С'est dangereux

ГЛАВА III По правде говоря, когда Николь получила первый удар от Франческо, может быть она и заплакала, но решила, что все идет как надо. Она пыталась оправдывать Франческо, ведь ее родная мать была хоть и заботливой, но больше всего запомнилась ей в качестве полицейского характера. Марго часто повторяла перед Нико́: — Когда немцы оккупировали Францию в сороковые годы, Нико́, ты знаешь, что они говорили нашим людям? — Что, мам? — Иди работай, французская свинья! Вот лопата, вот траншея, копай окопы, урод! Грать никогда не воспринимала это обращение как личное. Все равно же речь идет об очень отдаленных событиях, когда она даже не родилась, да о немецких оккупантах, которые считали французов, и многие другие порабощенные нации своими рабами, думая, что им все должны. Николь знала об оскорбительных образах практически во всех европейских языках. Если сложить, то получится, что во Франции — собака, в Германии — свинья, в Италии — животное вообще. Марго обычно не прибегала к физическим наказаниям, но она была властной женщиной. Несколько раз выставляла ее за порог квартиры минут на семь из-за каких-то не очень значительных провинностей, которые она даже не помнит. Марго прятала бумажные деньги и монеты только из-за того, что Нико́ могла их порвать или куда-нибудь бросить. Она с детства знает, что деньги это самое ценное, нисколько не собиралась делать с ними что-либо плохое. Но стоило ей приблизиться хоть к какой-то монете, чтобы просто рассмотреть орла и решку, Марго сразу прятала ее. Когда Нико́ росла, Франция еще не перешла на евро. В то время были франки, эквивалентные одному рублю в смысле одиночной единицы. В одном франке сто сантимов (копеек) или десять десимов (в отличие от рублей, во Франции эквивалент десятикопеечных монет имел другое название). Когда она уже выросла и заканчивала последний курс университета в 2002 году, франки полностью прекратили существование и были заменены на евро. Сделано это было по требованию Евросоюза для того, чтобы обеспечить единую валюту у стран-членов Еврозоны, куда вошла и Франция. Почему Марго не показывала Николь деньги, остается загадкой. Скорее всего Марго в своем детстве сама рвала их и уничтожала, а теперь считала, что все дети одинаковы. Вы могли бы подумать, что Нико́ недоедала, не получала пищу, медицинское обслуживание, не ходила в школу, но нет. Старшая дочь Грать получала все. Но создавалось такое впечатление, что ее мама не умела любить, не проявляла заботу. Дети были сыты, относительно довольны, ходили в школу. И при этом — Марго постоянно говорит, что в квартире жарко, постоянно открывает окна, постоянно запрещает находится в какой-то конкретной комнате, где «открыто». Ладно, вполне логичен запрет становиться на стул с открытым окном или прикасаться к раскаленной конфорке. Почему Нико́ не может пойти туда, куда хочет? Марго не ставила никаких решеток, задвижек. Дочь туда не ходила просто из-за того, что «туда нельзя». Даже если никакого открытого окна не было видно, мама все равно придумает миллион вариантов, почему туда нельзя. Отвечая на вопросы дочери, почему в какие-то комнаты можно, а в какие-то нельзя, Марго вспоминала: — Однажды в детстве я жила в деревне у бабушки отца. У нее в старой швейной машинке была вставлена игла. Я попыталась повторить то, что миллион раз видела у своей бабушки: села на кровать перед машинкой, просунула палец, прокрутила ручку и порезалась. Это объяснение было вполне логичным, но Нико́ никогда не понимала, каким же образом запрет посещать определенную комнату, даже если там не открыто окно, связаны между собой? Лежать надо на каком-то определенном, конкретном диване, а другие не трогать. Иногда мама делала исключения: бывало, что на заднем дворе заходил закат, или наоборот поднималось солнце, и это было уместно. Но лишний раз к диванам нельзя было подходить.