С'est dangereux

ЭПИЛОГ После данных событий прошло десять лет. За это время умерла Бернарда, осталась Марго, а младшая Моника стала взрослой. Никто не узнал ни о подложенном лекарстве Май Линдер, в результате которого у нее были проблемы с концентрацией памяти и мочеиспусканием, ни о манекене, который подожгли, ни о том, что Флаке в принципе жив. Флаке Крёгеру пришлось умереть на бумаге, иначе Маркус Родригез организовал бы сговор с целью убийства. И если бы Николь не вмешалась, не предложив свою так называемую помощь, он бы убил его сам: либо лично, либо используя своих людей из-за убеждения, что Михаэль Шнайга и Флаке Крёгер — дети националистов, которые тайно поддерживают своих темных отцов. Николь хочет созидать. Она основала свое скромное дело, о котором всегда мечтала — дело, которое должно помогать бизнесменам и предпринимателям оптимизировать расходы, а не унижать их, ища недостатки в уставном капитале, бухгалтерских документах, фактически выполняя функции экономический полиции. Каждый может обратиться в компанию Gratte GMBH, которая даже называется на одну букву больше: старшая дочь теперь считает, что ее зовут Николь Гратте. После того как Маркус Родригез и Май Линдер были арестованы, а холдинг возглавил более достойный человек из совета директоров «Висты», мир изменился. В нем стало немного меньше дерьма, чем раньше. Уже на протяжении лет так десяти у Гратте, когда кто-нибудь идет в туалет, обязательно где-нибудь сбоку лежит газета. Чтобы было что почитать, не тратя время в туалете попусту. Когда Николь села, теперь уже завязавшая с курением, она достала газету на немецком языке о какой-то старой ГДРовской актрисе, что, конечно же, напомнило ей о Гризельде, первой жене Михаэля. Николь уже совсем не помнит, как звали актрису, но давайте будем называть ее Розой. Это какое-то интервью, смысл был именно в том, что сказано внутри. «Когда я была маленькой, существовало ГДР. Это не какая-то материнская плата или иная деталь от компьютера: это старая Германия, которая раньше не была единой ФРГ, а делилась на ГДР и ФРГ. Мои родители были дипломатами, которые работали от ГДР в США, и я часто путешествовала с ними в Америку. Они разговаривали на обоих языках, но со мной только на немецком. Я часто смотрела американское телевидение того времени, понимая смысл уже с самых ранних лет. Наша семья была, разумеется, элитой, и смотрела все телевидение, а не только два общедоступных канала в Америке того времени. Прекрасно помню, как на каком-то кабельном, коммерческом канале показывали какой-то странный фильм-боевик про то, как боксер немец убивает какого-то негра на ринге. Лицо, выражение — настолько злое, что я никогда ничего подобного не видела в Германии». «Повезло тебе, Роза» — думала Николь. — «Ты ведь из дипломатической семьи, все твои знакомые — элита ГДР, и не меньше. Пожила бы с алкашами-отчимами и поняла бы жизнь раньше. Многим везет меньше, а показали художественный фильм — для тебя это уже плохо. И то, элитой вы были за счет бюджета ГДР, вы не заработали ничего сами». Дальше интервью продолжалось: «Показанный телефильм произвел очень большое впечатление на меня. Родители хотели сделать меня дипломатом, но я ушла в театр и стала актрисой». Николь подумала, что никогда не понимала таких людей. Май Линдер — Михаэль Шнайга с книгой о своей жене лишил ее сверхдоходов. Помогите, бьют, убивают, насилуют — я не могу купить сумочку за сто тысяч франков, и отправить свою дочь учиться куда-нибудь в Великобританию. А вот Роза — противоположный пример. Дипломатические родители, лучшее воспитание, развитие и образование. Нет, я откажусь от этого, не буду дипломатом, стану менее ценной, по личному мнению Николь, актрисой, певицей или телеведущей. «Вы дебютировали в роли восьмиклассницы в Абсолютно неизвестной постановке Абсолютно неизвестного театра в Мюнхене», — пересказывал журналист для тех, кто Розу не знает или уже забыл. Николь в газете видела какой-то театр