Дважды «знакомый»

      Шла пятидесятая минута второго тайма. Матч ЦСКА - «Зенит» на «ВЭБ Арене», в котором гости горели со счётом 2:0, словно сухие осенние листья в лесу, вспыхнувшие от приземлившейся на них непотушенной сигареты. Лицо Виктора Михайловича было невозмутимым, он не испытывал каких-либо эмоций, кроме как внешнего спокойствия и внутренних переживаний: вдруг настанет тот переломный момент, и матч станет похож на игру с «Краснодаром», которая кончилась таким глупым поражением «армейцев»? Посреди поля развернулась самая настоящая борьба за мяч. Бийол нацелился прямо на брюнетистую голову Ильзата и сделал высокий навес в центр. Парень взмыл в воздух, будучи полностью уверенным, что мяч достанется именно ему, при этом внимательно проследив за точной траекторией полёта спортивного снаряда. Принять головой мешал только Дриусси, отчаянно и твёрдо подставлявший свою тутаированную руку прямо в грудь «армейца». Оба игрока потеряли равновесие и полетели с ног, но Ахметов всё же успел сыграть мысом правой в пас Магнуссону, который находился в паре метров от него и ждал момента, чтобы помочь в отборе. Аргентинец в белой форме, поднявшись с ног, развёл руками и непонимающе посмотрел на судью, стоило ему лишь услышать болезненный рык. Ильзат ещё пару секунд лежал на поле, держась за свою левую руку, в то время как ЦСКА разыгрывал позиционку. Послышался судейский свисток, игра остановлена. — Что случилось? — Маша подошла к кромке поля, укутавшись в фирменную «армейскую» куртку и пытаясь понять, что за суматоха творилась в центральном круге. Керимов и Бутовский (врачи команды) сломя голову побежали к месту падения игрока. Возле Ильзата стянулась большая часть одноклубников, и даже сам Дриусси, который посодействовал получению травмы киргиза. — Плечо... — прошипел брюнет, сжав ткань красно-синей футболки в своей ладони и пытаясь не закричать от боли ещё сильнее, когда его положили на носилки. Парни поняли, что Ахметов дальше игру продолжить не сможет и соответствующим жестом попросили замену. В следующие несколько минут пострадавшего унесли с поля на носилках, а только что активно разминающийся у кромки Хосонов подбежал к скамейке и начал переодеваться в игровую форму. — Ильзат, спокойно, всё будет хорошо! — Маша проследовала за медперсоналом и, положив руку на здоровое плечо футболиста, сжала его. Ахметов продолжил скалиться от невыносимой боли, которая постепенно растеклась по всему телу, словно яд, и послал быстрый кивок девушке.       Они почти что заходили в подтрибунное помещение, когда Короткова почувствовала пробежавший холодок по своей спине. Такой неприятный, зябкий. Сопровождающийся мурашками. Девушка обернулась и столкнулась с резким взором Чалова, который стоял возле жестикулирующего Ганчаренко и жадно оглушал бутылку негазированной воды. В его зелёных глазах повис немой вопрос, который Маша так и не смогла разобрать, прежде чем она вместе с врачами оказалась в медпункте.