Она могла смотреть в окно на какой-нибудь закат, этот закат абсолютно ничем не отличался от предыдущих, был одновременно и красив по своей эстетике, и уныл по повторяемости и однообразию. Аналогичным образом мама прятала ножи, иглы, но скажем, не запрещала пользоваться виниловым проигрывателем или пультом от телевизора. Николь часто зависала перед тем же телевизором, уже с первого-третьего класса ее интересовали всевозможные политические дебаты, как не странно. Вы никогда не думали, откуда рождается перфекционизм и стремление к идеалу? Николь поняла, что она не гордится своим детством. Если у нее и были хорошие воспоминания, то их было очень мало. Они звучали так: а вот мама выставляет за порог за какие-то едва понятные провинности. А вот мама в очередной раз ругает после приема пищи. А вот она предлагает дочке одеть вторые штаны поверх. Нико́ не могла сказать, что ей жарко: это бессмысленно. Ведь у нее два состояния: либо Нико́ сделает так, как хочет мама, либо она будет ждать, когда Николь поймет, что это нужно сделать. У нее есть и положительные воспоминания. Как она ест белую рыбу: ее любимую, кстати. Она заметила, что мама — Марго — часто запрещает, а вот бабушка Бернарда наоборот является ее доброй версией. Поскольку семья была не очень богатой, Марго часто стремилась на всем экономить. Они умудрялись покупать один или два килограмма конфет, но при этом мама будет класть Нико́ всего три, максимум четыре конфеты. Бернарда иногда предлагала Нико́ шесть или девять в ее отсутствие. Зачем экономить, если их вообще килограмм? Можно сказать, бабушка добавляла то, чего так не хватало от мамы. Неужели вы думаете, что в силу всего вышеперечисленного Николь еще не будет оправдывать своего мужа? На самом деле женщины, которые живут с тиранами добровольно — они не всегда мазохисты, они не всегда дуры. Они такие же жертвы, как и эти тираны. Говорят, что в жизни не приходится выбирать. * * * Узнав, что Николь была в погребе, Франческо повторял это несколько раз. Потом Нико́ стала тайно ходить на чердак, а Фран вырос настолько, что стал проверять в телефоне последние номера, на которые она звонила. Поняв, что Николь ни звонит ему ни разу, он вообще лишил ее сотового телефона и стал забирать его на работу. Она не понимала, почему живя в его доме на Route de Pourville она не может позвонить маме? Николь пыталась дозвониться до мужа, но он не был настроен на те разговоры, что она хотела: «Лучше бы рассказала что-нибудь смешное, а то все опять политика, культура, да твоя прошлая семья и детство». Бабушка Бернарда была склонна к апокалиптическим комментариям: — Послушай, Нико́. Когда-то еще моя бабушка сказала мне: и загорится весь мир, и люди увидят вулканическое пламя вместо неба, и всем станет жарко, они истекут по́том, а потом все погаснет. — Николь не знала, почему, но мама не хотела слушать ее апокалиптические комментарии: — Мам, ну перестань. Неприятно за столом. Сама же Нико́, если бы ее мнение сколь либо значило для мамы, сказала бы, что лучше обсуждать религию, чем слушать их словесный поток мата. Около шести лет Нико́ услышала первые нецензурные выражения, даже не от отца, а от отчима, который дал ей младшую сестру. Напился он как-то пьяный, пришел домой и начал разговаривать во сне. Николь какое-то время повторяла, это казалось забавным ее детской голове. Причем интересно, что Марго никак на это не отреагировала: ну, ругается ребенок и ругается, это же только у себя дома. Мама и сама-то ругалась не меньше, даже не скрывала этого. Она говорила Нико́: «Зачем ты пролила это на себя? Это же сранье какое-то», «Учись есть лучше, ты слишком много мусоришь». Причем ей не нравилась вообще ни одна крошка: желательно поесть так, чтобы их не было на столе, и больше всего характер мамы напоминал холерика. В детстве Нико́ частенько хотелось понять, кто же все-таки прав в этих конфликтах. У отчима своя версия, у мамы — своя. Нередко она приходила к тому варианту, что все конфликты происходят не столько из-за отчима, сколько из-за «полицейского» характера мамы. Она сама начинала миллионы конфликтов практически на пустом месте. Второй раз обновление нецензурного словаря произошло засчет попадания в токсикологическую больницу в одиннадцать лет. Когда она лежала в