Глава 4: Страх или Страсть
17 ноября 2018 г., 16:52
В голове кровь закипала, и лишь одна мысль волновала Чимина: как Намджун мог додуматься до такого? Паку будто под дых дали, он как представит, куда отправили его младшего напарника без его ведома. Аукцион — популярное мероприятие среди богатых гулей, которые умеют не только тщательно скрываться, но и искусно развлекаться. Товаром являются различные люди, что попались в ловушки и значились на сегодняшний день как пропавшие без вести. Чаще всего это были молоденькие девушки или парни приятной наружности, поэтому если и говорить о картине в целом, то аукцион был не только торговлей едой, но и удовлетворением извращенных фантазий. Гули собирались в красивом зале и наблюдали за сценой, где появлялся товар в красивой обертке, а ведущий восторженно представлял очередной лот. Чимину доводилось бывать на таких операциях, и он может сказать наверняка, что это кровавое месиво. Такие гули по одиночке не ходят, и за каждым из них находятся охрана, система безопасности и запасные пути отступления, поэтому две третьих следователей гибнут еще до конца миссии. Их разрывают на части или же лакомятся ими прямо на поле боя, если никто не мешает. В зачистках, что проводились достаточно часто в таком большом городе, как Пусан, Управление теряло очень много людей, но, по сути, оно именно поэтому и набирало столько. И Чимин ненавидит это, люто, презренно и невозможно сильно, ведь в таких, прикрытых налетом справедливости и добрыми помыслами, скрываются самые ужасные и корыстные планы. Он не знает, что можно изменить, ведь менять нужно тогда весь мир, не знает, как бы думал, будь он человеком, и уж точно представить не может, что чувствуют гули, но видит насквозь гниль, которой просочилось общество, с какой стороны ни посмотри. Видит и улыбается по-глупому телефону, сжимая его нервно в руке, пока это не отрезвляет. Чимин хватает кожаную куртку, одним глотком выпивает холодный кофе и выдвигается, громко хлопая дверью. Сейчас он почти на пределе, потому что полностью осознает, какую роль Чонгуку выделил его, можно сказать, старший брат. И эта роль не самая приятная.
***
— Какого хрена ты решил, что имеешь право трогать Чонгука без моего ведома?! — заявляя о своем визите, начал громко Чимин, залетая в кабинет начальника и тут же находя взглядом изумленного Кима у окна с бумагами в руках. — И тебе доброе утро, — сохраняя спокойствие, Намджун отложил документы на стол и попытался подойти к Паку, но тот, тут же разоблачив замысел мужчины, глянул на него, будто говоря «в твоих интересах держаться от меня подальше». — Отвечай мне, блять, — не выдержав, Чимин ругнулся, шипя после этого и злобно сверкая разозленными глазами. У него очень барабанит сердце и хочется поскорее найти Чонгука, а не препираться тут с этим. — Я твой и его начальник и вправе посылать вас куда угодно, — Намджун складывает руки на груди, решая, что оправдываться он не намерен. Каждое его решение взвешено и обдумано, и никакие Пак Чимины не смеют ему перечить. От подобных слов у обозленного парня аж рот приоткрылся. Хотелось сказать многое, но ужасные и неправильные слова, что лишь теплились на языке, уже неприятно горчили, поэтому Чимин вовремя остановился. — Не в этом случае, Ким Намджун! Он. Мой. Напарник. Это был единственный довод Пака. Не может же он сейчас начать объяснять, что от одной мысли, что Чонгуку где-то там плохо, у него суставы выкручивает и шкрябает внутри противно. — А вы — мои подчиненные. Не забывай это, Чимин. Слов не остается. Чимин улыбается приторно-сладко, будто только сейчас что-то понял, а Намджуну от этой улыбки тошно. Трудно самому себе признаваться, но этот парень зачастую вызывал в нем отторжение и секундный страх. — Послал его как мясо, да? — спокойно спросил Пак, убирая волосы назад в привычном жесте, облокотившись на стол, будто и не было криков и недопонимания, а спрашивает он об ужине или погоде. — Он отличный боец, обидно, что ты его так недооцениваешь, — Намджун уже думает, что Чимин смягчился, все же не в его правилах переживать за кого-то. Он даже делает попытку встряхнуть младшего за плечо, пытаясь мысленно донести, что это слишком мелочно на их работе. Пак отдергивается слабо, и Ким оставляет попытки, приходя в оцепенение от странного состояния парня. Он еще никогда не видел его таким, и нельзя описать, что именно задевает больше: безысходность в позе, безвольно опущенная вниз голова или же улыбка, которую еле видно из-за закрывающих лицо прядей. — Нахуй все это. Если с ним что-то… Если он… — на продолжение воздуха не хватило. Чимин бормочет что-то еще, но и сам не разбирает, что хочет сказать. Он упирается о стол, ведь силы куда-то исчезают от проносящихся перед глазами сцен, и задевает рукой документы Намджуна. Бумаги разлетаются по полу, но на них никто не обращает внимания. В тот момент, когда в воображении бесчисленное количество раз погибал Чонгук, Чимин желает разгромить весь кабинет Кима, но, замерев в окружении летящих пустых листов и полуденного солнца, он чувствует щемящий страх и впервые осознает, насколько сильно ему важен Чонгук. Он медленно повернул голову к ошеломленному Намджуну, который еще никогда не видел обезумевшие от страха глаза у этого мальчишки и сейчас не знал, что делать, потеряв контроль над ситуацией в ту секунду, когда Пак залетел в его кабинет. Чимин безразлично мазнул взглядом по встревоженному лицу старшего и наконец оторвался от стола, принимая привычную стойкую позу, в которой каждый мускул натянут и напряжен. Парень готов сражаться и толкать тело вперед к цели. Ему нужен Чонгук, целый и невредимый. Пак еще не знает что именно должен делать с этой мыслью, но сначала найти его — кажется хорошей идеей. — Где эта блядская зачистка? Адрес. — Думаешь, я скажу? — тихо спросил Намджун, зная, что Чимин и без него узнает, а промолчать сейчас — единственный для него вариант не поддаться сильной натуре парня и пытаться противостоять ему хоть как-то. Намджун сам себе боится признаться, что им руководило не желание оставить за собой последнее слово, а внезапный животный страх. Чимин даже не смотрит в сторону и без слов разворачивается, чтобы уйти, но в последний момент его внимание привлекает одна незначительная деталь. На диване Намджуна лежит трость из красного дерева, которую, конечно, можно легко спутать с любой другой, если бы не интересная встреча, произошедшая накануне. Парень поворачивает голову к своему начальнику и выдавливает самую широкую искусственную улыбку, полностью осознавая, какие чувства заставляет испытывать человека. Он покидает кабинет, беззвучно закрыв дверь. Чимин не верит в совпадения, а теперь еще и Ким Намджуну, который так по-детски пытается отгородить его от Чонгука и, кажется, плетет ему паутину за спиной. Что бы ни задумал Намджун — ему не известен главный козырь Чимина, а если известен, то не Паку тогда нужно бояться. В отделении пусто. Пак приближается к столу Чонгука, судорожно хватая воздух, в котором еще сохранился запах младшего. Он осматривает рабочее место, роется в ящиках, и тут внимание привлекает блокнот младшего, который тот часто с собой таскает. Чимин находит на последней страничке нарисованный башмак и адрес, и уже через пять минут поиска информации в ноутбуке Чона, следователь понимает, что аукцион устроили в старых складах обуви, которые находятся на выезде из города. Чимин немедля отправляется на этаж выше в лаборатории, где изобретали куинке и хранили их. Ему нужно его оружие, что ждет своего владельца на верхней полке среди сотни скучных и серых кейсов. Всю дорогу и с каждым шагом парню кажется, что самые страшные опасения становятся реальнее. Если он опоздает на минуту или даже секунду, если Чонгук уже не дышит; как Чимину справиться с этим? Если сейчас, только думая о возможной угрозе младшему, уже хочется на стены лезть и зубами вгрызаться, лишь бы спасти. Пак не уверен, что готов будет когда-нибудь увидеть бледное лицо и застывшие глаза Чонгука. Он такой глупый: постоянно чего-то ждал, оттягивал момент, когда хотелось притянуть, отталкивал, когда желал поцеловать, убегал, когда чувствовал нечто новое и чудесное, все спихивал на голод. Сейчас же, сбивая ноги об асфальт, потому что на улицах Пусана днем вечные пробки, Чимин впервые в своей жизни вспоминает о Боге, который никогда не существовал для него или же поворачивался спиной, не замечая в ответ. Пак задыхается, не от бега, а от душащих его