было не легче перешагнуть своё душевное напряжение, но я все же проявил некоторое упорство, осторожно обвил его за шею и привлёк к себе для поцелуя. Ответ был довольно вялым, но Мэтт отложил полотенце, которым предварительно хорошенько вытер руки, и устроил их у меня на бёдрах, не прижимая к себе, чтобы не испачкать. Я зажмурился, оставляя ещё один тягучий поцелуй на его губах, которые больше не были неудовлетворённо сжаты, а лишь двигались с моими. Приоткрыв один глаз, я вздрогнул от того, как Мэтт чуть приоткрыл глаза, ласково глядя на меня. – Купить тебе что-нибудь вкусное? – мой голос подскочил на последнем слове от волнения, и я осторожно запустил пальцы в его тёмные волосы, играя с прядями. – Ещё джема. – Не скучай, – мне оставалось лишь мягко улыбнуться и пожалеть о невозможности прижаться покрепче к мокрому, теперь чуть менее недовольному Мэтту, и медленно отстраниться и пойти по своим делам уже. Я прихватил ноутбук, переложил в сумку для него сигареты, на их почётное место в боковом кармане, запихал кое-как зарядку для айфона. Я не мог сказать однозначно, что сегодня же все наладится, но уже планировал, как буду наслаждаться вечерними поцелуями перед походом в душ. В этом я был уверен с вероятностью в двести процентов и мечтал об этом с улыбкой на лице всю дорогу в кофейню. *** Джулиан встретил меня в потёртой рубашке с огромным белым полотенцем через плечо. Из динамиков естественно громче, чем обычно, доносились Electric Six. Джулиан подхватил меня за пояс и кружил, пока я истошно орал, чтобы он опустил меня немедленно на ноги. Это подняло настроение. Я наконец оказался на твёрдой поверхности, фальшиво подпел. You must obey the dance commander You must obey the dance commander Он рассмеялся, ероша свои отросшие волосы, увлекая меня за локоть к стойке, чтобы подрыгаться у неё, танцуя. Устав дурачиться, Джулиан уселся на барный стул и ущипнул меня за бок. – Ты такой… – Мм? – было моим единственным ответом на его замешательство; я уже успел уцепить один подмятый макарон с бумажной тарелочки и вкусить его божественный крем. – Да, угощайся «браковкой». Такой солидный с этой стрижкой, – он широко улыбнулся, подмигнув. – Ой, прекрати издеваться, – протянул я, прожевав. – Ну да, соответствие должности и все такое. И как там? – Где? – пробормотал я, оценивающе оглядывая набор сладостей, оставшихся на тарелке и, наконец, выбрал себе розовый макарон. – Ну, рассказывай уже, – Джу протянул мне влажную мочалку. – На тебе тумбочки изнутри и снаружи. – Эксплуататор, – я закатил глаза. – Ты сам пришёл, – усмехнулся Джулиан. – Так что? – Да прекрасно. Чувствую себя… – Я замялся, чтобы подобрать слово, но нужное просто не шло на ум. Так что я наплевал на все, перед кем мне здесь держать лицо? – Да просто прекрасно себя чувствую. – Добро пожаловать назад. Знаешь как я охренел, испугался даже. Ни одного мата за целую минуту пребывания здесь. Я смял салфетку и кинул ей в него, вызывая новый приступ смеха ни о чем. – Я серьёзно. На мне теперь ответственность и все такое. Чувствую себя не то чтобы на своём месте, просто важным и нужным. Джулиан смахнул несуществующую слезу. – Как быстро растут дети. – Ты нарываешься, – я безудержно заулыбался, наконец-то берясь за мочалку и подходя к выделенным мне пустым тумбочкам. – Душно тут, открыл бы окно что ли. – Тебя ждал. Я-то привык. Хитро глянув на меня, когда следующей песней заиграл кавер на Radio Ga Ga, этот засранец пошёл повиноваться моей полу просьбе, пока я стал натирать выпачканные в чем-то белом полки тумбочки, присев на корточки. – А как там поживает Принц Очаровательный? – Нормально, – на автомате ответил я. – Да попизди мне тут. С кем-нибудь другим я бы уже возмутился до глубины души, но это был Джулиан, которому я рассказывал всё, что бы он ни попросил. И хотя советов он не давал, я был всё же рад, что ему на это не плевать. Я вздохнул, прежде чем начать обличать свою мысль в неточные в любом