***

      Утренняя Москва была заснеженной и более походила на сказку. Раскидистые сухие ветви деревьев нежились в пушистой пороше, а густые белые снежинки, словно мухи, вздымались к серому небу. Рёв машинных двигателей был недосягаем для Артёма, который стоял перед панорамным окном своего кабинета и вкушал аромат душистых кофейных зёрен. Все его мысли были заняты той кучей бумаги, которая лежала на краю его дубового стола и ждала, когда парень всё-таки поставит свою подпись на каждой из страниц. — Артём Игоревич, к вам посетитель, — секретарша средних лет перебила своим голосом поток раздумий в мужской голове. Коротков оборнулся и увидел Катю, которая робко ступила невысоким каблучком своих ботильонов на чёрный паркет его кабинета. Дверь за девчачьей спиной закрылась, осведомив своим скрежетом об их полной изоляции от других. По-хорошему, Артёму бы удивиться приходом Кузнецовой, но вместо этого парень медленно поставил чашку недопитого кофе на стол и терпеливо посмотрел на девушку. Разговор на этом не начался, хотя должен был. Голубоглазый внимательно взирал на Катю, которая, в свою очередь, аналогично буравила взглядом его. — Слушай, я пришла к тебе, чтобы попросить... — спешно начинает она, опустив стеклянные глаза в пол и почесав левую бровь. Артём приблизился к девушке на пару шагов, а после сел на край своего стола, величественно скрестив руки на груди, облачённой в белоснежную рубашку. Он по-прежнему молчал. — Я не знаю, зачем ты вернулся, но, прошу тебя, не говори никому о том, что было между нами. Никто не должен об этом знать. Её голубые глаза сильнее залились слезами. Она уже не пыталась скрыть хрустальных капель, которые срывались с её густых ресниц и летели прямо вниз, на её ключицы, укрытые мягкой тканью бежевого шарфа. Артёму неприятно. Не от того, что Катя просила его молчать о том взрыве настоящей любви, в радиусе поражения которого они оказались пару лет назад, нет. Он сам не знал, что на него нашло, и почему от её слов так неприятно саднило в груди. — Это всё? От наточенной стрелы мужского ледяного голоса у Кузнецовой замирает дыхание. Сердце уже давно пробито сотней пуль из дула его револьвера, но она держится. И от чего же ей так плохо? Ни о какой любви и речи быть не может. В душе, сердце и разуме лишь один Антон, свадьба с которым должна вот-вот состояться. Постоянные переносы торжества тянули струны её нервов, пытаясь подобрать нужные ноты для своего оркестра, а внезапно появившийся Артём вообще стал последним дополнением всего намечающегося перформанса. Но она сильная. И она должна держаться. — Да. Мёртвое безмолвие в кабинете Артёма прервал его собственный тяжёлый вздох. Ему тяжело. Тяжелее чем ей, наверное. Но эта агония обоих непохожая, потому и измеряется в разных величинах. Парень выпрямился, положил руки в карманы выглаженных чёрных брюк и медленно зашагал к своему кожаному креслу, на сидении которого уже потихоньку просматривалась вмятина. — Я не собираюсь срывать твою свадьбу, если ты об этом. Пуля полетела прямо в женский лоб, и Катя бы упала, если бы не такой суровый и незнакомый взгляд Артёма, который помог удержаться на ногах своим разрядом. Она хотела что-то сказать, но испугалась собственного языка, который спутался в несколько узлов от густоты воздуха в этом помещении и стыда, обхватившего её горло мёртвой хваткой. — Откуда ты... В это же мгновение на дубовую поверхность стола полетел журнал, на глянцевой обложке которого была запечатлена счастливая Катя, скованная крепкими объятиями Миранчука. Громкий заголовок и белоснежный пышный наряд на девушке твердили об очевидном. — Плохая примета, кстати, — Коротков несколько раз постучал указательным пальцем по свадебному платью на фотографии и с вызовом посмотрел на Катю. Девушка закусила нижнюю губу, от чего та напухла. Нервы давно стояли на пределе, а зеркальные слёзы текли ручьём, не стесняясь чужих глаз. Она ушла, хлопнула дверью, сделала всё так, как было прописано в стереотипах. А он, наконец, позволил себе выдохнуть. И вспомнить о кофе, который коснулся его губ сразу же после того, как переливающийся глянец с двумя счастливыми лицами оказался в мусорном ведре.

***

      Поздний вечер опустился на Москву слишком быстро. Маша не успевала следить за временем (разве что за минутами до окончания таймов), ведь сегодняшняя игра «армейцев» была более, чем насыщенная. После такой приятной и важной победы на душе остался не столь хороший осадок: травма Ильзата портила все представления о таком прекрасном матче. Футболист, судя по всему, при неудачном падении выбил плечо и выбыл до окончания первого круга РПЛ. Не то, чтобы это потеря потерь, но игрок этот действительно важен для команды. — Опять куришь, пиздец! — возмущённый голос Чалова растворился в воздухе неприятной бесцветной пылью, которая постоянно заставляет вздрагивать героиню. — С победой. Маша добротно кивает и подкуривает немного смятую в кармане сигарету. Чёрт, последняя.       Все десять минут своего нахождения на стоянке арены взгляд Коротковой был прикован лишь к одной машине. Серый «Pange Rover», который стоял прямо напротив девушки в вычерченном белой краской прямоугольнике, был аналогом машины Миранчука. Само собой, это был автомобиль кого-то из персонала стадиона, но от одного вида иномарки по женскому телу пробегала электрическая дрожь. — Тебя подвезти? Русоволосый подошёл к своей «KIA Optima» и нажал на кнопку ключей. Маша немного нахмурилась, внимательно разглядывая футболиста, который скидывал спортивную сумку на заднее сидение салона. — Что-то ты зачастил меня подвозить. В личные водители решил заделаться? — прозвучало с такой сильной издевкой, что Чалов, по-хорошему, должен был смутиться. — Я просто не хочу, чтобы твой зад протирал сидение в машине левого таксиста, — парень открыл водительскую дверь и, положив локоть на крышу, поправил вымокшие волосы. Едкая усмешка Коротковой, казалось, разбавила ночную мглу вокруг них. — То есть, если мой зад будет протирать сидение твоей машины, — девушка поставила акцент на предпоследнем слове, — тебе будет спокойнее? Федя задумчиво повёл бровью и устремил взгляд зелёных глаз прямо к чёрному небу. Еле видневшиеся облака выглядели словно водоворот, затянувший последний луч света. Воздух пропитан приближающимся Новым Годом, до которого, к слову, оставалось чуть меньше двух месяцев. — Вполне. Женский смех лился смущением и скорбью. Такой порыв смешанных чувств в её душе захлёстывал с головой. Прямо перед ней стоял парень, который, возможно, мог бы сделать её самой счастливой девушкой на планете. Он бы окутывал её своей любовью, словно тёплым одеялом, которое способно согреть даже в самый холодный день. Но сердце предательски ноет по другому. Тому, кто уже смог сделать её самой счастливой, и самой несчастной девушкой на планете.

