Фото на память

— Ты сейчас серьёзно? — Бальтазар поставил стакан на стойку, не обращая внимание на подошедшего посетителя. — Абсолютно, — серьёзно кивнула Анна. — Происходит что-то странное и никто не может это объяснить. — Не думаю, что кто-то способен похитить архангела. Особенно Гавриила, он сам кого хочешь украдёт. Просто нажрался от радости и сейчас спит где-нибудь в пятизвёздочном отеле. — А я думала ты знаешь его настоящее лицо, — ангелесса покачала головой и достала из кармана конфетку в жёлтом фантике. — Как ты и сказал: пятизвёздочный отель, разгромленный VIP-номер, убитая стриптизёрша, куча мёртвых демонов и Винчестеры в подарок. — Чудесно, — Бальтазар скрестил руки на груди и тоже начал волноваться, прикидывая в уме, что могло пойти не так. На удивление, вариантов оказалось до черта много, начиная от проблем с охотниками и заканчивая демонскими разборками. — Что-нибудь ещё? — Судя по пятнам крови — его уже ждали, явно была хорошо продуманная ловушка… — Назови мне хоть одно существо, которое способно победить архангела в полном расцвете сил? — неуверенно сказал Бальтазар и, обернувшись на голос посетителя, пошёл выполнять его заказ, громко стукнув стаканом по столу. — А может он был без сил? — предположила Анна. — Помимо алатыря, который по-видимому и был нужен демонам, есть ещё один артефакт, который нам не принадлежит. Он был сделан специально для Люцифера, чтобы уменьшить его безграничную мощь и поэтому он всё время находился в Аду, но его можно применить и к другим архангелам. — Погоди… — Бальтазар почесал затылок, за это утро слишком многое произошло. — Хочешь сказать, на Гавриила надели ошейник Люцифера?! Он же… Не-е-е, у них не могло это получится. — Я тоже так думала, пока не нашла вот это, — в руках Анны появилось потрёпанное золотое перо архангела, которое начинало медленно тлеть и осыпаться серым пеплом на барную стойку. — Михаил рвёт и мечет на Небесах. Может начаться война, Бальтазар, и ты понимаешь, какие у неё могут быть масштабы. — Я бы сказал масштабища…

~✡~

Доктор А. Линкольн. 17 апреля 1995 года.        У пациентки Молли Джонсонс диагностируется галлюциноз*. С письменного согласия отца дальнейшие сеансы было разрешено проводить в доме, где обстановка, связанная с травмирующими воспоминаниями, может сделать следующие сеансы наиболее продуктивными. Согласно разработанному плану лечения, мне удалось спровоцировать сознание Молли на яркую вспышку галлюцинации. Она утверждает, что видела мужчину с крыльями. Точное и более подробное описание наблюдения содержаться далее записанные со слов Молли.       Сколько раз я уже перечитывала заключение психиатра?        Мои шаги гулко отдавались от, до блеска начищенных, стен. Хоть здесь и царила свежесть и чистота, как и в остальном доме, но я ощущала себя совсем жутко. Всё вокруг словно давило на меня, заставляя всё глубже окунаться в воспоминания, при этом навевая отнюдь не печаль, ни скорбь утраты, ни пронизывающую грусть… Я просто дрожала с головы до ног, словно окутанная в паутину старого, сырого, мрачного подвала.        Думаю, воспоминания крепко связали память о матери, вместе с тем жутким местом, так что, даже находясь в нетронутом грязными руками месте, всё равно видела лишь подвал: жуткий, холодный, безжалостный.        И я наконец подошла к массивной лаковой двери, так бессовестно забытой, она не манила меня, не звала; я просто должна была туда войти, несмотря ни на что — ни на страхи, ни на воспоминания, ни на тупую боль в груди.        