эмоций. «Пожалуйста, пусть он дышит, пусть будет жив. Я его еще не узнал, но он… Чонгук заставляет меня чувствовать себя не таким ужасным, какой я есть на самом деле. Мне кажется, что рядом с ним все возможно и что он — для меня, а я — для него. Не знаю, что это за чувство, откуда оно и почему сейчас. Пусть лучше я, чем он, пожалуйста, спаси его, кем бы ты ни был». Нужный склад найти легко, Пак слышит крики и звуки боя. Все давно началось. Машины отрядов спрятаны за соседним зданием, убегающие гули лезут со всех щелей, а коллеги Чимина отважно гонятся за ними. В суматохе возле здания Чимин не замечает своего напарника, видно большая часть гулей и людей еще внутри. Он мельком смотрит на раскромсанные тела, что окропили своей кровью все вокруг, и понимает, что там внутри все в разы хуже. На мгновение Чимин встречается глазами с убегающим гулем, что дарит ему сумасшедшую улыбку и машет чьей-то оторванной рукой, которую решил прихватить с собой. Не ясно, за кого он принял Чимина, но это событие выводит Пака из некоего оцепенения, в которое парень погрузился еще в Управлении. Сжав крепче ручку чемодана, он без страха бросился в открытые входные двери лишь с одной целью. Раньше ею были битва и убийство кровожадных, вышедших за рамки существ, сейчас же — это спасение Чонгука. Чимина замечают и следователи, и гули, когда он, активировав свое алое куинке, врывается на поле боя и тут же сражает наповал двух тварей. В крови вскипают адреналин, месть и злость. На него нападают, оставляя в покое тела павших, и Чимин спокойно принимает вызов за вызовом, пронзая тела и отбрасывая их назад. Он разрешает зверю внутри проснуться, освобождает его и с оскалом бросается на очередного гуля, двигаясь все глубже по коридорам. Месиво из крови и частей тел погибших, до которых теперь никому нет дела, кроме голодных гулей, придают Паку сил и ярости. Как бы это странно ни звучало, но, будучи гулем и их убийцей, стоя на стороне людей, которые никогда его не примут, Чимин чувствует себя на своем месте. Может, он никогда гулем-то и не был, но человеком уж точно был. Парень бежит, не видя ничего, кроме темного конца коридора, что однажды приходил ему во снах. Вокруг предсмертные крики, запах трупов и мольбы о помощи еле живых. Следователи окликают Чимина, пытаются предупредить о том, что надо найти другой путь, им не пробиться напролом в самый эпицентр, в который, не сбавляя темпа, мчит по коридорам Пак. Некоторые гули успевают учуять запах Чимина, признавая в нем своего сородича, но парень убивает их прежде, чем рот открывается в желании прыснуть желчью. Поворачивая за угол, Чимин наталкивается на стену из гулей, что пока еще его не заметили. Конечно, он не боится схватки с ними, но это займет время, а сейчас оно как никогда ценно. Чимин поднимает голову и замечает вентиляционную решетку на потолке. Пока никто не видит, парень подпрыгивает с нечеловеческой силой, ударяет чемоданом по решетке, заставляя ее съехать в сторону, и затягивает свое тело в узкую вентиляционную шахту. Ему трудно двигаться, но парень, оценив обстановку и выбрав путь, начинает медленно ползти, движение за движением, тяжело дыша и подгоняя себя мыслями об улыбке Чонгука, его задумчивом выражении, мускулистых руках и мужественном взгляде, от которого даже сейчас идут мурашки. Чимин слышит крики, чувствует всеобщую боль и предсмертную агонию, и ему остается лишь надеяться на то, чтобы это был не голос Чонгука, не умирающий зов своего старшего напарника, который не отвечал на звонки, слишком занятый своей бессмысленной жизнью. В каком-то смысле, Пак чувствует, что происходящее в очередном помещении его и Чона не касается, будто заведомо зная, что это не кровь младшего, и вместе с этим не знает, куда ему двигаться дальше, где искать. Все действия — сплошная интуиция, в мыслях — сплошной страх, что перекрывает все остальное. В конце концов, он оказывается в тупике, выбивает ногами очередную решетку и, весь в пыли и грязи, прыгает на пол, на первый взгляд, пустого помещения. Тревога поджимает все органы и заставляет дрожать, Чимин теряется, не зная что предпринять, он мечется из стороны в сторону, рассматривая огромную залу и тысячи стульев перед собой — главную арену аукциона. Все давно покинули это помещение, разбежавшись словно тараканы, и Пак решает, что что-то упустил. Где его Чонгук? Сзади слышится приглушенная возня, Чимин оборачивается, тут же активировав свое оружие, но позади пусто. Парень замечает заставленные коробками небольшие двери сбоку и, не думая, мчится к ним. Сердце заходится от волнения, пока парень прорывается, почему-то будучи уверенный, что его Чон именно там. Он влетает, не зная чего ожидать и не имея понятия, готов ли он увидеть происходящее за этой незаметной дверью. Сначала видит Чонгука, его переполненные непониманием, что здесь забыл его хен, глаза, а потом кровь на теле, которая застилает Чимину глаза в ту же секунду, и ничего не нужно, только дайте Паку задушить голыми руками того, кто это сделал. Полуживой гуль еле стоит на ногах, но продолжает нападать на паренька, забирая у него последние силы, чтобы в конце полакомиться молодым телом. Чимин не думает, прежде чем делать, хрустит шеей из стороны в сторону и прыгает сзади на гуля, забыв о куинке, своей защите и опасности. Чемодан остается лежать возле входа, пока его обезумевший в какой-то степени хозяин впивается ногтями в глотку чудовища. Кагуне гуля оплело ноги Чимина, обездвижив его нижнюю часть тела. Гуль тяжело дышал, имел серьезные ранения и давно не ел, но все же был сильным существом. Пак отодрал руки от шеи противника, переместив на лицо, упиваясь истошными криками гуля, что не мог его с себя скинуть, и не замечая, как чужое кагуне серого цвета медленно впивается в его тело, кровь сочится по конечностям, а Чонгук, опешивший от внезапного появления напарника, застыл чуть поодаль, забыв дышать. Пальцы Чимина вонзились в глазницы, надавили сильнее. Хочется, чтобы именно этот гуль горел в муках целую вечность, поэтому лишает зрения, наслаждаясь тем, как его пальцы погружаются в глазные яблоки, а те под напором лопаются, пока чужие щупальца не оплетают его шею, перекрывая доступ к воздуху. Ни один из них не сдается. Чимину затмило разум, он не чувствовал боли и угрозы для своей жизни, лишь страх за Чонгука; противный гуль же от природы оказался упертым. Сцепив зубы, противник отцепил от себя Пака с помощью кагуне и швырнул его со всей силы в дальнюю стену, да так, что парень потерял сознание. Чонгук, обретший наконец-то возможность двигаться, тут же подлетел к открывшемуся гулю и быстро и резко пронзил его насквозь одним из запасных клинков, которые им раздали накануне операции. Гуль громко захрипел, хватаясь руками за дырку в грудной клетке, и упал бездыханно под ноги Чону. Силы давно на исходе, но Чонгук тут же несется к хену, обхватывает худое тело, кладя его удобнее, упирая спиной о стену. Младший сел рядом, наблюдая за Чимином, что начал приходить в себя и теперь не мог поднять глаза на Чона от стыда. На мгновение Чимину даже показалось, что от злости он потерял контроль и чудовище вырвалось из него наружу, что за спиной его собственное кагуне, но Чон продолжает с ожиданием смотреть на него, а не бежать в ужасе. Поэтому парень продолжает смотреть на покореженное тело мертвого гуля, дыша еле слышно. Он такой тупой, вспыльчивый и тупой, ну еще дурак полный. А ведь самое горькое, что его это не волнует, он старается подавить рвущуюся улыбку, ведь Чонгук рядом и он живой. Самое страшное позади. «Спасибо» — Ты мог умереть, — хриплым голосом говорит Чонгук, следя за каждым движением хена, который кажется таким нереальным, волшебным и долгожданным для него. Он не видел его больше трех дней и совсем забыл, каким бывает Пак Чимин. Сейчас он посмеется над глупостью младшего, скажет, что в порядке, и опять ринется в бой, но в этот раз Чимин как никогда непредсказуем. — Мог не приходить. Хен, я бы справился. — Я волновался, очень сильно, — и сплошная дрожь как в словах Пака, так и в теле Чона. Сначала кажется, что будет неловко и тихо, но Чимин не может остановиться и говорит все, что думает, не фильтруя речь, как привык это делать на протяжении всей своей жизни. — Когда я включил телефон и увидел твои сообщения, у меня земля из-под ног ушла. О чем думал Намджун, когда послал тебя со всеми? О чем думал ты, когда шел без меня? Я задавался этими вопросами и не мог перестать представлять твое