палате с подростками старше себя на несколько лет, как правило (там почти не было ее прямых ровесников), Нико́ была удивлена, как используя незначительный набор нецензурных слов можно выразить почти все, что угодно. Боль, агрессию, обиду, ненависть. Там была какая-то тринадцатилетняя девушка, черная, похожая на негра. Ее звали Карла, фамилию она не называла. Возможно, она выходец из Индии или арабского региона. Из ее рассказов, сдобренных французским матом почти через каждое слово, Николь в то время мало что поняла, а позже решила, что ее по всей видимости насиловал в семье родной отец или отчим. Последний у Николь не был таким уж хорошим, но к сексуальному насилию сводной дочери он не прибегал. Поскольку Карла часто заступалась за Николь перед остальными обитателями палаты, несмотря на язык, Николь поняла, что она не злая. Она просто употребляет язык той среды, который употребляют все остальные. Поняв, что Николь изучает немецкий, а сама Карла ни один из иностранных, едва ли хорошо владея и французским, она пожелала ей удачи. Когда Грать училась, она старалась не подвезти и ее, хотя Карла уже понятия не имела, где находится Николь, как она живет. Они вообще больше ни разу ни встречались. Нико́ была в меру религиозной, без фанатизма. Николь было всего одиннадцать лет, когда она получила этот опыт. В дальнейшем никакая критика мата, ни один тип религиозности не могли переубедить ее в правильности того, что она увидела своими глазами. Для большинства Карла была каким-то неблагополучным французским иммигрантом с сомнительным будущим, никто, включая педагогов, не видел перспективы. Нико́ увидела в Карле характер. И не важно, на каком языке она разговаривает. Она сохранила религиозность как у Бернарды (Николь когда-то крестили сразу после рождения в католичку, и не исключено, что такое решение было принято до ее рождения), но это все равно не касается типа произносимого языка. Бернарда, кстати, тоже ругалась, но в меру. Хотя Николь думает, что она во многом сделала свои выводы познакомившись с Карлой, и пришла бы к ним, даже если бы не знала Бернарду, как свою бабушку по матери. Она несколько раз пыталась рассказывать эту историю. Но ее поняла, внезапно, только ее мама, Марго. Не тогда, когда она являлась ребенком, и ей «наверняка кто-то сказал» (после десяти лет дети уже могут иметь свою точку зрения), а когда она выросла и мама по крайней мере начала воспринимать ее как личность, хотя и со своим «характером». Николь всяко верила: да лучше ругаться и признаться в этом, чем ругаться и не признавать. Людей, которые не ругаются практически не существует. С другой стороны, у нее куда большее осуждение вызывали люди, которые ругаются на всех подряд. Не учитывают контекст ситуации, стремятся вообще проявить все свои эмоции, да еще считают себя так называемыми католиками и христианами. Понятное дело, что некоторые люди не могут удержать свои эмоции в отдельных ситуациях, но зачем всегда идти на поводу эмоций? Вот, к примеру, она знала одного человека на форуме из Нидерландов под ником Nimph, с которым она общалась на французском языке. Он считает себя католиком-христианом, да любитель поругаться и потроллить в Интернете. В будние дни он троллит и ругается, а в воскресенье на исповедь ходит — вполне себе христианин. Грать считала таких людей дерьмом, они искажают католичество, христианство вообще, и роль мата в религии. Многие люди начинают полагать, что мат и религия несовместимы, настоящие католики — это одни лицемеры, не замечающие очевидных вещей. Задача религии по ее мнению быть человеком, честным с собой, не обманывать себя, но и признавать свои провалы. Было бы абсолютно глупо исповедовать какую-либо религию только для того, что она простит кому-либо любой троллинг: чем эта позиция отличается от атеизма? Формальную религиозность практикуем, не так ли? Перфекционизм — большая тема, непознанная настолько, что один и тот же перфекционизм как вызывает самоубийства, так и может привести к совершенству. Перфекционизм Николь Грать привел ее к совершению, но не