и постановку с названием, типа «Встреча с родителями», но она не жила в ГДР и не может ничего помнить. Это несет для нее только информационное значение. Далее она читает слова, переписанные с прямой речи самой Розы: «Они дали мне очень хорошее образование в области английского языка. Я жила в двух семьях: в ГДР у своих настоящих родителей, и в США, сначала со своими настоящими родителями, а после школьного возраста с семьей других дипломатов от ГДР. Мои родители тоже принимали детей этих дипломатов». Николь думала: «Да чтоб меня. Да, меняли родителей, но не били, не насиловали, не запрещали пользоваться вещами. Да и разве станет ребенку скучно от постоянной перемены обстановки? Вот когда живешь в четырех стенках с одними и теми же родителями, одними и теми же запретами, постоянными пьянками и драками — неужели это лучше?» А Роза продолжала утверждать: «Я решила пойти в театр и не продолжать дипломатическую карьеру. Эта работа казалась более стабильной, она меньше связана с перемещениями. К тому же, мне нравилось внимание, я никогда не боялась публичных выступлений». Журналист говорил: «Вы раньше активно снимались в кино. Сначала Первый никому неизвестный фильм, потом Второй никому неизвестный фильм. Но после того, как вам исполнилось уже двадцать четыре, вы ушли из кинематографа и решили получить образование экономиста. Почему?» «Поработав с киносъемочными бригадами, я поняла, что эта работа связана с жестким графиком, тратой огромного количества времени на те же дубли». «Как будто работа с выдачей кредитов не связана с потерей времени», — думала Николь. — «Ей бы тех двух немцев-дурачков, или странный мебельный магазин, или странную массажную клинику». «Наступил период», — говорил журналист, — «и вы попали на один из крупнейших немецких автомобильных концернов. Почему именно вы работали генеральным директором в их компании?» «Из-за денег, конечно», — думала Николь. «В связи с дипломатическим прошлым моих родителей, у меня самый лучший акцент английского языка. Мне говорили, что на переговоры в Великобританию или США лучше послать меня, чем любого другого сотрудника, даже знающего английскую грамматику». «Но тем не менее, ты учила английский язык как иностранный, ходя в две школы попеременно, а не сразу в одну иностранную. Узкоспециализированный, уличный сленг такой человек все равно не поймет», — размышляла Николь. «В данный момент ваше состояние оценивается в несколько сотен миллионов евро», — сообщил журналист. «Не, ты скажи лучше: Роза деградировала. Она не учится и не работает. А, хотя... ну, конечно, статья-то небось самой Розой профинансирована. Малоизвестная актриса, о которой я даже не слышала», — Николь знала многих популярных актеров и певцов в самой Германии, но имя Розы ей не говорило ровно ни о чем. «Вы перестали работать и просто живете». «А, вот все-таки сказал то, что должен сказать», — думала Николь. «Почему бы вам не блеснуть какой-нибудь новой ролью? Сыграйте маму, взрослую племянницу». «Не хочу», — отвечала Роза на странице. — «Раньше я была в центре внимания. Теперь мне оно надоело, да и, честное слово, не нужно. Я устала от всего этого». «Скажи правду, правду, черт возьми», — думала Николь, читая интервью в газете. — «У меня появилось множество болячек: сахарный диабет, гипертония, шизотипическое расстройство личности, поэтому мне и ничего не нужно. А еще скажи, что тебе лень над всем этим бороться, ты сдалась, ты слаба, стала слабее некуда, вот и говоришь, что ты просто живешь, прикрываясь своими деньгами и миллионами». Николь только в данный момент заметила заголовок всего телеинтервью, это выделенная большим шрифтом ключевая идея: Известная в прошлом актриса ГДР Роза: «Раньше я была в центре внимания. Теперь мне оно надоело». Обычно Гратте читает только мелкий шрифт, в принципе не тратя время на заголовки. Когда Николь смотрела этот материал, она думала, что переживания Розы во многом похожи на нее саму. Однако начав читать, Гратте