Я легонько потянула на себя, покрытое недавно высохшей краской, кольцо, в форме перевёрнутого козла, с кругом соединяющимися рогами: отец часто заставлял всё здесь реставрировать, словно пытаясь починить и память о ней. Дверь отворилась, понятное дело и без намёка на скрип, и я наконец вошла в тёмную, словно мёртвую, мастерскую. Я щёлкнула небольшим белым выключателем, проливая белый свет и прошла в глубь мастерской, неуверенно озираясь по сторонам.        Всё вокруг окружали сотни зеркал, словно вырисовывая вычурные фигуры. Я подошла к самому большому, всё так же гулко шагая, и эти звуки эхом окатывали всё крыло, звонко отражаясь от каждого из бесчисленных зеркал, но одно из них особенно очаровало ультрамариновым переливом. Я вплотную приблизилась к его глади, мягко касаясь пальцами холодной кромки стекла. Из зеркала на меня смотрели зелёные глаза и мне стало немного не по себе от воспоминаний о галлюцинации, болью разливающейся по черепной коробке, и заставляющей невольно жмуриться и мягко прикасаться к вискам. Неожиданно, грубая фанерная полочка позади меня с хрустом надломилась и я тут же быстро присела, вовремя уворачиваясь от упавшего с молотка. Тот летел словно по диагонали, торпедой влетая в зеркало, и орошая меня осколками. Мелкие кусочки посыпались мне за шиворот, а более крупные с силой врезались в кожу рук, которыми я едва успела прикрыть лицо.        Ошарашенно шипя, даже позабыв от злости, насколько сильно мне страшно, я вскочила, пиная инструмент и рывком опрокидывая, разбитое в щепки, зеркало. С громким треском оно перевернулось, оборачиваясь ко мне лицевой стороной… картины?        На ней был изображён человек, или ещё какое-то создание, прижимавшее окровавленный труп женщины, в лёгком розоватом платье, при этом, высоко вздымая, зажатую в его руке, отрубленную голову. Эта картина не казалась мне жуткой или даже несуразной, она просто оставляла отпечаток на душе, невольно заставляя пробиваться мелкой дрожью — дрожью восхищения. Мама умела восхищать своими работами, они не были похожи на ту мазню, которую я видела на устроенной отцом выставке.        Там, где только что стояло зеркало-картина, открывался взгляду припрятанный шкафчик, вот только отпереть его никак не удавалось. В нём не было ни замочной скважины, ни поля для цифр — ничего, одним словом. Вот только по бокам, нетерпеливо, криво, словно дрожащей рукой, были вырезаны символы, одни за одним, уходя всё ближе к днищу, и, так же незаметно, уходя за стену.        Оставляя в голове напоминание: обо всём расспросить Френсиса, я двинулась дальше переворачивая картины — одну за другой. И чем больше я разглядывала их, тем сильнее меня посещало чувство, что что-то здесь не так. Они казались одна страшнее другой — чистые, отполированные, но невозможно жуткие, демонстрирующие пытки, убийства, каннибализм. Я всё разглядывала их, безошибочно находя нечто общее у них всех. И это всё время повторяющийся персонаж, тенью мелькающий то тут, то там, но постоянно бросающийся в глаза, словно условный центр, некая сверхзадача, которую хотел донести художник. И мне он показался смутно знакомым, словно я когда-то очень давно с ним встречалась, забыть такое — было невозможно. Человек, с невероятно прекрасными и огромными шестью крыльями за спиной.        Не отрывая от картин взгляда, точнее впиваясь им в лицо знакомого, я всё шла вперёд, вдруг с силой, на полном ходу, впечатываясь лбом в холодную мраморную статую. Точнее, её легче назвать бюстом, нет, снова мимо, это просто голова: оскаленная, пронзающая острыми злыми глазами, с выставленным изо рта тонким змеиным языком, будто для того и сделанным, чтобы выкалывать глаза, таким растяпам как я.        