абсолютному, а через довольно жестокий путь ошибок. ГЛАВА IV Сама Николь была вполне послушной маминой дочкой, жившей с отчимом: она не знала своего отца, он по каким-то причинам покинул ее семью в возрасте, когда его даже нельзя было запомнить. Училась она относительно хорошо: интересовалась немецким языком, который был иностранным языком ее мамы. Поступила в университет, получила образование экономиста. Все было внешне настолько хорошо, что в это просто не хотелось верить. Где-то внутри Грать думала, что ей не достает теплоты, что ее никто не понимает, и вообще, она крайне одинока. В старшей школе подружки предложили ей закурить. Даже не говорили, зачем и ради чего, но она часто видела их улыбающиеся лица с сигаретой в школьном женском туалете. Когда Николь попробовала первую сигарету перед ними, она сильно закашляла. Ведь курить, собственно, она не умела. Из ее легких выходило что-то вроде газировки. С той разницей, что газировка только в горле, а дым еще и в легких. От газировки можно охрипнуть, но не закашлять — если только подавится; от сигарет — вполне можно. Со временем, научившись курить, она не задыхалась, хотя в начале это было сложно. Эндорфины, которые сигарета вырабатывает в мозгу, действительно несколько поднимают настроение. Но сигарета и тем опасна, что ее вред появляется только спустя много лет. Типичное явление, когда понять, где же враг — очень трудно. * * * Квартира Франа находилась в трехэтажном особняке в побережном городке Дипп во Франции на Route de Pourville. Особняк имел подвал с винным погребом, лестницу на чердак, четыре входа снаружи, столько же с другой стороны, и еще по двери сбоку. В романской архитектуре почти все здания симметричны, там не строят домов с одной входной дверью. Нико́ думала, как ей покинуть дом и добраться до Парижа, ее радовало, что охранник в доме был один, и теоретически, его было очень просто обмануть. Кухня была закрыта. Пойти поесть можно было только со специального разрешения охранника. Звонки на сотовый формально запрещены, кроме звонков самому Франу. Николь стала обыскивать квартиру в поисках ключей от остальных дверей, если ее обнаружит охранник — якобы захотела почитать, и ищет особенную книгу (он не знал, что и где лежит в доме). Ключи в одном из ящиков буквально на первом этаже: похоже Франческо хранил здесь все самое важное, и дождавшись, когда охранник будет снаружи на улице, попробует открыть дверь без какого-либо спроса. Никто не просил Франческо запирать ее в эту тюрьму. Особняк не только казался большим, в принципе он и таким являлся. Крыша была сделана из серого камня, часть стен из красного кирпича, часть из бежевых плит. Это вряд ли оригинальный вид особняка, скорее попытка его отремонтировать. Возможно, что когда-то он был полностью из красного кирпича. Таким особняк казался для проезжающих на дороге машин (они жили при шуме авто на дороге), но Николь знала: никакого красного кирпича тут нет. Это имитация в виде каких-то обоев. Внутри же почти все заклеяно обоями, полно шкафов. Поняв, что ключи подходят, ей нужна обувь. Ведь в это время была осень. Солнце жарко светило, окна были распахнуты, из некоторых дул легкий ветер, словно тут и не Франческо живет, а ее же мама. Внутри особняка почти не было теней: блики из окон так и озаряли все вокруг. Кто сказал, что мрак всегда темный? Мрак — это еще и подделка реальности, мираж; картина, явно несоответствующая настоящему положению вещей. Поскольку этот выход из особняка был задним, подставка для обуви была не здесь, а в другом конце дома. Нико́ не знала, получится ли ускользнуть, охранник ходит где-то там снаружи. Она быстро закрыла дверь, стараясь делать это как можно более бесшумно. Хотя это просто не имело смысла: особняк довольно широкий. Ключи она спрятала под одежду, и пошла к обуви. Ей не помешало бы обуться перед тем, как выходить через задний ход. Поскольку охранник дома стоял перед передней дверью, он может ее заметить. Она стала обуваться, не объясняя своих планов, он подошел к ней: — Николь, вы хотите прогуляться перед порогом?