поняла, что Роза хоть и относительно похожа, но вызывает у нее лютую ненависть. Что ж, ребенок дипломатических родителей имеет и право, и возможность быть разбалованным, не видеть ничего плохого и предъявлять повышенные претензии относительно «средних детей». Это же национализм какой-то, само разделение. Но тем не менее, так оно есть, и так будет еще долго. Все семьи имеют право на существование, но некоторые семьи являются более семейными, чем другие. Она просто не понимает, как, как, как это, черт возьми, вообще возможно. Худшие стремятся быть лучшими, а лучшие не хотят ничего делать для своего будущего. Дочка дипломатов становится сначала менее ценной по ее мнению актрисой (политика для Николь была на первом месте, и как ей казалось, если бы она могла достигнуть то, о чем всегда мечтала, она бы не отказалась от этого). Очень быстро выясняется, что, похоже, всем смыслом жизни Розы было лишь то, чтобы работать как можно меньше. Нет, Гратте никогда не была сторонницей работы до потери пульса и позднего ухода на пенсию, но Роза постоянно меняла места работы. Где полегче стало бы работать, тем более, что дочка дипломатов может быть какой угодно, и абсолютно справедливо имеет право выбирать. Выбирать эта дочка может даже больше, чем любая другая. Она уходит в актрисы, выясняет, что там не проще дипломатов, да еще, к тому же, и платят меньше. Если только не громкие проекты и не главные роли. Поскольку, очевидно, родители навязали ей то, что обеспечивать ее не будут, и она должна кормить саму себя, оказывается, что деньги для нее очень важны. Ведь есть разница между дипломатической семьей и какой-то незначительной актрисой в театре, она идет в экономику, потому что выбор очевиден. С детства забалована, а дальше действует синдром Май Линдер: помогите, бьют, лишили сверхдоходов. В экономике она преуспевает благодаря хорошему знанию английского языка и уже в 40 лет выдвигается в директора: это относительно молодой возраст для управляющих сотрудников. Но, заработав несколько сотен миллионов, она понимает, зачем стараться, зачем корпеть, зачем для чего-то работать. Жить надо, а не трудиться, надо вернуться в детство. Добавим сюда приобретение различных болячек, синдром хронической усталости и мы получим Розу — известную актрису в ГДР и генерального директора автоконцерна в ФРГ, после объединения двух Германий. Так думала Николь. В конце газетного материала она нашла другую мини-беседу, с каким-то никому неизвестным знакомым Розы. Назовем его просто Терри. Он утверждает, что «Роза не такой печальный человек, как можно подумать. Да, она ушла со сцены, и из бизнеса, но она воспитывает ребенка, которого недавно завела. От кого, не знаю, это ее дело». Николь было абсолютно все равно, кто приходится отцом ребенка, не является ли ребенок неафишируемой сиротой, ведь автомобильный концерн она возглавила лет в сорок, календарно — десять лет назад, стало быть, сегодня ей около пятидесяти. Гратте отметила: «Роза такой счастливый человек, что об ее успехе и так называемых основных достижениях женщины говорит какой-то знакомый, чего она сама не скажет?» Она старалась не осуждать людей лишний раз, но иногда очень хотелось. У нее тоже было стремление к деньгам, но из недостатка, а не из избытка и желания продолжать себя баловать как в детстве. Одно лишь отличие: у Николь было меньше возможностей. Гратте не могла себе позволить экспериментировать с будущими профессиями, к примеру, а эта дура Роза вполне могла. Даже если бы Николь выбрала на тренингах Банка Мораль что-нибудь другое — это, мягко говоря, не тоже самое, что дочка дипломатов, меняющая один университет и одну школу на другие. В конечном счете не осталась нигде — в театре мало платят, постановки малоизвестные, а роли не главные. Ни театр, ни кино ей не улыбнулись, стало быть, и актриса она второсортная. Если бы она была востребована, ее бы обязательно пригласили второй раз. Что-то не похоже, что киношники-профессионалы