случае слова, поэтому положился на первые, что пришли на ум. – Что-то он замалчивает. Можно поинтересоваться, с чего ты решил спросить? – В прошлый раз ты из-за него сопли на кулак наматывал, потом из-за него же пил виски как воду. Я же не идиот. – Прости, – я извинился, сам не понимая, за что именно. – Есть предположения о причине «замалчивания»? – сочувственно спросил Джу. – Да вообще никаких в принципе, – ответил я, чувствуя, как прямо на глазах у друга на моем лице отражается вся жалость по поводу подобной ситуации, но удержать в себе эмоцию не мог. – Я спрашивал, в чем дело. Он не хочет говорить. Уж он бы сказал, если бы было что! – Верю, верю. – Джулиан почесал затылок. – Поставь мой телефон на зарядку. Пожалуйста, – я поднялся, разгибая уже начинающие ныть колени, чтобы обмакнуть мочалку в тазик с водой, в которую наверняка была добавлена сода. – Ну а что ты сам думаешь? – спросил Джу откуда-то из-за моей спины. Я пожал плечами. – Нихрена я не думаю. Он может быть таким непробиваемым. Мы живём вместе уже вот скоро третью неделю. И… – И когда это началось? Я замер, пока высчитывал дни, и обозвал себя не самым нежным словом. Снова строил предположения не из насущных фактов, а из воздуха, когда как Джулиан сразу же задал такой простой и в то же время логичный вопрос. – Да вот как он дома сидит. Эти скучающие его взгляды. – Не знает, чем заняться? – Но я тут причём? – Но ты тут на новой работе, как бы, – Джулиан ставил стаканы в ряд по мере их высушивания, по какой-то ему одному понятной системе. – И? – я почувствовал себя идиотом, все никак не понимая, к чему он клонит. – Ну, Джейн часто ревновала меня к работе, пока я не убедил её в том, что она мне нужна даже тут. Вот и дурит теперь мозги не только дома, но и на работе. Мне вспомнилось, как Мэтт вдруг облегчённо вздыхал или оправлялся на глазах, как только ему удавалось завлечь меня в разговор, заставить неотрывно слушать и смотреть на него и только. Такое случалось всегда, за исключением случаев, в которых я сидел, поглощённый в выправку материала, даже дома. Закинув на него ноги, односложно отвечал на все вопросы. Обращался сам, только если нужно было мнение со стороны. Не замечал большей части тех взглядов, в которых Мэттью не совсем отдавал себе отчёт. Меня пробрала дрожь, захотелось тут же вернуться домой и объясниться с ним. – Думаешь, он тоже?.. – я все никак не мог вырваться из охватившего меня оцепенения. – Ты сильно не расстраивайся, пока не вычистим хотя бы половину, я тебя никуда не отпущу, – попытался пошутить Джу, но тут же поглядел на меня с пониманием. Извинился одним только взглядом и изломом бровей. – В прошлый раз вы гладко помирились. – Если можно так сказать… – все ещё не в силах отряхнуться от своих мыслей, я принялся натирать нижнюю полку в тумбочке. – Тем не менее, факт остаётся фактом. В любом случае, вернейший способ, на мой взгляд – спровоцировать его на разговор. – Но Джу, – я вздохнул, – он же не отходчивый, не такой, что попсихую-и-успокоюсь. – Если что, – Джулиан закатал рукав выше, напряг мускулы. – Ой, спрячь желе обратно, – улыбнулся я. – Козёл. – Спасибо, – фыркнул я, постепенно вливаясь в работу снова. – Всегда честен с теми, кто этого просит, – съязвил он. – Да я не об этом, – я махнул свободной рукой. – Из «спасибо» латте не сваришь. – Я могу очень постараться, – я улыбнулся как псих. Мы рассмеялись одновременно. You can clean your kitchen baby Make it look good every time Снова занявшись каждый своей работой, в любой момент готовые подколоть друг друга, мы усмехнулись и пересеклись взглядами. Песня отражала суть всего происходящего, а заодно и наше настроение. You can use a little Mr. Clean Or Formula 409 И я прекрасно понимал в эти моменты, почему мне так нужен был Джулиан. Он всегда принимал меня как есть, даже если у него не было решения проблем. Я, возможно, не был не самым большим задротом в этой стране, раз Джу меня понимал. Я тоже