Холодные осколки

— А, новая игрушка? — усмехается адвокат. В дом его коляску вкатывает андроид класса лямбда. — Это скорее навязанный подарок. Я к нему еще не привык, — отмахивается Карл. Впрочем, к старому другу он расположен радушно и искренне улыбается. Андроиды молча смотрят каждый в свое пространство перед носом. Колясочники грубо шутят над неполноценностью друг друга, косятся на андроидов друг друга, вслух жалеют, что не могут обняться. — Как продвигается твоя книга, Салли? — О, пытаюсь не соскользнуть в романтику, но, похоже, о себе дает знать кризис среднего возраста. А что твоя псина? — Пепси сегодня на процедурах. Маркус вечером поедет в лечебницу за ним. — Маркус? Это, что ли? — Ага. Николас Пи Салливан не только остался тридцатитрехлетним колясочником после того нападения на банк, где его взяли в заложники, но и блестяще раскрутился на этом за последние восемнадцать лет. Сейчас, наедине с верным другом и старым клиентом, он готов хохотать и балагурить, но можно не сомневаться: он привык хватать и вырывать победу. Без подлости, но и без пощады. Добрый час они пьют, перемывают кости и обсасывают последние сплетни. — Гермиона, неси. Я готов работать, — наконец хлопает по подлокотникам Салливан. Андроид выходит. — Маркус, позаботься, чтобы её впустило, — машет рукой Карл, опустошая красивый большой стакан. После чего опирается на колено и хитро ухмыляется. — Что, потянуло на ностальгию, а, Салли? — Ты о чем? — удивляется тот. На лице пьяноватая легкость, впрочем, уже больше от алкоголя, чем от радости встречи. — Как это, ты забыл Гермиону из «Ада»? Эти бедра, — Карл приукрашивает свой многозначительный тон мелкими подскоками в коляске и выразительными жестами, будто он подстегивает и шлепает кого-то сзади. — Черт подери твою грязную душу, старый похотливец, это всего лишь красивое имя! — в шутку орет Салли и сам смеется. «Ад» процветал в пику «Раю», предлагая живых проституток класса люкс, и лишь немногие знали, что обоими сетями клубов правят одни те же люди. Друзья в число избранных не входили. — Ну, разошелся. А сам будто не такой? — по-мальчишески корчит рожу Карл. Двери впускают Гермиону. Карл снова берет стакан и спрашивает: — Ну, как мои дела? Андроид устанавливает перед колясочниками гладкий девайс в форме вытянутой футуристической катушки, который при касании руки Салливана выдает удобную проекцию ноутбука прямо ему на колени. Проекция раздваивается на ноутбук и прогружающиеся точки и линии ровно над верхней гранью катушки. Карл слегка откидывается назад, подперев изящными пальцами висок. Синеватое мерцание отражается в очках, которые Салливан усаживает на нос. Сориентировавшись, устройство бережно вычерчивает линию за линией и показывает два одинаковых набора графиков. Салливан и не взглядывает на знакомые ему цифры, набирая пароль с хмурым лицом, а Карл подается вперед, подпирает подбородок и прищуривается. Салливан входит в систему и, подробно указывая пальцем, принимается за объяснения. Через минуту Карл пробует возразить, но в конце концов просит продолжать. Еще спустя пять минут Салливан промачивает горло и завершает: — Так что, чтобы сохранить дела на плаву, нужно продать как минимум половину твоих картин с аукциона. — Черт тебя дери двадцать тысяч раз, Салли, не говори мне этих отвратных слов! — взрывается Карл. Он кашляет и плюется от возмущения. — Мои картины не могут быть проданы с аукциона. С аукциона! — Покупателя на них нет уже который месяц, а то и год, — возражает без раздражения Салливан. — Не обсуждается, — жестом отвечает Карл. — Тогда продай поместье в Вашингтоне и квартиру в Сиэтле, — рассудительно предлагает Салливан, складывая узловатые, синие от проступивших венок пальцы домиком. Он знает, что Карла злить не стоит. Он знает, что Карл должен был начать злиться. Тот отмахивается, но не успевает снова начать крик: Салливан делает это раньше, раздраженно хлопнув руками по куцым коленям. — Матерь Божья, Карл, да ты не был там уже три квартала, на кой они тебе ляд? Подумай о кредиторах, о поручителях! — Если тебе больше нечем меня злить, можешь убираться, — гневно стучит кулаками Карл. Салливан задыхается возмущением: — Я твой адвокат и пытаюсь вернуть тебе платежеспособность! — Засунь себе такую платежеспособность знаешь, куда? — вновь широко отмахивается Карл и по старой привычке берется за колеса. На его пути попадается Гермиона, замершая с заведенными за спину руками. Он поднимает на неё глаза и вконец зло кричит: — Маркус, выпроводи их! К черту! — и он слабой рукой толкает андроида. Та реагирует и сама отходит на несколько шагов. — К черту! — Сэр, прошу, — подвигается к гостю Маркус. Карл уже почти укатил в студию, когда Салливан бросает ему вслед, потрясая кулаками: — Ну и знаешь что? Пошел ты к черту со своей гордостью! Я разрываю контракт! Гермиона, собери и отнеси в машину. Отвези меня, увалень, — бурчит он Маркусу. Тот тактично берется за ручки кресла и направляет колеса к выходу. Гермиона пропускает их и в несколько движений собирает хитроумный гаджет. Дрогнув, голограммы быстро тают. Спустя несколько минут слышно, как отъезжает машина. Маркус возвращается в гостиную, прибирает её и остается у стены. Спустя полчаса вернувшись с поездки по саду, Карл подкатывает к нему. Под татуировками от нагрузки вздуваются вены, Карл вспотевший и задумчивый. — Знаешь, чем ты отличаешься от людей? — Тем, что я андроид, сэр, — незамедлительно, но теми же интонациями, что и все прошлые разы, отвечает он. — Тебе даже роли в обществе не прописано. Ни тебе, ни ей. Вы выглядите людьми, но функции у вас, как у мобильного. Почему ты не реагируешь? — предъявляет претензию Карл и с удовольствием замечает, как диод сбивается на желтый. — Отвечай! Человек бы возмутился — но человек не стоял бы истуканом, пока гавкаются двое стариков. — Ты же должен меня защищать, ну! — нагнетает Карл, резко хлопая Маркуса по предплечью. Тот все ещё в рамках желтого и к тому же размеренно моргает. — В следующий раз я вмешаюсь, сэр, — обещает андроид. — Н-да, похоже, ты совсем не делаешь, что тебе не сказали, — Карл долго, с минуту, смотрит и ждет. На его лице можно прочитать что-то наподобие «и чего я губы раскатал?». Диод наконец снова голубеет. — И ты знаешь, мне это не нравится.