не ценят хороших актеров. Автоконцерн ее второй раз тоже не приглашал: легко найти замену даже человеку с хорошим акцентом английского, а продвинули ее все-таки родители? Николь ничего не могла с собой поделать, но похоже, ее так воспитали. Она всегда считала, что надо урвать от жизни все. Но не так, как элитные семьи: у меня есть родители-дипломаты, следовательно я могу какое-то время поучить язык, какое-то время побыть в театре, а потом вообще переквалифицироваться в экономисты. Николь росла по-другому: надо и урвать от жизни все, и возможностей, связей, да даже талантов для этого, зачастую, никаких. Если бы у Николь было больше талантов предпринимателя, она бы меньше зависела от сторонних людей. От всяких Франческо Рикардо, от Але́нов Рына́, приемных сыновей хрен знает каких родителей. Она бы поступила по-другому: хочу открыть рядовую мясную лавку, иду в любой банк, который работает с малыми предпринимателями. Но она стремилась для этого использовать окружавших ее мужчин, а не приобретать бизнес-навыки независимо. С другой стороны, это, возможно, вообще вопрос культуры. Женщина имеет право жить с мужчиной, предъявлять к нему требования, претензии и просить его содержать ее. Такие женщины практически не осуждаются. Вот аналогичные мужчины, наоборот, почти не имеют шанса на существование, взять хотя бы то, что они считаются недостаточно мужественными. Самое интересное, когда один человек, одного и того же пошива, критикует других, которые, как он сам считает, находятся на более низшей ступени эволюции, а сами эти люди отнюдь не более чистые, не более лучшие, а точно такие же и не сильно отличаются. Безусловно, между Розой и Николь все равно есть разница. Первую, скорее всего, продвигали в автоконцерн или родители, или какой-то непонятный, неназванный знакомый, с которым она, скорее всего спит или спала. Николь навязалась сама, и ни на одном из этапов своей карьерной лестницы никогда особенно не уважала кого-либо. Пьер Морале, Але́н Рына́, Михаэль и Алисия Шнайга, Флаке Крёгер, Май Линдер или так называемый Маркус Родригез. Да для нее все были одинаковы. Если бы она хоть кого-то уважала, безусловно, она бы сразу обратилась в полицию и не стала бы подставлять Флаке. Но после своего первого мужа она не уважала никого, может быть она чуть-чуть начала уважать Михаэля после его заболевания. Николь считала, что если ее могут просто так взять и избить, и не где-то на улице, а просто потому, что она жена мужа, для которого «большая честь» воспитывать жену. Она натерпелась столько, что была готова крушить, ломать, идти напролом. Возможно, прежняя Гратте чувствовала, что отныне она никогда не будет честной. Если с ней можно абсолютно «честно» поступить таким образом, то она точно также будет поступать с другими. Не менее вероятно, что она являлась сторонницей частичной смертной казни: люди, которые сами десятки и сотни убивали, просто не имеют право жить. Возможно, она стала настолько циничной именно из-за своей предыдущей экономической профессии в банке: единственный способ арестовать экономического преступника — сделать ту операцию, которую он хочет. Безусловно, Николь не была юристом, и возможно, что она стала перекладывать опыт борьбы с экономической преступностью на общеуголовные дела. Ведь лучший способ предотвратить последние — зная о готовящемся преступлении, провести задержание всех ключевых фигурантов до того, как они что-то сделают. А не изображать пустышки из того, что они хотят получить. Но Николь, возможно, простительны эти ошибки: если преступники наказаны, то не так уж и важно, как это сделано. Да, Флаке Крёгер должен жить под вымышленным именем и фамилией по фальшивым документам с другой легендой. Конечно, его не увидят взрослые сыновья, считая, что его якобы жестоко убили, а потом сожгли по заказу ненормальных, типа Май Линдер и так называемого Маркуса Родригеза. Разумеется, Флаке никогда не вернется в совет директоров холдинга «Виста», иначе