имел право радоваться настоящим человеческим отношениям и грустить из-за них в том числе. Тем временем Electric Six продолжали подыгрывать нашей работе и одновременно с этим задавать ей темп. You can clean your kitchen baby You can clean your kitchen baby *** Около шести часов проведя в душном, несмотря на все открытые окна, помещении, мы были рады выбраться, наконец, в магазин. Джулиану нужно было что-то определённое из списка покупок, который ему оставила Джейн, а мне была необходима компания и джем для Мэттью. Разобравшись более менее с продуктами, мы старались вести себя прилично, пока стояли в очереди, слушали новую группу, что я включил для Джу, который был не в курсе. Я снова без излишнего напряжения предложил тему для разговора, но Джулиан меня не услышал. Он уставился на экран своего телефона, вопросительно изогнув брови. – Тут твой принц ко мне добавляется. – Добавляй, – фыркнул я. – Не думал я, что ему настолько нечего делать. Я закатил глаза, продолжая покачивать в такт песне головой. – Но не в том дело. – А в чем тогда? – я улыбнулся. – Ты вообще в курсе? – Джу повернул ко мне экраном чудо-технику, чтобы я мог прочитать оповещение на его yahoo!mail. Оповещение о дне рождении. А я уже начинал думать, что разучился ронять челюсть. – Сегодня точно девятое? – напрягся я. – Конечно. Я думал, что разучился фейспалмить до боли в голове. – Я б тебе простил. – Не смешно! Еба-аать, приехали, – протянул я. – Ты реально не знал? – при всем сочувствии, Джулиан с трудом давил в себе смех. – Он даже не заикался! – Остынь. – И кто теперь виноват?! – Доминик! – он цыкнул на меня, подхватывая за локоть и ведя ближе к чек-ауту. – Не психуй. На самом деле я бушевал. Не в состоянии отыскать ту самую причину, зародыш бури в моей душе, я просто пылал изнутри, плевав на все. Я давно не выходил из себя, но мне казалось подобное уж совсем наплевательским. Я ненавидел, когда мне активно мешали делать человеку приятно. Я готов был оторвать ему голову. То есть как в кровати, так мы любим, чтобы нас превозносили. А как в реальной жизни, так и слабо. Нет, так быть не должно было. Я думал, ты у меня в «рабстве» только в пределах моей кровати, сказал он. Идиот. Я передразнил его в своей голове. Какой он был глупый. И кто сказал этому идиоту, что он не мог иметь всё сразу? – Извини, Джу, я не могу больше, – я смотал наушники кое-как, засовывая по привычке в задний карман джинс. – Спасибо тебе за день. – А джем? – спросил мне вслед Джулиан, но я лишь обернулся через плечо и пообещал позвонить ему после. Я знал, что он будет волноваться. Неужели Мэтт думал, что мне будет плевать? Я что, экстрасенс, чтобы угадывать, когда у него особенно памятные даты смертей хомячков или ещё чего-нибудь? Хотя я мог бы спросить у Флоренс. Я просто не думал об этом. Профиль Мэтта на yahoo! был скрыт, но дата рождения была необходима для регистрации, это я знал точно. Поэтому оповещение рассылается почтам, с которыми общаешься в агенте. Это могло значить только то, что он удалил письмо из моего аккаунта. Нам срочно нужно было обсудить границы дозволенного. Я был не против, чтобы мной помыкали, но это было уже слишком. Я даже не знал, что злит меня больше. Я не успел ничего приготовить, ни подарок, ни даже просто вкусный ужин, тем более так удачно совпал именно с этим днём мой выходной. Просто мне было не понять, почему он не намекнул мне ни разу, что у него скоро день рождения. Он как будто не хотел, чтобы я о нём заботился. Как будто только он должен был обо мне заботиться. Он даже не дал мне шанса. Я был в ярости. Действительно, мы сколько угодно могли играть в пределах его кровати, но всё остальное подлежало обсуждению. Не мог же он забыть, правда? Ты не забываешь тот день, когда тебе исполняется двадцать девять. Как же я негодовал. Чуть ли не бежал к дому. Поздоровался с консьержкой, которая спросила у меня, из какой я квартиры, – та, новая – задержала меня, и моё напряжение