Холодные осколки

У Рида внутри слишком много невысказанного. Он знает, он неразработанный рудник. Он нераскрытый парашют. Он неиспользованный потенциал! Ну или действительно миллиардный по счету пустой мудак. Он смотрит в потолок ночами. Руки и ноги занимают на кровати так много места, сколько вообще возможно. Мое. Исключительно мое. Эта квартира. Эта жизнь. Захочу — сброшусь с балкона, а жилплощадь и имущество завещаю третьему по счету соседу, который сюда заглянет. Или Элеоноре из Зимзабве, там же должна быть хоть одна Элеонора?.. Моё сознание. Хочу — отдаю на милость ядовито-яркой рекламы, хочу — пихаю туда ложь из газет и телека, хочу — и заполняю ненавистью, а оно в ответ фонтанирует непревзойденными навыками собачиться. Моё тело. Хочу — обкалываю стероидами, хочу — даю сдачи, хочу — вгоняю внутрь наркоту. Странно, думает он в такую же ночь месяцем и неделей позже. Одна рука неудобно свисает с краю. Другая всё ещё прикована и ноет. Странно. Этот заднеприводный тостер отбирает у него всё по крупице, а Рид не особенно… злится. На кухне его, Конрада, порядок. В департаменте его, Конрада, хлам на столе постепенно переползает на соседствующий с ним стол Гэвина. Это его, Конрада, вид стал причиной экзистенциального кризиса Гэвина в грубой форме и последовавшей за ним смены всех ориентиров и ориентаций. Это после его, Конрада, не нежных рук тщательно выведенные rA9 кровоточат по всей спине. Такая дурацкая боль. Детская. Боль от порезов — как машинка на радиоуправлении. Если лечь, резвый ребенок быстро догадается проехаться по тебе. Настоящий груженый грузовик переезжал Гэвина не раз. Философствуя, он смотрит во всё тот же потолок. Всё ещё нераздельно его потолок. Рид — невыносимый собственник. Голая прямая спина на балконе его почему-то сильно злиn. А, точно: злиn тем, что она на балконе, а не под боком. Конрад по всем канонам немецких фильмов и должен бы пускать в жирное небо дым. Только вот Конрад считает, что не должен что-либо произведениям сомнительного искусства. Поэтому он ретиво кружит в пальцах свой канцелярский нож, найденный у Рида на кухне. Конрад входит и устраивается рядом с Гэвином. От его тела пахнет улицей: фастфудом, дымом, выхлопами. Он беззастенчиво воняет чем угодно, кроме человеческой плоти, очерчивает пальцами свой самый первый, скромный стигмат на ребрах Гэвина: — Потолок содержит одну паутину площадью три квадратных дюйма в дальнем левом углу и восемнадцать трещин средней протяженностью две целых восемь десятых дюйма. Для того, чтобы сделать это зрелище привлекательнее, я рекомендую купить набор флюоресцентных звезд. Гэвин хмыкает. Закономерным образом даже потолок больше не его. Впрочем, чего он хотел, отдавая на усмотрение его, Конрада, фантазии свое тело? Осталось только положить в поющую шкатулку свое подгнившее чернилами ничто вместо души и торжественно вручить Конраду ключ. Конрад нерешительно выдвигает лезвие ножа, прокручивает в пальцах, не поранившись, схлопывает обратно. Гэвин неосознанно следит за этим. Конрад вновь достает лезвие и тянется к чужому запястью. Ещё одно rA9 застревает на коже, подозрительно неаккуратное. Об эстетике других судить не приходится, их Гэвин рассмотрит лишь утром к зеркале. Он кривится и шипит, наблюдая процесс. Лениво катится кровь, Конрад режет глубоко. Он старается на тыльной стороне запястья и почему-то начал с девятки. Левый хвостик «А» тянется внезапно прямо по венам на кисти и почти доходит до костяшек. Гэвина дергает, как от тока: лезвие задело нерв. — Что ты творишь? — шипит Рид. — Видно же будет. По роже Конрада видно лишь, что он достиг своей цели. Наконец, маленькое «r», но её хвостик Конрад легко продолжает в линию, опоясывающую запястье. — Ну и чего ты добился своими художествами? — Гэвин скрипит и тянется рассмотреть своеобразный браслет. — Все мои художества легко скрываются одеждой. В отличие от этого. — Ну всё, блять, пометил. Хороший мальчик.