С'est dangereux

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГЛАВА I Николь Грать в настоящее время была замужем за Франческо Рикардо. Поскольку его отец был итальянцем, он иногда говорил с сыном на итальянском языке. Франческо, будучи гражданином Франции, закончил французскую школу, получив образование на новом языке. Тем не менее он неплохо говорит по-итальянски и может читать книги, написанные итальянскими авторами. Но очень плохо пишет, не может написать серьезный текст, выразить серьезную идею. При относительно неплохом пассивном понимании итальянского. Так как жена была француженкой, она не понимала итальянского и никогда не учила его, однако могла понять похожие слова (для среднего француза итальянский подобен украинскому или чешскому с точки зрения русских: почти в каждом абзаце будет что-то похожее на ваш язык, но общее значение текста может быть не понятно). Их квартира находилась в трехэтажном особняке в побережном городке Дипп, во Франции, на Route de Pourville. Она переехала туда из Парижа. Его компания Eldorado торговала сигаретами, и для среднего француза бренд действительно звучал как итальянский или испанский. Он, кстати, был испанским: она слышала от Франческо историю о том, как еще его отец назвал компанию словом «золотой» по-испански. Тогда было модно давать компаниям в родной стране иностранные названия, ведь непонятность сулила большие прибыли из-за звучного имени, а значит и статуса. Потом этот доморощенный испанец, в смысле компания, оказался во Франции. Да, Николь была замужем за миллионером. Возвращаясь из магазина одежды, Николь и Франческо начали разговор об именах. — Как тебя называли в детстве, Николь? — Нико́. Во Франции имена в разговоре сокращаются. Ты вполне мог бы сойти за Франа. — А ты знаешь, кто по национальности Санта Клаус? — Франческо Рикардо спросил Николь. — И кто же? — Итальянец, Нико́. Санта — это итальянское имя. — Оно и неудивительно, Франческо. Американцы вообще многое себе присваивают, а итальянского особенно. Санта Клаус, пицца, сыр. Поди еще многие американцы думают, что Пинокио и Чиполлино — персонажи Уолта Диснея. Хотя подавляющее большинство Франции адекватно относится к любым национальностям, французы времен Жака Ширака часто обращали внимание на «заимствованные идеи»: чужая пища, мультипликационные персонажи, сказки. Да, верно то, что очень многое приписывают американцам: даже не американское по происхождению. — В Италии, напротив, могут удлиняться. Я мог бы назвать тебя Николлетой, если бы мы были там. — Кажется, я уже слышала этот вариант. Николлетой была знакомая моей бабушки, Бернарды, но я точно знаю, что она не была итальянкой. Кстати, а могу я тебя назвать Франческето? — Нет, удлиняются обычно короткие имена. Это итальянец говорить не будет. — Кстати, а сокращения имен и их допустимость в культуре сильно зависят от страны, — Нико́ продолжила разговор. — Французы — сокращают. Британцы — Джон может обидеться, если ты назовешь его Джо. Если только он сам тебе не скажет «Вы можете называть меня Джо». США — если американцы являются именно британцами, то они копируют Великобританию, но европейцы копируют свои культуры и короткие имена могут быть допустимы. Доходит до абсурда: американец из французский семьи, названный Джоном обижаться на Джо не будет, а какой-нибудь Джо, но британец, может быть обижен. Канада — короткие имена вполне стандартны в обращении, ибо там полно французов, и французы немного изменяют правила «обычных британцев». — Нико́, я действительно польщен твоим знанием самых разных культур, — сказал Франческо. — Но ты сказала, что тебя интересует Германия. — Да, оба моих родителя изучали немецкий. К тому же мой отчим Альфред, который сейчас умер, носил немецкое имя. — У них бывают сокращения? — В Германии нет. К тому же, немецкие имена и так короткие, их не очень-то сможешь сокращать. — Почему? Фи́липп — немецкое имя. Вполне может быть Филом. — Но не будет, потому что зависит не только от слоговой системы, но еще и от самой традиции. Альфреда превратим в Альфа. Это же тот чудаковатый персонаж из американского сериала, похожий на какую-то собаку? Какой это немец? — рассмеялась Нико́, а вместе с ней и сам Франческо. — Кстати, собака — символ дурости во Франции. — Да? А я думал, во Франции каждый второй любитель пуделей и бульдогов. — Это если к человеку. — Понятно. Если к человеку, то он, значит, дурак? — Да, Фран. Он дурак, — игриво улыбнулась Нико́. Она никогда не спорила об итальянском, да и не могла, но кое-что заметила: ее муж, возможно, знает не все слова этого языка. Как-то он решил ей показать книги итальянских авторов, читая их вслух: причем сначала по-итальянски, потом переводил на французский. Нико́ заглянула на страницу, и некоторые его предложения, переведенные на французский, оказывались короче на пару-тройку особенно редких, книжных прилагательных. С другой стороны, Франческо знал почти все глаголы, а если что-то и не знал, мог достоверно пересказать. Грать сопоставила это со своим немецким периода седьмого класса, который она изучала как иностранный: она точно также владела немецким. У нее были кое-какие немецкие книги, и там многое было понятно, но что-то она пропускала. Это говорило о том, что Франческо относительно неплохо понимал итальянский, на уровне грамотного среднего школьника, но вряд ли мог быть переводчиком литературы, каким хотел показаться в ее глазах. Несмотря на этот факт, Франческо похоже считал ознакомление своей новобрачной с оригинальной культурой своего отца просто вопросом чести. Уже через три месяца после замужества он положил итальянские книги в ящик и не интересовался ими. По окончании медового месяца Николь не разу не видела Франческо за чтением какой-нибудь итальянской книги. Будучи итальянцем по линии отца у него не было спутниковой антенны, он не смотрел итальянские каналы, он даже не летал в саму Италию. Ни за книгами, ни за чем-либо. Зато почти всегда его можно было увидеть решающим кроссворды из французских газет, или за чтением колонки «Анекдоты» на языке самой жены. Причем, смеяться он любил. Итальянская культура своего отца имела для него самого, именно для него самого, а не чести ради, очень минимальное значение. Нико́ попыталась использовать его интерес к юмору с условием, если он расскажет ей что-нибудь итальянское. Он назвал две шутки. Согласно первой, это, между прочим, реальный случай, когда американцы высадились на Луну, итальянские журналисты писали: «В этот знаменательный день Армстронг впервые прилунился на планету». Сам итальянский язык так устроен: там есть глаголы «приземлиться», «приводниться», «пригориться», «прилуниться», и для каждой поверхности итальянцы выдумывают свой глагол. Франческо лучше переводил Николь итальянскую серьезную прозу. Это были какие-то криминальные драмы, напоминавшие Графа Монте-Кристо — некогда любимую книгу самой Николь, когда ей было около пятнадцати лет. Но Рикардо был посредственным переводчиком шуток, за исключением Луны и Армстронга. Когда она попросила вторую шутку, он сказал: — Я слышал одну вещь. Нико́, что ты будешь делать при форс-мажорной ситуации? — тут было все логично. Наверняка, это что-то про огнетушители, пожары. — Эти металлические клешни могут покусаться, но не принесут тебе большого вреда. Поэтому, постарайся превратиться в трутня, и твоя проблема тот час же разрешиться. Нико́ совершенно не поняла этот набор слов. Ей с трудом удалось заставить себя засмеяться, но он ничего не заподозрил. Очевидно, речь шла о плохом переводе с итальянского, или вообще о какой-нибудь невоспроизводимости, когда все основано на форме или многозначности слова, которое не носит таких же свойств в другом языке. Поскольку она была образованной и грамотной, Николь очень хотела обсудить какую-нибудь общую, серьезную тему. Она заметила, что у них почти нет общих интересов, как и тем для обсуждения. Ничего не обсуждают, ни о чем не спорят, почти не бывают на совместных прогулках. Кажется, кроссворды и анекдоты для Франческо едва ли не интереснее самого бизнеса, и даже итальянского языка его отца. А потом наступит очередной день под контролем, словно в ошейнике на привязи, как будто Грать была его небольшой собачкой, поэтому чувствовала она себя дурой. Телефонные звонки только с уведомлением охранника относительно того, кому она звонила, и еда только с предварительного разрешения, потому что кухня с холодильником закрыта на замок. Николь обычно спускалась в винный