за это время возросло даже больше. Я наскоро извинился и взлетел по лестнице вверх, не в силах ожидать лифт, придерживая рукой сумку с ноутбуком. Однако стоило мне только повернуть ключ в замке, вся моя решительность и раздражение куда-то испарились, как вода. Растворились в атмосфере знакомой прихожей, где мне виднелась тёмная макушка, принадлежащая тому, кто сейчас валялся на диване в гостиной с ноутбуком. Я уже не знал, что делать. Прямо сейчас, я вообще не представлял себе этого разговора. Достал телефон, чтобы глянуть время. Часы показывали половину восьмого вечера. Я закусил губу, скинул обувь, впервые за долгие годы не волнуясь насчёт того, как именно она будет стоять. Весь мир сейчас сузился до моих эмоций, заключённых внутри, как в закупоренный сосуд, который с особой, жестокой настойчивостью взбалтывали. Я был такой умный, когда осуждал его. Сам-то боялся без его указки лишний шаг ступить. Как будто наши отношения в спальне переносились на повседневные. А если и переносились, то насколько? И устраивало ли это всех? Осторожно ступая, я прошёл в гостиную, опустил сумку с ноутбуком у дивана и отправился прямиком в ванную. Двадцатиминутная пытка разной температуры струями не принесла ничего, кроме добавочной тупой боли в остающейся пустой голове. Мэтт лишь проводил меня взглядом. И слова не сказал. Выйдя из душа, я наскоро натянул штаны, даже не стал искать чистую майку, и пошёл обратно в гостиную, как был. Я остановился в двух шагах от его скрещённых ног, уперев руки в бока, ожидая, пока Его Важность и Занятость обратит на меня внимание. – Что? – спросил Мэтт, даже не отрываясь от экрана, чтобы посмотреть на меня. – Что?! – вскипел я. – Ты мне скажи! – Зная твою нелюбовь к тавтологии, я не решусь повторять вопрос. – Ты можешь хоть посмотреть на меня? – я удивился тому, как изменился мой голос. Стал на тон ниже и требовательнее. Раньше я не чувствовал в себе настолько сильный, сносящий голову коктейль из эмоций. Впервые я действительно злился на него. – Я ещё не закончил. – Мне что с этим делать прикажешь? – я начал терять самообладание. – По сценарию ты должен понятливо кивать головой, как я это делал всю неделю, и удалиться в дебри собственного разума. – Ты можешь сколько угодно быть давящим, невыносимым эгоистом и всё такое. Мне нравится. Но в почте моей зачем хозяйничать-то? Тебе своей мало? Мэтт поднял на меня тяжёлый взгляд. Я сглотнул, вздрогнув. Меня не покидало ощущение, что вот-вот я перегну черту и скажу что-то, что непозволительно сильно его заденет. Он, однако же, сразу сообразил, о чём я. – Я не люблю суматохи. Этот день как какой-то определённый праздник для меня потерял всякое значение. – А ты не подумал, что для меня он может иметь значение? Что мне не всё равно? Что я предпочёл бы просто провести целый день с тобой?! Если бы ты только слово сказал! Одно единственное слово! – Доминик. – Ты ведь всегда так озабочен тем, что хочу я! А ты не подумал, что я хотел бы позаботиться о тебе, а ты сделал всё, чтобы отобрать у меня это?! Меня снова пробрала дрожь, но я уже не смог бы остановиться, при всём своём желании. Кончики пальцев покалывало от волнения. Я продолжил. – Все, что ты ни скажешь, каждое ёбаное слово, для меня целый мир. Я ловлю малейшие перемены твоего настроения, твои случайные мысли и долго доходящие до меня доводы, которые я стараюсь понять, но в силу своего природного идиотизма порой всё-таки не могу, – я запнулся, заметив, как Мэтт, никуда не спеша, подогнул ноги, бесцеремонно захлопнул ноутбук и отложил его в сторону. – Неужели тебе мало этого? – Я не поэтому… – А почему? – я сжал губы. – Мне больно, что ты принимаешь меня за безделушку. Что ты воспользовался моим доверием, когда я так сильно тебе доверяю. Я многое не могу понять в тебе. Но я стараюсь. Спасибо за ответное понимание. И за помощь. Ведь понимать тебя, когда ты молчишь, это так просто! – Ты не… – Премного благодарен! – по мере