раскромсанное тело где-то на грязном полу, не мог перестать слышать твои крики о помощи, пока бежал сюда. Я видел кровь и думал: а не твоя ли она? Видел очередного гуля и хотел убить лишь потому, что он мог навредить тебе. Я полз по вентиляционной шахте, считая в голове минуты, боясь, что ты уже мертв, а я ничего не успел. Не успел спасти, помочь, ответить на сообщения и звонки, поговорить о том, о чем хочу, и не успел стать хорошим напарником. Поэтому, Чонгук, я должен был прийти за тобой, потому что в ином случае я бы сошел с ума. Чимин и не заметил, как на его подбородке оказались пальцы Чона, как его глаза подняли на уровень чужих и всматривались в них пристально, желая утонуть в их омутах. Пак говорил, сбиваясь и заикаясь, урывками, перескакивая с мысли на мысль и не дыша все это время, потому что если бы он сделал глоток воздуха, то больше никогда бы не решился. Чон прикрывает большим пальцем губы хена, отчего тот тут же замолкает, произнося последние слова еле слышным шепотом: — Ты — напарник, о котором я даже мечтать не мог, — отвечает Чон, немного поглаживая пальцем пухлые губы Пака, из-за чего момент казался еще более интимным. Чонгук не отрывал от него взгляд, замерев в неудобной позе, Чимин застыл каменным изваянием, не зная, когда реальность стала такой непривычно сладкой. От нее тошно становится, но избавляться не хочется, и все тело ломит, будто не его вовсе. В голове мутно, нет черт и преград. — Тебе больно? — тихо добавляет младший, с тревогой и нежностью заглядывая в глаза гуля. Они так близко, они невозможно близко. Чимин слышит его сердце, кровь, дрожь и, кажется, даже душу. — Очень, — и это не о боли в теле. Что бы там ни думал себе Чон, больше терпеть Чимин не мог. Буря вырывалась наружу. Она уже все, что могла, снесла внутри, все дамбы, замки и цепи разнесла в клочья, и теперь ей хотелось больше, больше жертв, эмоций. Больше Чонгука. Все внутри и правда сгорало от боли чувств. Хоть парень и сам пока не осознавал, что испытывает и как это объяснить, его тело двигалось отдельно. Чонгук вытирал рукавом своей куртки кровь с лица напарника бережными движениями с мягким взглядом, немного осуждающим, но светящимся, как игристое шампанское, что лицо Пака начинало непроизвольно пунцоветь, а судорожное дыхание заполнило все мысли. Он даже не пробовал, но уже пьян. Кто так дышать умеет, чтобы от одного звука и наизнанку вывернуло, а? Только он. Чимин, что захлебывался в страхе потерять, злости и жгучем желании убить, наконец-то оказался рядом и чувствует себя непривычно, будто он ничего не знающий мальчишка, потерянный, неловкий и, как никогда, одинокий. Чон ждал чего угодно: начиная от неожиданной ругани, что тут же бы развеяла момент бесследно, заканчивая молчанием, которое бы лишь усилило неловкость, но мощь, с которой на него свалился Пак - ошеломила его. Чимин схватил парня за ворот, восседая на его коленях, будто это обычное дело. Он жался к юному телу, пряча лицо в изгибе шеи, не наивно и нежно в поисках любви и защиты, скорее агрессивно, будто говоря: «Вот я, давай же, очнись и делай что-нибудь». Все предрассудки разом вылетели из головы Чимина. Гули, люди, парни, девушки, все системы рухнули к чертям, разделения пали у их ног, и вселенная отвернулась, закрывая глаза. Чимин напором прижал младшего к стенке еще сильнее и, не давая ему ни секунды на мысли и возможность себя оттолкнуть, прижался губами к окропленным чужой кровью губам Чонгука. Буря лишь усилилась, она поднялась к горлу и вырвалась несдержанным рыком, стоном, просьбой и, в конце концов, приказом. Чимин впился зубами в губы Чона, вцепился ногтями в одежду, стиснул парня ногами, заполняя все пространство вокруг юного следователя лишь собой. Ох, нет. Чонгук не маленький, не стеснительный и совершенно не мальчишка. Он не глупый, понимал уже давно, и сейчас это доходит и до Чимина, который ощущает крепкие ладони на своей спине, что только подталкивают вперед, чтобы встретиться грудными клетками и попытаться задохнуться хотя бы от этого. Пак кусает Чона в ответ и рычит почти злобно, боясь отступить даже на один шаг назад. Чонгук мгновенно реагирует и захватывает любопытный рот в новый поцелуй, шарит ладонями по спине и ниже, ниже, проводит ими по обтянутым джинсами бедрам, и снова толчок. У Чимина пляшут звездочки перед глазами. Все так быстро, быстро летит перед глазами, и он их закрывает. Чувствует жжение в паху и невероятную потребность в прикосновениях к телу человека, что неожиданно отвечает без промедления. Это желание сейчас сильнее даже голода, который утратил право голоса и вовсе умолк, скрываясь где-то на периферии. Чимин лохматит чужие волосы, бешено шарит руками, не зная на чем остановиться, ведь хочется потрогать везде и сразу, царапает чонгукову шею, проводит по груди к животу, заставляя мышцы под рукой напрячься, и цепляется за ремень, оттягивая его к себе. В какое-то мгновение он опускает глаза и видит, как их бедра сталкиваются в сумасшедшем ритме, и от всего этого Чимин начинает терять сознание. В один момент вожжи отбирает младший, быстро укладывая хена на пол и блокируя любые попытки выбраться. У Пака останавливается дыхание, когда над ним берут контроль и продолжают касаться в различных местах. Хоть они до сих пор одеты и заляпаны кровью, это не мешает им быть сейчас немножко безумными. Чимин ощущает каждой клеточкой, как губы жжет от яростных поцелуев и струйка чоновой крови из ранки на нижней губе бежит по подбородку Пака, как больно жжет в паху и как бедра Чона встречаются с чиминовыми, даря нечто сродни мурашкам, от которых дрожит все тело. В объятиях младшего, будучи прижатым его крепким телом к твердому полу, Чимин вдруг теряет всю свою уверенность и силу, но это не пугает его. Это будто наоборот открывает его по-новому и отпускает тяжелый груз, что висел камнем на нем. Чимин чувствует себя как никогда слабым и ему нравится, что он может быть таким в руках Чона. Все происходит за несколько секунд, но Чимин пытается различить и запомнить все: дыхание Чонгука, его настрой, эмоции, его поцелуи, его рваные толчки, его закрытые глаза и заломленные брови, напряженные мышцы и его безумный запах, от которого Чимину хочется замурлыкать. Запах крови пробуждает в нем еще большее желание, ведь, попробовав каплю, упавшую ему на язык, Чимин понял, насколько Чонгук для него запретно сладкий. И от этого ему не хочется его сожрать, нет. Чимин хочет его, просто хочет. Здесь нет места привычному ему голоду, что испытывают гули, поедая свою пищу, здесь совсем иной голод. Не плоти, не тела, не крови. Чимин очень голоден по Чонгуку, ему его не хватает. Хочется его везде и всегда, иметь под кожей, не отходить от него, получать в ответ такие толчки и укусы в губы, хватая стоны своими. Это все голод души, сердца, чувств — нечто новое для Чимина как для гуля, так и для человека. Все заканчивается так же неожиданно, как и началось. Чонгук отшатывается, хватая воздух ртом, и падает рядом на грязный пол, не говоря ни слова. Он не удовлетворен, а еще почему-то довольный жутко, Чимин понимает это по улыбке и по паху младшего, но его решение уважает и прекращает любые действия, чтобы дать им хоть немного времени на воздух и возможность еще что-то изменить. У Чимина идет голова кругом, он чувствует, как губы расплываются в ответной улыбке и не может найти причину ее появления. Это все просто приносит ему счастье. Такое хрупкое и настоящее, которого у Пака не было еще с детства. Первым в себя все же, независимо от скорости регенерации и физических данных, приходит Чонгук. — Ты… — начинает парень, но запинается и прикусывает язык. Он смотрит на взлохмаченного и расслабленного Чимина и теряет весь словарный запас. — Я? Пак упорно ждет продолжения и понимает, что бы там ни было сказано — он так и будет глупо улыбаться потолку. Пусть сейчас Чонгук его даже презирает или недоумевает по поводу произошедшего. К удивлению Пака, Чон подбирается ближе и заключает лицо хена в свои ладони. Так тепло, уютно и невообразимо нежно, что даже представить сложно подобное, а ощутить… От ощущений все вокруг замирает. — Нет, не так. Мы, — уже увереннее и спокойнее говорит Чонгук перед тем, как снова встретиться глазами с чиминовыми. — Мы? — парень изумленно приподнял брови, скорее разыгрывая непонимание, чем удивляясь на самом деле. Он больше не прятал счастливую улыбку да и вовсе думать не хотел о чем-то, кроме них. — Ох, хен, конечно, мы. Это безумие, но я