погреб, где стояло несколько бочек с вином (Франческо не был хроническим алкоголиком, но вообще выпивал), и пыталась по сотовому набрать чей-нибудь номер, пока охранник ее не видит. Дом не настолько крут, чтобы еще иметь видеонаблюдение, да и зачем оно в винном погребе. Воры вламываются в дома с погреба на веранду? Частный охранник сторожил дом Франческо. Он заработал столько денег, что, кажется, сам не знал, куда их потратить. К сожалению, ее интеллектуальные дискуссии просто не с кем было поддерживать. Муж вообще не интересовался этой темой, охранник вступал в дискуссии не особо. Николь только и могла, что позвонить маме, которая вообще была большой любительницей всевозможных политических теледебатов, особенно о судьбе Франции в мире. Для этого она и спускалась в винный погреб, который муж держал открытым, и даже не особенно охранял. Безусловно, перед тем, как Николь вышла замуж, она знала и других парней, кроме Франческо, но у него было несколько важных для нее качеств, игравших в начале. Как уже упоминалось, он много рассказывал об итальянской культуре, а она вообще любила культурологию. К сожалению, это для него скорее «вопрос чести», нежели что-то реально играющее в его мышлении. Ведь можно жить в богатом доме, с мужем-бизнесменом, и при этом находится взаперти, в частности потому что он ревнив. Можно жить в бедности, когда все достается младшей сестре, переносить какие-то медицинские состояния, но при этом иметь что-то любимое. Тот же немецкий язык, немецкие книги, доставшиеся от матери. Хотя Николь не интересовалась психологией и не вдавалась в мотивы своего поведения, но возможно в браке, в общении с противоположным полом она искала замену отсутствующего у нее в детстве отца, которого даже не мог заменить отчим, сделавший ей младшую сестру. Были дни, когда они ходили побережье, оказались на каменно-травянистом склоне. Дипп вообще не богат пляжами и белым песком: как таковых и в городе нет, зато склонов там намного больше. Николь тогда была в джинсах: она очень хотела разорвать их, а он непротив был на это посмотреть. Но Николь хотелось от мужа большего, чего-то более общего, чем просто секса. Рассказав Франческо, что у нее в детстве было много нелюбимой одежды, которую хотелось порвать, но она будучи «хорошей девочкой» (ее мама не была полицейской в смысле чина, но в воспитании иногда казалась строгой) никогда это не делала, решила сделать исключение только сегодня. Тем более, что рваные джинсы вообще входят в моду. Принято считать, что Франция ассоциируется только с образцом высокой моды, но на самом деле, это не всегда верно. Да, джинсы придумали во Франции: впервые их промышленно стали делать в провинции Деним. Моду на разрезанные джинсы тоже ввели французы. Ее мама, Марго Грать, несколько раз рассказывала об истории, которую она читала в газете, как бабушка известного среди молодежи французского певца была категорически против его выступления в порванных джинсах, даже несмотря на моду. Ведь она судила только по высокой моде: богатый внук вряд ли может иметь права подражать бедным. Да, ее маме явно не понравилось бы это поведение на холме. ГЛАВА II Грать думала, что выйдя замуж за Рикардо и покинув Париж, уехав в Дипп, будет чувствовать себя, как говорят французы, côte à côte («бок о бок»). Дипп был небольшим портовым городом, выходящим в открытый океан, о котором много разговаривают, сама она прежде там не была. Но чем больше Нико́ жила с Франческо, тем больше их берега отдалялись. Частично потому что Франческо много работал, и вообще, это естественно для бизнесмена. Тем не менее, кажется было что-то не так в том, как Франческо относился к своей жене. Николь любила выходить и отправляться по магазинам, даже без намерения что-то купить, а он объяснял ей это тем, что она за четыре похода в магазин уже должна выбрать себе одежду. Когда у Франческо было свободное время, он предпочитал читать колонки анекдотов, решать кроссворды, причем не стараясь сделать Николь соучастником какой-то общей задачи. Она никогда не трогала его итальянские, французские, да как и какие-либо вообще книги или вещи, но Николь выяснила, что Франческо залез в ее сотовый телефон, удалил оттуда все номера. Он сказал ей, что замужняя