того, как Мэтт поднялся и стал приближаться ко мне, казалось, что он уже готов меня ударить. Его шаги были размеренными, весомыми. Я был эгоистом, был злым в этот конкретный момент, был разочарованным и несчастным, и это застилало мне глаза хуже любого утреннего тумана. На непонятный отрезок времени между нами воцарилось напряжённое молчание. Наверное, он убить был меня готов в этот конкретный момент. И я чувствовал из-за этого прилив дикого восторга, глядя в его холодные голубые глаза, которые ловили взгляд моих. Мы были вместе уже достаточно долго, чтобы я знал, как выглядит тщательно скрываемая злость в его глазах. Я не знал, что было в моём взгляде, но понять мог точно одно: я навсегда, с того самого момента, усвоил, зарубил себе на длинном носу, выжег в памяти, что ему не плевать, что я о нём думаю. Что он хочет, чтобы я думал о нём только то, что он на самом деле пытается мне донести. Только то, что по нашему обоюдному, неосязаемому решению является единственно верным. Он хотел напасть на меня. А я провоцировал его. Это всегда было частью нашей игры. Как же тяжело было не сбежать в очередную игру, когда больше всего на свете нам нужно было сесть и поговорить, без притворства, без ролей. Как есть. Я восторгался эмоциями, такими же сильными, как и он сам, и понимал, что больше, чем он, меня не будет любить никто. И ненавидеть тоже, если дойдёт и до подобного. Он был настоящим, он был железно спокойным снаружи, но в его глазах сверкала холодная, властная злость на то, что я не позволяю ему объясниться. Вместо того, чтобы превратить всё в злой и страстный секс, как Мэтт делал это раньше, он сказал: – За целую неделю ты даже не посмотрел на меня как раньше. Как будто я твой… твой источник жизненных сил. Не решаясь прерывать, я ждал и ловил каждое слово, благодаря бога за его выдержку и решение, которым он меня удивил. Решение не набрасываться на меня, не пользоваться моментом, чтобы получить дозу искаженного удовольствия, а поговорить. Я был важнее для него, чем секс со мной. От этого захватило дух, хотя так и должно было в норме быть. Я все равно был до слез этому рад. – Как будто ты был увлечён мной, моей жизнью, моим непостоянством, моими предпочтениями, для тебя новыми. Как будто я был важен. Теперь я дико предсказуемый. Не то, что ты хотел, наверное. Новизна выветрилась, и я испугался. Мне оставалось только крепко сжать челюсти, чтобы не чувствовать подкатывающую боль. Мне было обидно за него, ведь я так его... Эмоции сменялись и смешивались с невероятной скоростью. Всего минуту назад я пылал обидой, потом едва не плакал от благодарности, теперь уже не мог себе простить, что не заметил, хотя кичился тем, что я такой внимательный. – Можно я скажу? – Говори. – Мы не обсуждали это. Мы обсуждали только секс на один раз, а потом сами не заметили, как втянулись во что-то более серьёзное. Даже не обсудив для начала, что это будет. Так что я понимаю, почему ты ничего не понял. – Я виноват. Я молчал. Отчасти я боялся разочарования. Мы всегда ныряем в то, чего хотели очень давно, ещё опасаясь. Но я больше не могу пытаться плыть и одновременно цепляться за берег. Я устал. Я сделал шаг к нему и закусил губу. Меня теперь возбуждала его ранимость. Я уже начинал задумываться о том, что это я странный, и что странно было бы вот так уйти от единственного человека, который принимал меня со всеми моими странностями, и более того – этими странностями он наслаждался. И в постели, и в жизни. – Так странно, что ты любишь, когда я всё делаю для тебя и твоего удовольствия, когда мы трахаемся, но в реальной жизни ты не позволяешь мне даже поздравить тебя с днём рождения. Мэтт... у меня слов нет, как это глупо, – едва слышно выдохнул я, чувствуя, как новый прилив восторга поднимается из глубин души, затапливая сознание целиком и полностью. – Не могу больше опасаться, Дом. Я ещё никогда не любил никого так сильно, как тебя. Меня едва ли не сломили пополам