хотел поцеловать тебя еще с нашей первой встречи, когда ты эффектно появился и хладнокровно убил ту учительницу, решившую сожрать меня, — Чонгук говорил пылко и быстро, он словно горел изнутри, настолько горячей была его кожа. Жар касался пакового лица, опускался на ресницы приятной ношей, и Чимин прикрыл глаза. Он втянул носом опьяняющий запах человеческого пота, орехового шампуня, железных ноток крови и чего-то особенного, необъяснимого для рецепторов гуля, чонгукового, растаяв от такого сочетания, будто мороженое на солнце. — Это точно безумие, — его хватило на три слова, а после снова поцелуй, терпкий и мягкий, еле-еле ощутимый на губах. Чон отодвинулся, опираясь спиной и головой о стену, а Пак не мог перестать думать о его сильной и такой красивой шее, что сейчас полностью открывалась его взору. Так и хочется провести по ней языком от яремной впадинки к самому подбородку. Чонгук замечает взгляд хена и начинает улыбаться во все тридцать два чему-то на потолке, а после и вовсе смеется, пугая этим старшего на долю секунды. Чимин не может оторвать глаз, осознает, что, кажется, упал еще в тот момент, когда младшего поставили ему в напарники, споткнулся об неизвестные чувства, незначительные реплики и проникновенный недоверчивый взгляд, а сейчас лишь падал все глубже и глубже в бездонную яму. Он тоже начинает громко смеяться, и это чем-то похоже скорее на истерику, но на самом деле Пак очень рад в эту секунду. Ему кажется, что он впервые не один и у него может все получиться. — Господи, ты же ранен, — спохватывается Чонгук, тут же пытаясь дотянуться до одежды хена, чтобы проверить нанесенные раны. Чимин отодвигается, нервно мотая головой. Ни к чему Чону видеть его нетронутое тело, когда минутами ранее он лично наблюдал, как в эту кожу впиваются серые щупальца и как кровь течет по джинсам, собираясь лужей на полу. — Несерьезно, сам разберусь. Чон хмурится, но после кивает, соглашаясь, решив, что на сегодня и так достаточно нарушения личного пространства. Чимин мысленно благодарит его за это и переплетает их замазанные кровью пальцы, пытаясь сдержать радостный визг в груди. В мыслях — невозможно, на деле — реальнее некуда. И воображение спутывается с действительностью, потому что хочется, хочется до онемевших кончиков пальцев ног. Только позже, лежа дома в пустой квартире после долгих прощаний с Чонгуком под предлогом «тебе нужно отдохнуть, встретимся завтра», Чимин подумает о том, что у них нет будущего в их реальности, как ни крути. Легче закончить все сейчас, обрубить на корню и исчезнуть из жизни молодого парня, пока он не привязался окончательно. Чимин причинит ему намного больше боли в будущем, точно причинит. Лучше спасти его сейчас. Пак решит, что нужно завтра же попросить перевести его в другое отделение, а еще лучше отправить в командировку, что он удалит номер Чонгука, перед этим отправив ему пару ласковых. Он будет уверен в своем плане, как никогда, потому что только так можно спасти Чонгука, даже если им двоим будет нестерпимо больно по отдельности. Чимин посмотрит на ночник, выключит его и отвернется к стенке, вспоминая их поцелуи и уверяя себя в том, что завтра нужно все прекратить, пока это не так масштабно, а уже через пять минут ему позвонят в дверь, за дверью взлохмаченный Чонгук в наспех застегнутой рубашке будет кусать губы от волнения. И еще пять минут Чимин будет стоять перед дверью, переступая с ноги на ногу, не зная, что ему делать. Он сползет по двери на пол, закрывая лицо руками и разрываясь между разумом и сердцем. Он был уверен, что сможет без труда со всем покончить сейчас, но вот его уже ломает. Чонгук ждет минут пятнадцать, пока его хен сдерживает себя за шаг до ошибки. Чимина кидает из стороны в сторону. Вот бы повернуть ключ и впустить младшего, раскрывая все секреты. Нельзя, нельзя, нельзя. Придется напоминать себе ежесекундно, что он чертов гуль, который не умеет любить людей, он умеет ими лакомиться, что он жестокий убийца, который совершал преступления, оправдывая себя тем, что это все ради мести, но, на самом деле, получая удовольствие от каждого раза, что он не достоин Чонгука, как ни посмотри. Пак будет судорожно хватать себя за плечи, отрицая скопившуюся влагу в уголках глаз, и ждать, когда же Чонгук устанет жать на звонок и уйдет домой. Наконец Чон уйдет в смешанных чувствах, ведь до этого парень был уверен в искренности хена, а сейчас перед ним закрытая дверь, хотя внутри Чимин. Пак же поймет, что все его планы рушатся. Как он сможет избавиться от младшего? Как? Уже сейчас, даже не видя его, парня ломает на мелкие частицы. Открыть бы дверь, затащить его в квартиру, укутать своим единственным одеялом и объятиями и долго-долго смотреть на сопящего во сне младшего напарника, подтверждая свои мысли — у них нет будущего, но отпустить он его не сможет. Чимин продолжит сидеть на холодном полу и обнимать лишь себя, потому что осознание того, что без Чона он уже никак не сможет, пришло намного раньше. Почему так больно? Почему его никто не предупредил, что в сердце начнут взрываться маленькие динамиты? Чимин опустит голову себе на колени и уставится в одну точку на старой однотонной стене. Этого нельзя было избежать, ибо Чон — его обратная сторона, светлый идеал человека, которым он с детства мечтал стать, которого он подсознательно хотел встретить. Тут не влюбиться просто невозможно. Все это случится часами позже, а пока, Чимина даже не посещают подобные размышления. Он лежит на полу склада, умостив голову на коленях Чона, и отказывается двигаться с места. Они проводят так минут десять, а потом врываются на поле боя, ведущие эндорфином, гормоном счастья, который помогает почувствовать себя всемогущими, приходят на выручку следователям и выводят выживших на улицу в безопасность. Чимин постоянно ищет взглядом Чонгука, оглядывается и кидает ему короткие улыбки, а Чонгук все время наблюдает за хеном, в каждую секунду будучи готовым прийти на помощь. И там, на поле боя, в окружении гулей и людей, которые руководились лишь голодом или страхом, они были самыми счастливыми на всей планете, будто душа вырывалась наружу и готова была крылья отрастить, чтобы подняться к седьмому небу и намного выше, будто лишний поцелуй или взгляд спасет их от смерти и еще одна секунда будет прожита не зря, будто все вокруг неважно и лишь они вдвоем значат что-то, никак не по отдельности. Вот что они чувствовали в тот момент.***
«Сколько еще я смогу сдерживать чудовище, что живет в клетке из костей?» После вчерашнего вечера и прихода Чонгука, Чимин спал всего несколько часов. Половину ночи он кружил по квартире в попытке отвлечь себя от дел насущных. В своем расследовании он застопорился, потому что не видел никаких зацепок либо из-за отсутствия настроя, либо из-за тупика, в который его вогнали. Да и размышления никак не идут на эту тему. Как только Пак вспоминает вечер встречи с Шинтэном, его кривую штучную улыбку, налакированные туфли и длинную трость из красного дерева, которую тот постоянно крутил в руках, зубы сводит от своей же беспомощности в той ситуации, в которой голод навлек пелену на рассудок. Не имея ни малейшего желания отправляться на работу на официальную часть задания, на которой награждают выживших и поминают погибших, парень взялся за домашние дела. Для него это необычайная редкость, подтверждением чему служит толстый слой пыли на всех горизонтальных поверхностях. Уборка не очень помогала отвлечься, поэтому мысли все равно были заняты Чонгуком, и это очень странно для человека, который последние годы жил лишь жаждой расплаты за искалеченную судьбу и родителей. Парень мельком глянул на информацию на стене, собранную в сложную зашифрованную схему, над которой трудился не одни сутки, и понять не мог, как за одну ночь его запал рыскать по городу, словно ищейка, значительно понизился. Отступать уже было поздно, ведь начались прямые угрозы, а он ждал только этого. Конец близится, каким же долгожданным он должен был быть. А сейчас хочется оттянуть. Чутье Чимина подсказывает, что счет идет на дни. Его главный соперник скоро появится на горизонте, и еще вовлечение во все это Намджуна ой как не нравилось Паку. Вдруг уже завтра все решится? Парень застыл посреди кухни. Сейчас не время. Он так морально нагружен, истощен и слаб. Хоть он и желал окончания своего личного ада, сейчас бы сбежать и спрятаться где-нибудь, чтобы оттянуть неизбежное. Телефонный звонок выбил Чимина из рассуждений, на миг