женщина вряд ли может звонить одноклассникам, подругам и поддерживать внешние контакты. Грать, однако, изредка ухитрялась все равно звонить «тем, кому не следует», а телефоны она записывала на бумаге, самые важные — запоминала. В то время, в две тысячи третьем году, сотовые телефоны были не более четырех лет подряд, и люди еще имели многолетнюю привычку запоминать номера. Уходя по делам с утра, Рикардо замыкал кухню с холодильником, а ключи передавал охраннику. Если хотела есть, она сначала должна была спросить разрешение охраны. Обычно он не отказывал ей, но самой Николь происходящее казалось странным. Франческо говорил, что для него обеспечение правильной диеты жены является вопросом чести. Вообще, этот... очень любил фразу «вопрос чести». Они — довольно образованные люди. Два экономиста, хотя она затруднялась точно сказать, экономист ли вообще Франческо. Имея экономическое образование она и не отрицала, что муж и не отличался талантами бизнесмена, весь его бизнес просто достался от отца, а вторая компания с соком была куплена на остаток. В силу того, что судьба компании на семьдесят, если не на девяноста процентов объясняется ее предыдущими успехами, даже при непрофессионализме директора довести компанию до черты бедности будет очень трудно. Учитывая, что Франческо особенно любил фразу «это вопрос чести», она решила попробовать манипулировать с ним, используя ее. — Синьор Рикардо, — подчеркнуто официально обратилась она в к Франческо, читающим газету. Французским было бы «мсье». — Ты прям так ко мне обращается, как будто стала более покорной. — Для вас большой честью станет обеспечение мне свободного посещения кухни. Не стоит меня ограничивать. — Да, я могу пересмотреть. Кажется, последние месяцы ты вела себя хорошо, и явно не будешь злоупотреблять едой. Но есть одно условие. — Какое? — Ты отчитываешься, что и сколько раз ела. Для меня большая честь быть в курсе диеты жены. Озвученное требование не казалось таким уж жестоким, так что Николь согласилась. — Учитывая мое исключительно положительное поведение, неплохо будет, если бы синьор Рикардо разрешил бы мне выезжать на поезде за пределы Диппа. — Зачем тебе за пределы Диппа? — Я хотела бы встречаться со своей мамой и сестрой в Париже. — Но тебе уже не десять лет, Николь. Твоя семья должна быть здесь, а не там. Охранник у меня один, если я отпущу его с тобой, я не могу полностью рассчитывать на сигнализацию. — Заведи собаку. Овчарка или бульдог была бы неплохим решением для охраны дома, — Николь сказала это без злой иронии, просто предлагая варианты, учитывая другое значение слова «собака». — Кто будет выгуливать собаку, пока ты с охранником путешествуешь до Парижа? — Можно найти второго охранника. В погребе полно бочек с вином, они не дешевле. Франческо положил газету и, нахмурив брови, спросил, ударив по столу: — Что ты делала в винном погребе, дура?! Ты хочешь голову сломать себе что ли? — он ударил по столу второй раз, еще сильнее, чем до этого. Сердце Николь забилось быстрее. Франческо подошел и ударил ее по лбу. Николь почувствовала тупой удар: крови на лице у нее не было, но как будто голову пронзил тяжелый гаечный ключ с размаха. Когда они обсуждали французский и итальянский, Николь сказала ему, что во Франции основное животное в ругательствах — собака, а Франческо ответил, что в итальянском такого вообще нет, это неопределенное слово «животное». — Ты что, животное что ли? — продолжал Франческо явный словесный поток, и сокрушил ее другим ударом туда же, правда не таким сильным. Затем Николь услышала какие-то слова на итальянском языке, но ей хватило ума понять, чем это могло быть. — Ты дерьмо, — Николь ответила в стиле его выпадов, но по-французски. — Ты дерьмо! — повторила она еще громче, встала со стула и пыталась хотя бы куда-то убежать. Он схватил ее за кофту и шлепнул по заднице. — Ответь мне на один вопрос. Ты пила в винном погребе или как? Ты мне здороых детей должна родить! — Нет, Франческо, я не пила. Я клянусь всем, чем только можно поклясться: мамой, страной, Богом, но я ничего не пила из этих бочек. Нико́ громко дышала, ее сердце стучало быстро и практически разрывалось, ее артериальное давление явно было высоким, но ничего не поделать. Пытаясь