руки, крепко обхватывающие, как свою принадлежность, за пояс, а морально вытаскивали жизнь, живую, пульсирующую, те самые губы, точно так же, как делали это в начале апреля, когда история моей жизни только начиналась. Я слабо простонал, хотя, наверное, правильнее будет сказать беспомощно. Я не мог сопротивляться ни себе, ни ему. Острая нужда наполняла жаждой наши поцелуи; готовый чем угодно доказать, что я готов отдать ему себя всего, прогибался под горячими ладонями, шумно дыша в его рот. Мы делили один воздух на двоих, будто желали стать ещё более цельным, настолько, насколько это возможно, если в пространстве сплетаются два раздельных изначально тела. Он забирал у меня душу, и теперь я вдыхал в себя рывками его, ощущая дикую, ломающую изнутри потребность в моём мужчине. От внезапно накрывшей жаркой дрожи тело ломило не меньше, чем душу. – Спальня, – слово повисло в воздухе полу приказом. На ходу скидывая ненужные вещи прямо на пол, Мэтт шёл за мной, почти вплотную, тяжёлым дыханием будто намекая на то, что неделю «воздержания» мне придётся отрабатывать, приложив максимум изнуряющих, приятных усилий. Меня трясло в буквальном смысле, я жаждал прикосновений и горячечных поцелуев больше, чем чего-либо иного. За минуту разделавшись с одеждой, Мэттью не выдержал, дёрнул меня за руку, повернул к себе лицом и опрокинул на кровать. Я старался быстрее стащить джинсы с бёдер дрожащими пальцами, но получалось из рук вон плохо. К счастью, Мэтт взял дело в свои руки. Он тут же ловко расстегнул замок и стащил всё разом, высвободил чувствительную после душа кожу, и меня снова пробила дрожь; воздух при соприкосновении с бёдрами казался излишне прохладным. Раскинув ноги, я провёл пальцами по его боку вверх, впервые наслаждаясь тем, что меня изучают внимательно, как нечто самое удивительное, а не стесняясь выпирающих костей. Мэттью успел лишь нависнуть надо мной, уперся руками в постель, когда я услышал раскаты далёкого грома и дёрнулся. – Я всегда буду стараться быть с тобой во время грозы, обещаю. Пока ты не перестанешь дёргаться. – Откуда ты знаешь, что я перестану, – мягко поинтересовался я, стараясь не обращать внимания на то, как озарялась совсем слабо комната. Гроза вызывала у меня чувства, подобные осознанию того, что приближается апокалипсис – эти вспышки и раскаты грома вызывали неприятный, животный страх за свою жизнь. Страх перед чем-то большим, чем я. – Я знаю только то, что тоже имею бесконтрольный страх. Забыв про погоду, я замер на простынях, плавясь от жара собственных эмоций, в груди что-то пылало и трепетало огненными языками, мешая дышать. Свой пульс я мог слышать ударами вверх, когда Мэтт едва не коснулся моей ключицы губами. Я ждал, я мучился, я упивался ощущением того, что желаемое так близко, но и собственными силами. Я не знал теперь, чего мне ожидать. Просто весь мой мир снова перевернулся с ног на голову, когда он поцеловал меня в левое плечо. С каждой едва ощутимой лаской губ я чувствовал, как становится все более и более чувствительным тело, растет желание вечно не выходить из оцепенения. Однако блаженство пришлось прервать, когда Мэтт спустя не меньше, чем пять минут, вернувшись по моей шее к губам, подхватил меня под колени и потянул ближе к середине постели. Он вёл пальцами по моим ногами, бёдрам, бокам, груди, повторял заколдованный круг снова и снова, обжигая редкими касаниями губ. Обводил самые чувствительные места, пока я не начинал сжимать пальцами постельное бельё, подаваться бёдрами вверх, откровенно выпрашивая более смелых ласк. С которыми, по всей видимости, Мэттью решил повременить. – Ты – моя девственность, – пробормотал он, проходя теперь уже ладонями по тем же местам. – Ты всегда будешь для меня таким, каким я увидел тебя больше, чем два месяца назад. Любовь затопила меня. Прекрасное чувство понимания, доверия и принятия, которое сводит с ума, закручивает и пытается вывернуть на изнанку. – Возьми меня, как в