в его глазах скользнула искра страха. Неужели развязка настолько близка? Номер не определился. Чимин суточной давности засмеялся бы в трубку, надел свой счастливый плащ и тут же двинулся на встречу с самой смертью, но теперешний не может сдвинуться с места. Он не отказался от своей цели и все так же хочет восстановить хоть пародию на справедливость, но не сейчас, когда его одолевают неопределенные эмоции и парень чувствует себя будто раздетым, голым и ранимым перед всеми, кто мог причинить удар. Поэтому Пак отклонил вызов. Он подумает об этом позже. Наверное, он всегда был человеком-эмоцией. Как еще объяснить то, что Чимин скидывает самое необходимое в сумку, ежеминутно проверяя улицу из окна. За ним идут, он не видел их, еще не слышал, но гуль внутри трезвонил во все колокола. Ему всего лишь нужно набраться сил, разобраться, а после отсрочки Чимин вернется и в полную силу сразится с человеком, которого так долго искал, потому что перед глазами до сих пор мертвое лицо мамы, в ушах последние слова отца, и он до сегодняшнего дня не мог дождаться момента, когда воссоединится с ними, потому что по-другому нельзя. Парень выходит на лестничную площадку и сразу слышит топот ног на первых этажах; он бежит этажами выше, перелетая через ступеньки. Где-то внизу осталась его квартира со всеми тайнами, схемами и закупоренным прошлым, которое Пак отчаянно и долго пытался уберечь. Он вряд ли когда-нибудь в нее вернется, но тоска не разрывает его грудь, даже наоборот, стоя на крыше, смотря на соседнюю и разбегаясь что есть мочи, Чимин в кратком полете ощущает себя чуточку легче. Они начали действовать буквально сразу, так быстро. Чимин ехал в вагоне метро, прислонившись к прозрачной двери, и размышлял над случившимся. Неизвестно, сколько те люди знали о нем, как долго они осознавали, что на них охотится озлобленный паренек, но они руководили процессом, и неизвестно, какое количество раз разрешали своим людям умирать, они дали Чимину пищу, будто специально на блюдечке, скорее всего, для того,чтобы он был достаточно силен перед чем-то, что должно было случиться сегодня. Зачем им это? Не легче убить настырного следователя, не тратить на него время и ресурсы и не устраивать весь этот спектакль, лишь чтобы ввести в заблуждение какого-то там Пак Чимина? Этого парень никак не мог понять. Он чувствовал себя оплетенным чужими сетями, что появились из ниоткуда, пока он осторожно плел свои. Как ни крути, до Чимина не доходило: для чего он им, раз они не собираются его убивать, зачем показали Шинтэна и дали понять, что встреча состоится и их босс выйдет из тени? При этом всем Пак не упустил тот факт, что уже встречался с человеком, за которым гнался и который предал его отца. В детской памяти не осталось посторонних лиц, которые навещали его семью в особняке. Возможно, этот кто-то из его теперешней жизни - кто-то из следователей, его начальников. Круг был слишком мал, казалось бы, это упростит задачу, но у Чимина не было предположений. Он вышел из вагона, прошелся по перрону, опустился на дальнюю лавку, ставя сумку рядом на пол. Он хорошо знает, куда хочет поехать и куда едет. Конечная станция, окраина города, мрачные четырехэтажные старые дома, квартира Чонгука. Пак бы хотел оправдать себя, что ноги сами его сюда принесли, но никак нет. Ехал целенаправленно, не зная зачем. Он поступает как настоящий эгоист, впутывая в это младшего, проще было бы остаться в квартире и подчиниться судьбе. Чимин опускает голову, разглядывая носы своей самой удобной пары обуви — заношенных кроссовок. Чонгук не узнает его в одежде, которую наспех надел Пак. Никаких ровных стрелок на классических брюках, никаких шелковых рубашек, сережек в ушах, ровной спины. Пак Чимин не похож на самого себя. Он осознает это, стоя перед дверью младшего и не решаясь нажать на звонок. Где его бывалая храбрость, уверенность и стойкость? Покусанные из-за нервов губы, старая толстовка, грязные джинсы, черная кепка, прикрывающая своей тенью половину лица, и опущенные, придавленные тяжестью и сдавшиеся плечи, что никогда раньше не пытались спрятать грудную клетку. Чимин неуверенно топчется на месте, ему кажется, что от того, кем он был, не осталось ничего; на сильном теле, которое способно регенерировать за минуты, бесчисленное количество невидимых глазу ран, которые он устал скрывать от самого себя. Он тянет руку ко звонку, но двери распахиваются раньше положенного. Перед ним - опешивший Чонгук, его лицо грустное, губы сжаты и сам парень пребывает в глубоких размышлениях, не сразу осознавая, кто перед ним. Как только Чон понимает, то выражение сразу же меняется. Возникает в мимике какое-то облегчение и радость, но все же Чонгук встревожен. — Я шел к тебе, — вместо приветствия говорит он, не отводя глаз от опущенного козырька кепки. Голова Чимина опущена, лица почти не видно, а губы хена мелко дрожат от пробравшего изнутри холода. — Чтобы снова беспрестанно звонить и ломиться в мою дверь? — неуверенно и надрывно, еле слышно, хрипло, слишком эмоционально. Чимин снимает кепку, лохматит волосы, убирает их с лица и поднимает свой залегший в синяках от недосыпа взгляд на младшего. Что его сломило? Когда? Поцелуй? Понимание приближающегося конца его истории или же того, что Чимин не жил? Чонгук не отвечает, потому что и так ясно, что да, сколько понадобится, столько он и будет стучать, не сдаваться, не после того, что вчера произошло, не после поцелуев и горячих касаний, сбитых в пену слов. Чонгук сгребает как никогда кажущегося маленьким хена в охапку, осторожно обнимает, чтобы лишний раз не сделать больно, и утыкается в растрепанную макушку, судорожно вдыхая. Что бы там ни было, он поможет. Чимин же разрешает себе забыться, оставляя гуля, убийцу и следователя, коими был в своей привычной жизни, в старой квартире. Сейчас он не знает, кем может стать рядом с Чон Чонгуком, на самом деле, ему совершенно все равно. — Поцелуй меня, — неуверенно просит младшего, удивляясь тому, что он способен быть вот таким — непривычно тлеющим в руках другого человека. И хочется сгореть сильнее, пока еще есть возможность. Терпкие губы, которые еще совсем незнакомы, подчиняются просьбе, что продолжает звучать в ушах обоих. Чимин корит себя за пробивающиеся нотки злости и власти в голосе, осознавая, что со стороны это звучит, скорее, как приказ, а Чонгук понимает, что ситуацией владеет далеко не хен, а борьба внутри него идет нескончаемо, и принимает вот такого сложного паренька, обещая себе вытянуть всех демонов старшего на поверхность и придушить каждого голыми руками. Тесно, близко и сильно. Объятия помогают справиться с неподвластной бурей, но в то же время душат, вцепившись пальцами в позвонки. Чимин задыхается, хватает воздух чужими губами, тянется все равно сильнее, потому что здесь не страшно. Невидимый страх давил, пока он бежал сюда. Его не было все прошедшие годы, но сейчас он проснулся и гнался следом. Неожиданно вход в квартиру Чонгука для него был закрыт. Парень выдохнул весь воздух, прикипая ко младшему еще больше. Язык и губы горят, но так правильно и приятно. Он отстраняется, красный от эмоций и совершенно спокойный, будто все проблемы испарились без следа, будто лишь Чонгуку подвластно найти баланс в душе Пак Чимина. Он не отстраняется далеко. Жалкие сантиметры между кожей, дыхание оседает терпкой пудрой на ресницы и щеки, и Чимин до сих пор жмется как можно ближе к горячему телу, проклиная одежду и всю оболочку тела. Ему бы превратиться в жидкость, стать текучим и неконтролируемым, влиться бы в младшего через глотку и заполнить собой. Дико, больно, как же отчаянно звучат его мысли, а их хочется прокричать, срывая голос, поставить множество вопросов. «Что это?!» «Почему мы это чувствуем?!» «Ты спрячешь меня, если узнаешь, что я гуль?!» «Или убьешь, когда я повернусь спиной?!» «Твои руки говорят так много, но почему они говорят это мне?!» Чимин прогоняет все, затыкает поток мыслей пробкой, как слив в ванной. Мысли и несказанные признания будут переполнять его, выливаться за края, в конце концов заставляя тонуть в себе, но не сейчас. Пока что они не надоедают. Парень не может оторвать себя, как бы ни пытался. Уже поздно пытаться отгораживать Чонгука от себя, потому что, кажется, лишь он способен помочь Чимину найти в себе силы бороться. Пальцы младшего бегают по позвоночнику вверх, оглаживая согнутую в попытке спрятать худое тело спину. Они не считают минуты, наслаждаясь тем, что предоставила