Сколько я помнила это место, здесь никогда не было ничего подобного. Я уже начинала злиться, совершенно не понимая, кто позволил внести сюда хоть что-то постороннее. Меня изъедало чувство злости, вперемешку с растерянностью, непониманием и… наверное, каким-то разочарованием. Старую мастерскую мамы превратили в потайную комнату для хлама, совершенно не заботясь о какой-либо памяти и не соблюдая минимальных правил хорошего тона, сутками проезжающего мне по ушам. Я просто не могла простить себе, что не уследила за самым важным, что вообще было в этом доме… Ах да, снова.        Настолько сильно меня поглотили мысли последующей кровавой расплаты, что я не заметила совсем немного выехавший из стола ящичек, цепляя его бедром, и сваливаясь вместе с целым шкафом, на пол, погребённая под кучей разнообразных вещичек. Не в силах разобрать, это от удара всё так кружиться, или я просто схожу с ума, но я влезла рукой во что-то жутко липкое, покрывавшее уже весь пол, все вещи и всю меня. Нахмурившись, я разгребала всё такие же склизкие свитки, чертежи, книги. Всё это как минимум начинало казаться странным. Все вещи были залиты непонятной чёрной слизью, так и сочащейся из довольно большого, деревянного, украшенного резьбой сундучка.        Однако, тот оказался совершенно лёгким, словно бы пустым, но я отчётливо слышала, перекатывающиеся внутри предметы. Подхватив ящик на руки, я понеслась прочь из комнаты, переворачивая на своём пути, совершенно все столы. Спасительная дверь уже маячила перед глазами, как я с настойчивым чувством дежавю, вновь приложилась лбом о голову статуи, до ярого металлического привкуса, прикусывая язык. Даже не замечая фантастической боли, я вылетела в холл, заваливаясь на колени, умащивая на каменных ступенях сундучок, и, с воющим трепетом, откинула сбитую крышку, с силой накренившуюся влево.        Сложно сказать, что бросилось мне в глаза первым, наверное, кромешная сумбурная каша из разной жуткой всячины, по видимому смешавшаяся в процессе созданного мною землетрясения. Прямо в гущу чёрной смеси я всунула руку, осторожно доставая крошечную косточку, совсем не походившую на кости животных. Меня не на шутку волновали странные догадки, нагонявшие не самые приятные мысли.        Вряд ли мама вот так могла себе позволить, хранить столь мерзкие вещи в своём шкафу. Хотя кости были ещё цветочками, погрязнувшими в топке осколков разбитого сосуда, по всей видимости, содержавшего ту чёрную жижу, ведь то тут, то там мне встречались большие жёлтые зубы. Я вновь полезла внутрь, разглядывая остальные составляющие чёртового набора, удивляющими меня на сей раз погнутыми, старинными, ржавыми монетками. Воздух сразу же наполнялся ароматом сухих трав, специй, но нещадно перебивающийся отвратительным запахом смолы, смешанной словно с горячим рыбьим жиром.        Кстати, о температуре, каждая косточка, каждая монетка, к которой я притрагивалась, были тёплыми, нет, даже горячими, совсем немного подрагивающими у меня в руках. Я дрожала с ног до головы, не в силах осознать произошедшее, и роняя неконтролируемые слёзы, на жуткую смесь. — Надо же, как интересно получается… — послышался за моей спиной знакомый голос, внезапно колыхая самые ужасные воспоминания.        Я даже на время забыла как дышать, замерло не только тело, но, казалось, и сердце, рухнув с обрыва, утягивая и сознание в след за собой. Этот голос бился внутри меня, разрывая на мелкие кусочки, заставляя содрогаться всем телом и, в то же время, сжимаясь в маленький комочек, пытаясь раствориться. Я сжала в руке самый большой осколок стекла, незаметно выуженный из сундучка, медленно поворачивая голову на голос, но ужасаясь увидеть то, что я вспомнила. Того человека и отрывка памяти, давно захороненного вместе с мамой. Я была готова ко всему: к бою, к смерти, к убийству.        