***

      Какая-то уютная кафешка на Вернандском к десяти часам вечера была почти пуста. Лишь трудяги, что решили заскочить в это местечко по пути с работы, занимали малую часть столиков сего заведения. Миранчук расположился в углу, заказав себе сухой стейк и лёгкий овощной салат. Серебряная вилка что-то тщетно пыталась найти в столовой посуде, корябая белоснежную поверхность тарелки. Голова футболиста слишком пуста и холодна. Нулевая ничья в гостях у «Рубина» не оставила ни единой мысли после себя. Зато в сердце происходил полный штурм и шквал безумия, который перемешивался с кровью и циркулировал по всем венам мужского тела. Они расстались с Машей почти две недели назад. Или чуть больше, Лёша уже сбился со счёту дней... да и расстались ли вообще? Девушка обрубала на корню любые попытки парня дозвониться до неё или хоть как-то выйти на связь. Её нового адреса он не знал, Катя упорно отказывалась рассказывать, и на это у неё были весьма обоснованные причины. С братом он не общался примерно столько же. По собственной дурости потерял не только любимого человека, но и родного брата, с которым появился из одной утробы. И зачем ему всё это? Создаёт иллюзию вокруг себя, после чего начинает путаться в ней и рушить не только свою, но и жизни окружающих. Его чёрный IPhone, с потрескавшимся стеклом прямо возле передней камеры, тихо завибрировал. На экране фото счастливого улыбающегося брата, который держал кубок России, наполненный игристым напитком.

«Тоха»

— Да, Тох? — сиплота в его голосе выдала неуверенность, плескающуюся через край. — Я у входа, — брат же, наоборот, спокоен. Или же просто создавал видимость этого спокойствия.       Старший Миранчук поднялся со скрипучего стула и, оставив на столе приличные чаевые, отправился к выходу из заведения. Парень замер на пороге здания, выйдя на улицу. Лохматые снежинки падали медленно, но очень густо. На голове шатена оказались несколько из таких, от чего волосы в одночасье стали влажными. У входа в кафе и впрямь стоял Антон, присевший на едва пыльный капот своего жёлтого «Camaro». Карие глаза брата смотрели выжидающе. — Здравствуй, — Лёша первым протянул руку. Парень взглянул на ладонь придирчиво, но всё же пожал её. — Пойдём в машину, а то заебался мёрзнуть. Братья оказались в салоне через несколько секунд. Антон повернул ключ зажигания, но педаль газа не тронул. Просто решил согреться. Лёха долго перебирал в своей голове набор слов, которым можно начать разговор с братом и, в последствии, извиниться. Впрочем, с родными людьми нужно на чистоту. — Антох, я схожу с ума. Младший Миранчук застыл от откровенности брата. Взгляд карих глаз был опущен, а слух наострён. Он ждал продолжения братской исповеди. — Ты думаешь, что я полный дебил, и у тебя, блять, есть все основания на это. Пару дней назад я встретился с Чалом, и знаешь что? Я попросил его запереть нас с Машей в каморке, понимаешь? Это просто пиздец! — Лёша откинулся на спинку сидения и закрыл лицо руками. К глазам подступили слёзы, но он незаметно стёр их подушечками пальцев, — Прости меня, Тох. Я не должен был срываться на тебе, как последний ублюдок. Но мне действительно очень хуево без Коротковой... — пауза в его речи погрузила машину в звенящую тишину, — и я боюсь, что реально потеряю голову из-за этого. Антон бы горько усмехнулся, если бы сама ситуация и обстановка в данный момент была менее уёбищной, как он верно подмечал у себя в голове. Братское сердце разрывалось от страданий родного человека, и парень точно понимал, что не может оставить Лёшу в этой «яме» одного. — Дурак ты, Лёха, — шатен притянул футболиста к себе и крепко обнял, пытаясь забрать как можно больше боли из мужского сердца через эти объятия. — Тох, помоги мне, пожалуйста. — Я постараюсь, брат, — Антон уткнулся носом в могучее плечо Миранчука, который выглядел таким беспомощным,— постараюсь...