успокоиться только начинала дышать еще громче. Из правого глаза текла слеза, если Николь что-то и говорила, то ее голос был начисто испорчен и напоминал фальцет. Присев, она подняла правую ногу и положила лицо на нее. — Если погреб для тебя так важен, ты мог бы закрыть его на ключ вместо кухни, — сказала она каким-то ужасно писклявым, испорченным фальцетом. — Да, я закрою и то, и другое, — говорил Франческо понятным для нее языком, а между реплик изредко вставлял что-то итальянское. — Ты не достойна свободы, все останется по-прежнему! Громко орал Франческо, не кричал в смысле напряжения связок, но его бас казался особенно громким, даже как-то давил в ее уши. — C’est con, — из уст Николь вырвался малоизвестный синоним «дурак», слишком специализированный для Парижа. К тому же она сказала это всего лишь громким шепотом. — Что ты там бубнишь, дерьмо? — судя по его вопросу, он не знал этого редкого синонима. — Я хочу сказать, что исправлюсь. — Громче, чтоб я слышал! — Я обещаю, что исправлюсь, — проговорила Николь медленно, сидя все на тех же коленях, стараясь выделять каждое слово и повысить динамику голоса для «слышимости». Ради иллюзии того, что Франческо не слышит. Он даже никогда не говорил, что ходил к ушному или имел проблемы со слухом. — Хорошая собака. Я верю. Франческо перешел на французский. Было похоже на то, что он оскорбил ее тем же словом и тем же выражением, которое от нее услышал, когда она знакомила его с французской бранью. Слово «хороший» по-французски не всегда означает именно «хорошо», а может быть использовано для усиления. Контекст этого слова для Николь как парижанки оставался неизвестным, но теперь ее уже ничего не удивляло. — Собака, которую надо держать на привязи — это ты. И я не думаю, что мне нужна вторая, — сказал он и вышел с кухни. Николь слышала, как он говорил стоявшему перед кухней охраннику запереть дверь, как только она выйдет. Она вряд ли в ближайшее время будет вообще кому-либо звонить. А что если мама позвонит ей первой? Куда ей нужно идти, чтобы ее не видел охранник? Ведь живя с Франческо она почти ничего не могла сделать сама, без какого-то разрешения. Николь знала об этом всегда, но лучше всего понимала сейчас. Перед глазами ничего не плыло, тупая боль со стороны лба прошла, но она беззвучно всхлипывала. Нико́ не выдала ни звука, даже не думая, что вообще это умеет. Она это делала прямо сейчас. С правого глаза стекло очень много слез. Она пыталась их вытирать тканью своей полосатой рубашки, но промочила ее так, как будто на рубашку вылили целую кружку. Уйдя с кухни и слыша, как охранник закрывает дверь на замок, она пошла в ванну, чувствуя неприятную влагу в глазах. Осмотрев себя в зеркало, она увидела, что ее лоб был слегка красноватый, но ничего, заживет. Никаких кровотечений, шрамов. По правде говоря, ей даже не было слишком больно. Единственная причина, по которой она поверила ему в начале: уж очень радостные рассказы об итальянской культуре, но все это было маской. «Большой честью» показать себя очень хорошим человеком, каким он даже не являлся. Ведь какой хороший человек не уважает родителей, отца, мать? А если ты их не уважаешь, то нужно делать вид, притворяться, играть, как будто это по-настоящему. Особенно, если человек поддерживает такие разговоры, а Николь была из таких. Забавно, что он закрывал на замок кухню под предлогом того, что следит за диетой жены, при этом погреб ему был чуть ли не важнее, но он никак специально не защищал его. Может, она не единственная, кто знает о погребе и охранник иногда сам туда заглядывал? Франческо не хотел, чтобы Нико́ пила вино в погребе, но у него не было даже ни одного доказательства, что она вообще была пьяной. Он строил свою логику ровно от того, что она не должна появляться в погребе. Только ночью она могла спокойно подумать о наболевшем, нежели пытаться нарушать правила днем, ходя в винный погреб. Николь все же удивляло другое: охранник обычно делал отчеты, когда она ела, пила, сколько потрачено продуктов, пыталась ли звонить, но он ни разу не проследовал за ней в погреб и не узнавал, что она там делает. Она даже видела, как он теоретически мог ее заметить, и он знал, что по лестнице она идет не на второй этаж особняка.