Вот только реальность растоптала ожидание, цепким арканом сжимаясь на моей шее, заставляя выпустить из руки некое оружие, цепляясь всеми силами, за обезумевшее сознание. — Рой? — Здравствуй, крошка, — он прошёлся пальцами по стене, отбивая подрагивающий ритм. — Знаю, что удивлена. — Что ты тут делаешь? Ты же вроде к своей мамаше поехал. — Мои планы немного поменялись. Я пришёл закончить дело, — Рой широкими шагами подошёл ко мне. В эту секунду я ярко ощутила что-то исходящее от брата, что-то нечеловеческое. — Прости, дорогуша, но никаких свидетелей.        В эту секунду я не поняла, что мной случилось — то ли страх в мгновение ока овладел мной, то ли что-то неведомое подтолкнуло меня и я, что есть сил, воткнула осколок в правое плечо сводного брата. Кровь залила мои руки, я буквально ощущала, как разрываются мягкие ткани, но тот даже не пискнул. Рой отбросил меня в самый конец коридора одним лишь махом руки. — Я думал с тобой будет поинтереснее, — язвительно протянуло существо, принявшее облик сводного брата. — Разве твоя мать тебе ничего не рассказала? А где же архангел, который должен охранять тебя? Ох, точно, он сейчас на чаепитии — в Аду.        Мне некогда было рассуждать и придавать его словам хоть какое-то значение. Я бросилась в гостиную, там должен находиться мой любимый друг, не раз спасавший мне жизнь во время ограблений. Коридор, дверь, лестница, комната!        Быстро открыв дверцы шкафа, я достала тяжёлый дробовик. Отлично, магазин заряжен, передёрнула затвор и встала за диван, прижав приклад как можно плотнее.        Двери раскрылись и вошёл Рой. Его жуткие чёрные глаза пронзали будто насквозь, и самодовольная улыбка, растягивающая небритое лицо, только ещё больше выбивали из колеи. Он подходил не спеша, словно на прогулке, пока я целилась и выжидала нужного момента. Ещё чуть-чуть, ближе… Ближе.        Оглушительный выстрел разорвал тишину и мощная отдача причинила некоторый дискомфорт, но это было ничем по сравнению с тем, что видели мои глаза в эту секунду: Рой стоял передо мной, а в его груди зияла дыра, которая медленно начала затягиваться с отвратительным хлюпающим звуком. — Что… Ты такое?.. — Мои руки начали мелко подрагивать, но я не отпускала дробовик, хотя и понимала, что стрелять бесполезно. Но чёрт, как же не хочется умирать. — Не знаешь, когда нужно сдаваться? Хотя, ты и тогда не хотела сдаваться, — усмехнулось существо и в его руке, словно из воздуха появился внушительных размеров клинок. — Мне говорили, что твои воспоминания было решено запечатать, но может ты хоть что-нибудь помнишь, м? Например… Как мы медленно резали на кусочки твою маленькую спинку? Тишина.        Все звуки замерли в пространстве. Ни тиканья часов, ни от звуков шумной улицы снаружи, ни стука собственных шагов. Только биение сердца, эхом отдающееся в голове. Мысль, словно разряд грома, ударила в сознание, прокатилась оглушающим эхом в опустевшей голове и озарила кристальной вспышкой ясности сознание. Холодные стены и запах лекарств. Ремни крепко приковывают меня к кровати, на случай если найдутся силы попытаться встать и убежать. Я столько раз пыталась высвободиться, когда сознание прояснялось, но всё без толку. И сейчас, лежа на своей кушетке, я не знала, как можно приходить в сознание без давящих ремней, стягивающих лодыжки и запястья. Голоса. Приглушённые и неразборчивые, но я знала, о чём говорили люди за дверью. Они всегда говорили об одном и том же, и это только укрепляло ощущение замкнутости. Словно я каждый день переживала одну и ту же операцию, и возвращалась на исходную. Вот только шрамов и бинтов на теле становилось всё больше, и что бы нескончаемые «доктора» ни кололи, оно не позволяло полностью проснуться. Но давало возможность слышать, осознавать, вяло двигаться, но при этом всегда оставаться пленником.