им пережить судьба. Молчаливая сцена, которая не несет никакого интереса для постороннего — никаких разговоров, пылких сцен, развития событий. Совсем скучно, но для Чимина в этом моменте, кажется, заключена вся суть жизни, которую он до этого и разглядеть-то не пытался. Их руки сплелись, они искали, а после сорвано вплелись пальцами друг в друга, будто так и нужно было сделать уже давно. Младший ведёт Чимина вглубь квартиры, кладёт послушного и в какой-то степени ранимого хена в свою кровать, пряча весь хрупкий образ под мягким одеялом, а после и сам занимает вторую половину, но не касается Чимина, боится, ждет с трепетом, смотрит на спину перед собой и тоже ложится на бок. Пак не выдерживает и сам отодвигается немного назад, затаив дыхание. Он упирается спиной младшему в грудь и так и застывает, прижимая ушко одеяла к своему лицу. Почему же ему так стыдно? Его гуль и следователь и правда остались далеко-далеко, но кем в тот момент был Чимин? Парень прикусил губу, прикрывая глаза, ведь его уже не первый час клонит в сон. Ночами он последнее время не высыпается, а здесь, кажется, уютно. Его организм поднимает белый флажок, а у парня на периферии сознания маячит лишь одно: возможно, в этот момент он был самим собой. Почти отдавшись долгожданному сну, парень в последний момент чувствует теплые руки вокруг своего тела, которые мягко гладят его живот, не стискивают в оковах, а только дарят покой и заботу. Нос Чонгука утыкается в короткие волосы хена на затылке, дыхание щекочет шею, но эти детали убаюкивают сильнее, а не отвлекают, и заставляют почувствовать себя. Просто почувствовать, а не слышать бесконечный стук своих окровавленных рук об голые стены вымышленной коробки, в которой Чимин жил с самого своего рождения и кричал, просил и молил хоть кого-то о помощи. Чонгук услышал, или хотя бы пытается. А этого достаточно, чтобы заснуть в его объятиях. Чимин гладил спящего по волосам, проводя пальцами по чертам лица осторожно, чтобы не разбудить ненароком, от лба к кончику носа, дальше по губам к подбородку, чтобы очертить линию челюсти, задержать возле мочки и сдержать в себе желание поцеловать за ухом. «Сколько еще у меня дней или же часов до того момента, когда Чонгук меня возненавидит?» Зная, что это неизбежно произойдет, Пак все равно не в силах отказаться от младшего, потому что сложно, больно и, в конце концов, по-настоящему хорошо. Оглядываясь назад, парень думает, что по-другому быть и не могло. Они должны были встретиться и найти зыбкий покой в объятиях друг друга, возможно, на пару дней, но должны были сделать это неизбежно. Ведь то, что испытывает Чимин сейчас, не заключить в оковы из слов, не показать миру, как картинку в рамочке. А он и делиться не хочет. Это родилось и умрет с ним без лишних свидетелей. Чонгук смотрит на хена в ответ, повернув голову к нему, отчего пальцы Пака съехали на щеку, щекоча легкими касаниями. Только проснувшийся парень медленно гладит руку старшего под одеялом, чтобы тот обратил на него свое внимание. Наконец-то Чимин пришел в себя, избавляясь от странного оцепенения, что последнее время навещает его слишком часто, и слабо улыбнулся младшему, оставляя в покое чужое лицо. Все волшебство не испарилось в один миг от того, что Чон открыл глаза и нарушил этим относительный внутренний покой. Паку стало чуть-чуть некомфортно, он вспомнил все их поцелуи без лишних слов, вспомнил, что слова все же должны быть сказаны, и то, что он предстал перед Чонгуком в невыгодном свете, показал слабость и дал себе право устать. Парень вмиг стушевался. Чон же, наоборот, осмелел, обнимая хена поперек талии. Хоть и подобный тесный контакт у них был совсем недавно, Чимин все равно умудрился покрыться пунцовыми пятнами с головы до ног и потерять голос. Его никогда так не касались, да и вообще мало касались. Поэтому сейчас чувствовать человеческое тепло, не в обычном контексте повседневной жизни гуля, так удручающе. — У тебя губы дрожат, замерз? — хрипло произнес Чонгук вместо приветствия и чмокнул Пака в макушку, зарываясь носом, будто желая продолжить сон еще на пять минут или же согреть поскорее. Чимин закрыл глаза, кусая злосчастные губы, зная, что все эти глупые отговорки даны ему как возможность отступить. Губы дрожат, все тело сводит. Конечно, он замерз за все эти годы в пустоте. Настолько сильно замерз, что сейчас лишь начал оттаивать потихоньку, ощущая всю мощь того холода, в котором находился невозможно долго. — Уже нет, — ответил старший, пряча голову на груди у Чона, что с каждым касанием чувствовал все больше в груди нечеткой и тихой боли, от которой не хотелось избавляться. — По правде говоря, здесь намного теплее, чем в моей квартире. Или во всей жизни, Чимин, не преуменьшай, пожалуйста. Парень надеется, что нотки грусти остались незаметными для младшего, потому что слова и так даются тяжело, сейчас говорить подобное и вкладывать в это чуть больше смысла, чем нужно, — для Чимина почти на грани срыва. Чонгук тихо хмыкнул. В воздухе повисло ожидание. Он хотел что-то сказать, но не решался, а старший продолжал упорно ждать, боясь открыть глаза и понять, что все это сон, а он лежит в своей одинокой и холодной квартире, смотря на пыльную старую люстру. — Останешься у меня? Опять игра словами, скрытые посылы и большие надежды в глазах обоих. Чимин молчит. Он ошалевший смотрит на младшего, будто на восьмое чудо, и борется с желанием затянуть его в очередную череду лобызаний. То, что Чимин в надежде на укрытие заявился к нему с вещами и грустными глазами побитой собаки, кажется таким же очевидным, как то, что солнце дарит свет, но все же вот он — неуверенный и доверяющий Чонгук — дает старшему еще один шанс на побег. — Или это слишком быстро? — впопыхах добавил Чонгук, с волнением вглядываясь в лицо хена. Боже, он сейчас до чертиков милый. В памяти почему-то всплыли картинки с их очередного задания, когда Чон весь такой горячий, потный, мужественный и убивающий направо и налево, с напряженными мышцами и тяжелым взглядом дышит громко ему прямо в ухо, прикрывая спину. И этот — не для каждого расслабленный, теплый, мягкий и ранимый, но для Чимина. Пак отпускает последние сомнения и улыбается так, как, кажется, никогда до этого. Ему всегда хотелось где-то глубоко в душе почувствовать себя слабым и беззащитным перед кем-то, более человечным что ли, а не бездушным куском стали, чтобы у Чонгука были все ответы и вся власть. И внезапно на долю секунды Чимина посещает мысль, что он готов дать Чонгуку в руки свою судьбу, когда тот узнает всю правду, но он умалчивает об этом и благополучно забывает, потому что возле младшего так тепло. Он берет в ладони лицо младшего, что волнительно кусал губы и неотрывно смотрел на него, будто Чимин — последняя светящая ему звезда. — Чонгук-и, — и ничего больше не нужно. Чон расслабляется, плавясь от жара, исходящего от его же имени из паковых губ, и лучезарно улыбается в ответ, пока может, потому что целовать хочется сильнее. Чимин накрывает их одеялом, игнорируя и просто не веря в то, что он сейчас хихикает сродни глупому влюбленному подростку. Он жмется к младшему, дышит в его рот, нагревает воздух между ними, рисует свое имя на его щеках и кусает в шею без задней мысли, потому что хочется жадно попробовать соленую кожу, вызвать легкий стон и отогнать все заботы от них бурей эмоций. Парень сидит у окна, разглядывая внутренний двор чонгукова дома. Здесь тихо и мирно. Старушки на лавочке спозаранку сидят и голубей кормят, на детской площадке пусто, качели угрюмо скрипят под дуновением игривого ветра, что следит за Чимином, листья на деревьях тоже поддаются ему и летают вихрем по всему дворику, превращая небольшой скверик в усыпанную золотом площадь. Чимин и не заметил, как наступила осень. Смело и резко она отобрала права на природу у лета и начала хозяйничать. Солнце светило еще ярче, еще теплее, отбивалось от соседних окон и ослепляло паренька, что задумчиво рассматривал происходящее на улице. Будь он обычным человеком, то ему было бы так радостно и счастливо жить в этом мире, даже если с гулями, даже если под угрозой того, что его сожрут в любой момент? Или же он бы боялся каждого опавшего листка и не выходил из дома без надобности, живя в полном страхе, прячась подобно улитке, считая минуты до своего конца? Он никогда не узнает, каким бы был человеком, но вот гуль из него вышел ужасный, раз Чимина заботит судьба каких-то там людей, и к одному из них он