первый раз, – прошептал я, вновь разом обретая своё стеснение. – И пусть он будет официальным началом наших отношений на этот раз. Больше в действиях Мэтта не было перерывов, он водил по моей спине ладонями, жадно сжимал горячую кожу. Двигая бёдрами навстречу друг другу, мы откровенно медлили, будто не зная, с чего начать. Мэттью снова выбрал идеальную минуту, чтобы поцеловать меня, но даже с закрытыми глазами я мог слышать отдалённый, затихающий гром. Он осторожно помог мне перевернуться, а сам полез в сторону, чтобы достать знакомый тюбик, про который мы забыли на непозволительно долгое время. Я безусловно предвкушал долгую подготовку, но не думал, что Мэтт будет выцеловывать каждый позвонок на пути к своей цели, без устали водить пальцами по моим ногам, которые нравились ему так сильно, словом, со вкусом погружать меня в безумие. Он пользовался случаем, долго заставлял ждать жизненно необходимых ласк, вспоминать о том, как кстати я принял душ, хорошенько увлажнил слюной прежде, чем использовать смазку. Я подавался назад, на пальцы, которые знали, где надавить и проехаться, заглушая своими стонами очередные раскаты грома. Проведя неопределённое количество времени, в котором можно было склоняться к десяти минутам, я не мог удержаться от просьбы. – Прекрати растягивать меня, будто я бокал вина. Пожалуйста, – на выдохе добавил я, поджимая пальцы от покалывающего в паху наслаждения который уже раз. Мэтт лишь хмыкнул и добавил указательный палец левой к трём остальным. Больно закусив кожу на руке, в которую уткнулся без сил, я чувствовал, как начинаю неспешно терять всякое понятие здравого ума. Мои ноги отчаянно дрожали, и я разочарованно простонал в ладонь, когда лишился сразу же единственного источника моего удовольствия, ведь всё это время Мэттью умудрялся не трогать меня нигде кроме. – Не пойми меня неправильно... Я обожаю, когда ты мучаешь меня... Но не сейчас. Не верю, что ты нашёлся... – я говорил, чтобы не взорваться от перенасыщенности ощущениями. Он любил меня перегружать. А я любил проявлять готовность стерпеть столько, сколько ему потребуется от меня. – О чём ты, прелесть? Я покраснел ещё гуще. – Неужто ты думаешь, что ты один такой на всём белом свете? Мой маленький, – шептал мне на ухо мой личный змей-искуситель, разделяя описание паузами, – скромный, податливый, невинный, – слова всё не заканчивались, – ведомый, ванильный мазохист, который так хочет угодить. В чём-то ты прав. Для меня ты и правда единственный. – Что это значит? – я захлебнулся стоном. – О, пожалуйста, Мэтт!.. – Мы поговорим об этом потом, хорошо? А сейчас я хочу свой подарок. – Какой? – прошептал я. – Ты и твоё стремление сделать мне приятно. Так что не кончай, пока я не скажу. Я кивнул и ощутил облегчение, когда услышал звук в очередной раз щёлкнувшей крышечки тюбика смазки. Я очень хотел его внутри и едва мог выдержать ещё минуту ожидания. Приподнял бедра, сильнее опираясь на локти, чтобы нам обоим было удобнее. Я застонал, как животное, когда получил желаемый распирающий жар внутри. Как же я любил, когда он так делал. Входил в меня и замирал, чтобы я мог насытиться этим ощущением собственной крайней возбуждённости. – Я сделаю тебе очень, очень хорошо. И не только в постели. Ведь мы теперь встречаемся, и ты – мой, и я твой, и твоё удовольствие – моя ответственность. Как я и обещал. Цвет? – Полный вперёд, – сказал я вместо зелёного. Глупый, глупый Беллами. В подобной позе я мог простить ему многое: бесконечные оговорки, бесчисленное количество носков под кроватью, гору немытой посуды к вечеру, несправедливые замечания, оброненные в шутку и не подумав, на которые я всё равно никогда не обижался. Я знал только то, что мы снова сливаемся в одно, долго и тягуче, будто нам и суждено было быть одним целым. Мэтт был везде, внутри, снаружи, шепча похвалу мне на ухо. Мэтт был в моей жизни, в моей душе, в моей постели. Мне уже было непонятно, как может быть иначе.