Холодные осколки

— Я принес Вам плед, сэр. — Уйди. Терраса смотрит в небо. Её огораживают ухоженные туи, в горшках у стеклянных дверей — бледные пахучие пеларгонии. Через посеребренные дождем камни пухло растет трава, местами — буйноголовые одуванчики. Летняя ночь приходит, будто холодная птица накрыла мир гладким крылом. — Температура воздуха составляет девятнадцать градусов по Цельсию. Я должен настоять и попросить Вас принять плед. — Я его принимаю. Положи и уйди, наконец. Волосы Карла начали седеть ещё несколько лет назад, но сейчас он абсолютно некрасив. Для мужчины есть времена, когда седина смотрится броско, мужественно. Но не сейчас. Да и лицо художника больше не привлечет случайных спутниц на ночь. Мешки под глазами и морщины складываются в недовольную гримасу, ненавидящие глаза спрятаны за отекшими веками. Лицо застывшее. Карл стал полнее, но его руки остались столь же узловатыми. Плед ложится на отнявшиеся ноги. — О’кей, ты выполнил функцию няньки-приживалки на сегодня. Иди в свой энергосберегающий режим. — На сегодня в список задач входит, кроме всего прочего, уложить Вас в постель, сэр. — Матерь божья, вурдалак Камски, чтоб тебя черти побрали с твоими совершенными детьми! Карл цедит сквозь зубы, голос поднимается непроизвольно. Его бесконечно раздражает безразличие, пунктуальность и исполнительность этой пустой банки. Вообще без краски. Однако он… просто не может обойтись без вот такой банки. К тому же, не горит желанием контактировать с людьми, чтобы найти себе нормальную сиделку. Надеяться на Лео или его мать бессмысленно. Так что исполнительный широкоплечий чурбан — меньшее из зол. — Ладно, черт с тобой. Тащи меня наверх. Всё равно я ещё с этим недолифтом сам управляться нескоро научусь. Уверенные руки берутся за легкое, много раз уже царапанное кресло. И с ним управляться Карл не умеет. Да и не горит желанием учиться. Когда они проезжают зеркало, Карл делает знак остановиться. Андроид замирает и отпускает ручки кресла. Карл сам подкатывается к трюмо и, заранее рассердившись неведомо на что, начинает просматривать почту. — Всё. Поехали дальше, — уже вконец зло говорит он, и андроид послушно водворяет его на подъемник. Карл следит за ним, пока его везет умный лифт. Каждое движение плавное, но в точности такое же, как и предыдущее. Копировать — вставить в реальности. Сверху лестницы он спрашивает: — Знаешь, чем ты отличаешься от людей? — Тем, что я андроид, — мерно звучит в ответ. — Тем, что ты имитация человека. Сложная, близкая. Но просто имитация, — Карл даже стучит по животу андроида в подтверждение своих слов. Звук вовсе не полый, но Карл заканчивает: — Банка без краски. Банка, не предназначенная для краски. Чувство превосходства быстро иссякает, хоть Карл и старается раздуть его. Чувство превосходства калеки над полноценным и даже совершенным. Это даже не смешно, это просто мерзко. Свет не зажжен, но за высокими чистыми окнами достаточно светло, и на лестнице стоит прозрачная полутьма. Зеленоватые глаза со смуглой кожей в художественном представлении Карла не смотрятся. Он глядит на это сочетание придирчиво и безразлично — и в первый раз он решает, что ему не нравится внешность андроида. До этого он не стремился оценивать. Старался перед самим собой сделать вид, что он тут максимум на пару дней. И что к интерьеру дома не подходит больничная стерильность его униформы. Диод на виске андроида слегка режет глаза желтым. Как там Камски сказал: система занята обработкой данных? — Толкай давай, — бурчит Карл.