испытывает нечто граничащее с зависимостью. Даже сейчас парень сдерживает себя, чтобы не обернуться и не проверить, чем занят Чонгук, который носится по квартире, наводя порядок, ведь был совершенно не готов к приходу старшего. Чимин отдергивает себя, потому что все же повернулся и задержал на парне взгляд, смущаясь от своих же действий, возвращается к разглядыванию деревьев и осознает, что не может долго сидеть на месте. По-хорошему, ему нужно выйти к противнику и сражаться до последнего вздоха, но, кажется, он взял небольшую отсрочку, впервые чувствуя желание остановиться и попытаться прожить с полной грудью воздуха. Чонгук подбирается к хену, он боится нарушить личное пространство Чимина, но вместе с этим не может сдержать себя. Он прикасается мягко к плечам Пака, усаживается рядом и терпеливо смотрит на задумчивого паренька, что сейчас выглядит даже младше него. — Тебе нужно поесть, — решает сказать Чон, вызывая на губах Чимина слабую улыбку. Тот и правда забыл, что должен держать образ, пока что, должен. В любви и отношении Чонгука к нему покупаться бы еще лишние двадцать четыре часа, потому что его ненависть станет причиной смерти одного до чертиков несчастного до этого, но счастливого сейчас гуля. Чимин заторможенно кивает, пытаясь разглядеть происходящее в соседних окнах, потому что боится будущего, как никогда до этого. Чон успокаивающе перебирает волосы хена, водит ладонями по его рукам, пытается словить каждую микро-эмоцию и решается на отважный поступок. Говорить будет сложно, но младшему впервые хочется выложить перед кем-то все как есть, пусть ему в ответ еще недостаточно доверяют, всего не рассказывают и пытаются закрыть вход к тайным переживаниям. Если Чимин для него — это волшебная книга, написанная невидимыми чернилами, то он станет свечей, что сделает надписи явными. — Чимин, — начинает было Чон, но тут же оказывается перебитым старшим. — Чонгук, я нравлюсь тебе? Ты под властью извращенного желания тела или же влюблен в меня? — Пак смотрит пронзительно сверкающими в лучах осеннего солнца глазами. Он так близко, но чувство, будто руку протяни, и он растает бесследно. Вместо того, чтобы испугаться и не проверять этого, Чон наоборот хватается за талию, теряется между шеей и плечом и дышит через раз, желая тоже раствориться. Голос хена дает ему смелости начать терзающий сердце разговор, но перед этим он должен опровергнуть все домыслы. — Хен, боюсь, что я чувствую даже больше, чем ты можешь представить, и сам не до конца осознаю этого, — отвечает парень, ощущая, как мурашки покрывают их обоих. — Это так плохо, губительно плохо, — Чимин повторяет это, шепча себе под нос, будто в бреду. Он находит носом нос Чона и соединяет их холодные кончики, исследуя мелкими движениями миллиметр за миллиметром к губному желобку, пока губы младшего не целуют его нос. Он не понимает, чем вызваны все действия, откуда они вообще взялись в их головах, но вот Чимин кладет ладонь на лицо Чонгука, так и не отстраняясь и дыша ему в шею, прощупывает пучками пальцев шероховатую кожу, прикрывает глаза младшего, задерживая дыхание и тоже погружаясь в темноту обратных сторон век, и застывает в таком положении, внимательно прислушиваясь к шуму своей крови в ушах и биению их сердец. Чонгук громко сглатывает, кладет руки на открытые ключицы парня, растирая большими пальцами тонкую кожу на кости, начиная от выступающего конца возле яремной впадинки и дальше, к натянутым мышцам шеи, по ним и к верху, за острый угол нижней челюсти, вызывая крупную дрожь, отчего Чимин аж нижнюю губу прикусывает. Старший замирает с ладонями на глазах Чонгука, младший тоже останавливается, запустив пальцы в волосы Чимина, а большими придерживая его голову. Он чувствует чужое тепло, горячее пламя, жизнь под пальцами и быстрый пульс на сонной артерии. Весь Чимин, и весь в его руках. Хрупкий, сбитый, таинственный, но любящий в ответ. Без сомнений любящий искренне. Чон отстраняет от холодного носа свои губы на пару сантиметров и, тяжело вздохнув, начинает: — Хен, ты первый человек, которому я могу полностью довериться. Хочу довериться, понимаешь? Раз для Чимина говорить еще рано, то Чонгук сделает это первым, и пусть его жизнь далеко не череда ярких и радостных моментов, но это то, чем он хочет поделиться со старшим. Поделиться прошлой жизнью и разделить будущую — идеальный план Чона, и вот он готов приступить к исполнению первой части. — Молчи, пожалуйста, Чонгук-и, — его пытаются остановить. Теплые пальцы сползают к губам с глаз, очерчивают их контур, нажимают легонько, а младший не может остановиться, тело действует отдельно. Он ловит каждый палец, прикусывая его не больно зубами и целуя, пытаясь передать всю накопившуюся внутри нежность. Пусть он и влюбился в дерзкого и бесстрашного напарника, огонь в сердце разгорается еще сильнее от такого Чимина. Наверное, из-за того, что Чонгук нужен, он не беспомощный довесок, он опора, стена, на него вот так кладут руки и разрешают слушать свое сбитое дыхание. Из-за того, что настоящий Чимин пришел к нему и обнял без слов, показывая, что самые сильные скрывают невыносимую боль. Чонгук дарит последний легкий поцелуй в кончик мизинца и отпускает руки Чимина, что находят себе место на плечах младшего. Они расслабленно повисают бессильно сзади Чона. Чимин весь расслабляется, находя свое успокоение в подобных касаниях. Чонгук подтягивает его ближе, чтобы их лбы столкнулись, а рассказ превратился в исповедь из губ в губы полушепотом, это помогает ему начать, снова прикрыв глаза. — Ты выслушаешь меня. Только ты. Хочу, чтобы ты знал, откуда я такой — Чон Чонгук, хотя, знаешь, я ненавижу эту фамилию. Наверное, это будет непросто рассказать все вот так, прошло много времени и вспоминать те лица, очертания которых навсегда стерты из памяти, невыносимо. Еще будучи ребенком я жил, где и родился, в одном из самых бедных районов Пусана. Гулей там водилось больше, чем людей, но я как-то выжил, в отличие от многих. Я не знаю свою мать. Возможно, она умерла при родах или же ее, слабую и беззащитную, убил гуль. Мне никогда не говорили о ней, потому что всегда считали виноватым в ее смерти, будто я, маленький сверток, которого можно было убить одним ударом, виновен в том, что ее не защитили. Несмотря на все это, я выжил. Иногда сам удивляюсь, как так получилось, но, Чимин-а, я так рад, что смог, хотя бы потому, что могу рассказать тебе все, а ты сидишь рядом. Чимин не выдерживает всплывающих в воображении картинок маленького Чонгука. Он никогда не задумывался, откуда появился такой Чон Чонгук, а теперь, имея возможность узнать, хочет спрятаться, потому что это оказывается больнее, чем размышления о своем прошлом. Должен ли он его остановить, должен ли он прервать это все и закрыть тему? Нет, доверие — слишком хрупкое существо, созданное не внеземными силами, а ими самими под желанием стать еще ближе, оно очень требовательное и ласковое, несет в себе любовь, но лишний небрежный поступок обрекает его на муки. Доверие умирает быстро и безвозвратно. Наверное, поэтому отношения зачастую называют усердным трудом, не только между любовниками. Все отношения между людьми — это шелестящие на ветру ломкие веточки сухой пшеницы. Чимин не хочет слышать их хруст, не хочет отстраняться и видеть смерть только зародившегося доверия в глазах Чонгука, поэтому он принимает всю боль маленького Чонгука до последней капельки и слушает. — Это было трудно. Я уже мало что помню из детства, но отец всегда останется самой яркой личностью моих первых лет жизни. Я не горжусь им, далеко нет. Раньше ненавидел, но и это прошло. Внутри что-то давит от воспоминания о нем, теперь я испытываю к нему, скорее всего, жалость. Он был слабым человеком. Вообще-то, я не единственный ребенок в семье Чон, был самым младшеньким. Старшая сестра ушла, как только я научился ходить. Ее никто больше не видел. Сомневаюсь, что она выжила, но все же иногда надеюсь. Как-то отец проболтался, что хотел продать ее гулям, будто она была вещью, поэтому я рад, что она сбежала тогда. Возможно, ее судьба сложилась куда лучше. Меньше всех повезло средненькому, моему брату. Я его помню. Когда он умер, мне было шесть или семь, а ему, кажется, десять. Отец тогда был слишком пьян, чтобы понимать, что творит. Зависимости легко к нему цеплялись, поэтому этот человек жил безвольно, будто у него нет обязанностей, совести и детей. Чонгук теряет голос на целую минуту, ища силы, чтобы продолжить. Его мокрые щеки трогают чиминовы пальцы. Парень не знает, как это действует и каким образом, но старший в один момент превращается в источник всех его ресурсов, будто у него там внутри колодец под именем «Чон Чонгук». Говорить становится легче, потому что непонятно, где заканчивает он и начинается Чимин. — В тот вечер он кричал на меня, будто я убил мать. Мне досталось пару раз, даже несколько шрамов осталось от кухонного ножа, а после вернулся брат и черт его дернул влезть во все это. Он спас меня, спас своего маленького братика ценой своей жизни. Этот ублюдок выкинул его в мусорный бак, он запер меня в комнате и ушел, запихнув тело брата в черный целлофан! — голос Чона сорвался на хриплый еле слышный крик. Он зацепился за руки Пака, чтобы не утонуть в этом снова. — Он не возвращался три дня, пока я надеялся, что он сдох. Мне удалось выбраться через окно в первый же день и разыскать брата, но, когда я пришел, там уже был гуль. Он чуял кровь и подбирался к нему. Чимин-а, ты же знаешь, какой я глупый… Истерика. Что это значит? Кричать? Биться телом об пол? Реветь до красных пятен? Бесшумная тихая и осторожная истерика подкатила к горлу и лишила возможности двигаться, говорить, желать чего-то. Чонгук вернулся в прошлое, снова стоя в темном переулке и смотря на мертвое тело любимого брата в руках чужака. Он хотел кричать, но молчал, хотел упасть и колотить кулаками по полу от несправедливости, но окаменел, хотел выплакать свое горе наружу, чтобы было не так тяжело, но еле-еле пускал слезы. Все дело в том, что он уже взрослый и много видел или же потому, что рядом с Чимином кажется, что это и правда можно пережить, впервые так, чтобы навеки оставить в прошлом? — Ты выскочил к гулю, — решился сказать старший, прикасаясь к уголкам губ младшего своими губами. Он здесь, он рядом и не бросит его. — Да. — Чтобы спасти тело брата. — Да. — Как же ты выжил, мой Чонгук-и? — услышав трепетное прозвище, Чон открыл глаза, тут же заглядывая в чужие. Там темно и прохладно, но не страшно, потому что там на глубине плещется любовь. — Не поверишь, меня спас гуль. В запале я кричал все, что приходило на ум, а он спросил, почему братец умер. Вот я ему и сказал. Потом он молча исчез, но лишь на время. Через неделю я услышал странные звуки из гостиной и, аккуратно приоткрыв дверь, увидел того самого гуля, жрущего человека, что звался моим отцом. Он поднял глаза и улыбнулся мне кровавой улыбкой. Меньше всего я ждал спасения от самых опасных врагов. Гуль предложил мне остаться в доме и умереть, или же пойти с ним. Я даже не думал, Чимин. Я десять лет жил с ним и терпел запах гниющей плоти. Его благородный поступок не отменял того факта, что он гуль и жрал всех людей без разбору. У него не было кодекса чести, и он не был хорошим, как может показаться. Зачастую этот мужчина предлагал и мне попробовать то, чем питался, учил убивать и держать оборону, никому не верить и быть сильнее кремня. Я во многом ему благодарен, но с каждым годом его разум все сильнее затуманивался, его убийствам не было конца, он судорожно смеялся и проклинал все человечество за то, что все так. Что гули вынуждены прятаться, что для них никогда не будет мирной жизни и у всех них с людьми есть лишь одно общее — смерть. Под конец он потерял рассудок, даже попытался меня убить. Голод в нем усиливался, он поглотил его. Я понял, что этот мужчина давно медленно умирал, что, возможно, неизбежно для каждого гуля, поэтому однажды ночью, пока он спал тихим сном, я вонзил ему в глаза два кинжала так, как он меня учил. Я останусь вечно благодарен ему за то, какими знаниями он поделился со мной, сколько сделал, но все же… Все же он был гулем, которых я терпеть не могу так же сильно, как и людей. Поэтому я и подался в Управление. Убивая обреченных на смерть, мне кажется, что я хоть немного меняю мир в лучшую сторону. Во время речи Чимин отстранился от младшего, чтобы лучше видеть его эмоции, его холодный взгляд и напряженные челюсти. Чонгук сейчас решительный, в какой-то мере пугающий и на сто процентов уверенный в своих словах. Между ними повисает молчание, протяжная и звенящая тишина заливается в уши, лопая барабанные перепонки как мыльные пузыри. Вот она, возможность признаться и получить удар в сердце, но Чону сейчас и без него больно, он еле сдерживается, чтобы не расплакаться, как маленькая девчонка перед хеном, как, в принципе, и Чимин. Чонгуку кажется все очень уютным сейчас, прошлое медленно отпускает, расцепляет жесткие пальцы и стекает в сточную канаву под рев ветров. Именно сейчас оно становится настоящим прошлым, а не призраком теперешнего. Младший несмело прикасается к голому бедру, ведет к колену, подхватывая ногу в суставе и сгибая ее так, чтобы закинуть себе за спину. Чимин оживает и оставляет размышления на потом, поддаваясь желанию Чона и обхватывая талию младшего ногами. Он откидывается назад, упираясь спиной о стену, не сводя взгляда с парня, что поступает так же, умиротворенно улыбаясь гулю. Чимин ведет пальцами по руке Чона, начиная от предплечья по вздутым венам к пальцам. Они снова сплетают руки по обоюдному желанию, поднимая к свету переплетение из пальцев и разглядывая их тени, расползающиеся по полу к самой кровати. Чимин смотрит на расслабленного Чонгука, что перебирает его пальцы, поглаживая их, осыпая лаской, и не хочет, чтобы это чудное мгновение заканчивалось. Слова сами вырываются из него, будто выпущенная на волю птичка, которая ждала подходящего момента, чтобы упорхнуть из своей клетки. — Спрячь меня. Чонгук не спрашивает от кого, зачем и где, потому что доверие теплится в их ладонях. Он улыбается хену одной из своих самых жизнерадостных и искренних улыбок, что редко рождались на свет, перед тем, как утянуть паренька в еще одни крепкие объятия, заставляя их длинные тени слиться в одну. — А сейчас кушать, быстро, — Чонгук сгреб одним движением паренька в охапку и понес на кухню, даже не обращая на громкие нецензурные возмущения старшего напарника, что не так давно мог ему руку оттяпать по локоть за одно лишь присутствие. Тем вечером Чимин никак не мог сомкнуть глаз, прижимаясь щекой к унитазу и выворачивая желудок наизнанку из-за отвратительной человеческой пищи. Ради Чона он съел все до последней крошки, притворяясь самым голодным человеком перед столом вкуснейших блюд. Это было несложно, ведь жизнь в людском мире заставляет приучить себя прятать глубже настоящие эмоции. Из него выходит уже одна желчь, но спазмы не останавливаются. Он опускается на холодный кафель и смотрит на свою худощавую фигуру в тусклом свете зеркала, все время вспоминая слова Чонгука, который так беспечно и доверчиво поделился тайным кусочком своей жизни с, как он сказал, «тем, кого он терпеть не может» или лучше «с обреченным на смерть». Напрямую Чонгук, конечно же, так не называл своего дорогого напарника и, кажется, любимого, но сам Чимин знает, что это все о нем. И если бы Чонгук все знал, видел настоящее в Паке, то, что на цепях внутри сидит и зовет себя голодом, агрессией и злостью, то тут же бы убил, не задумываясь ни на секунду. Сегодня Чимин в этом лишь убедился. Каким решительным стал его взгляд, как напряглись мышцы, как поменялся тон. Чон верил в то, что говорил, и не мог думать по-другому. Маленькая надежда, что его сущность не порок, в тот миг испарилась бесследно. Хотя так и должно быть: следователь убивает гуля и только так. Никому другому Чимин не даст в руки свою жизнь в виде натянутой нитки и ножницы к ней в придачу. Поднимаясь на слабые ноги, Чимин подходит ближе к зеркалу, вытирая рот полотенцем. Его волосы, глаза, тело — все выглядит таким уставшим и изношенным. И Пак не чувствует страха или боли утраты, будто умереть не значит поставить точку, закрыть книгу и сжечь ее, будто это проще, чем перевернуть страницу, а там будет белая бумага и никаких чернил. Чимин вглядывается в свои глаза. Было бы проще, если бы он не полюбил в самом конце, лучше бы вовсе не знал, что это такое, но раз уж это произошло, раз уж у него хватает смелости назвать безымянную бурю в груди любовью, то нет пути назад. У смерти будет его лицо, будут его глаза. Никто другой не имеет права услышать последний вздох Чимина, кроме одного мальчишки, что ворвался подобно комете и сжег дотла своими чувствами. Заглядывая в пучины своих зрачков и видя там образ Чонгука, его искрящийся взгляд и тень отпечатавшейся в памяти навеки искренней улыбки, Чимин знает, что это лучшее решение его жизни.