главным подозреваемым в убийстве станет главный потерпевший в одном и том же деле. Существовала еще и другая причина, по которой Николь могла пойти на это. Зная про мощь Пьера Морале, который мог просто убить Николь, если она слишком быстро выйдет из доверия, а также Май Линдер, если она даже будучи женщиной не стесняется выключить свои эмоции двадцатилетней давности и забыть его «книгу» — а был ли у Николь вообще выбор? Может, иногда даже предотвращение преступлений идиотскими методами — все-таки предотвращение преступлений? Что же касается Флаке, то он взрослый мужчина, и принять это должен соответствующим образом. Николь знала, кем бы не была эта Роза из интервью, ни с чем подобным, в отличие от нее самой, она не сталкивалась. Похоже, жестокие кинобоевики из США и страшилки из теленовостей — это все, о чем она знала. Все это, разумеется, ни в коей мере не означает то, что Николь всегда не уважала или ненавидела людей, у которых выше социальный статус, чем у нее самой. Она бы запросто поняла Светлану Алилуеву, дочку тирана Сталина, но таких как Роза она всегда презирала. Светлана Алилуева привлекала ее тем, что она была полным непрофессионалом, но при этом ее еще слушали, а в этом факте не было ничего плохого. Она не причастна ни к разоружению разных стран, ни к падению железного занавеса, ни к прекращению холодной войны. Светлана Алилуева была долгое время известна исключительно благодаря своей семейной истории. Ни на каком этапе своей биографии она не становилась ни профессиональным политологом, ни каким-либо другим околополитическим гуманитарием, а ее слушали, читали, читают, и будут читать. Она даже не хотела повышать свой политической кругозор. У нее была семья, и все, этого уже достаточно. Иногда человек известен совсем не своим высоким профессионализмом, например в области анализа политики. Такие люди всегда привлекали и вдохновляли Николь, иногда даже больше, чем какие-нибудь «высокие профессионалы». Другое дело, чтобы зарабатывать исключительно на своей семейной истории — надо эту историю, во-первых, иметь, а во-вторых, она будет намного сильнее, гаже и отвратительнее, чем сама история Николь вместе взятая. Зарабатывать на счастливых историях невозможно — это все знают, а детективщики любят этим пользоваться. Более того, Николь даже думала, что все эти истории «жизни с такими-то заболеваниями», это вот как раз началось с СССР, Солженицына, Алилуевой. Это не американский продукт в чистом виде. С их католичеством и протестантизмом частная собственность, и соответственно, частная жизнь, скорее пусть лучше будут закрыты. А вот СССР с их культурой коммунальных квартир к этому куда ближе. Так кому же на самом деле принадлежит изобретение свободы слова? Кроме того, после этих событий мама рассказала Николь один случай про то время, когда она сама работала еще во французском банке. Однажды, мама вместе с директором отделения главного французского банка (других конкурентов при коммунизме не было) собиралась уходить, но неожиданно сработала сигнализация. Закрыть отделение ни директор, ни она сама не могла, пока не приедет полиция и не установит причину срабатывания сигнализации. Приехавший спецназ обнаружил... пистолет «Магнум», не спрятанный в сейф. Полицейский подошел к отделу, где работала в те годы Марго: — Кому вы оставили этот пистолет, преступникам? Почему он не закрыт? В то время все французские отделения банка имели пистолет, серебряный Магнум, выпускаемый с конца позапрошлого века. На работу принимались только психически здоровые люди, стрельба в тире была почти обязательной, хотя многие служащие банка, в основном женщины, не умели эксплуатировать оружие: заряжать, снимать с предохранителя, и это не говоря уж о том, что стреляли не очень метко. — Я догадываюсь, почему вам предлагали пистолет именно этой модели, — Николь сказала Марго, сидевшей на кухне и что-то подкрашивающей в своем лице. — У него хорошая пробивная сила. Из него можно убить, выстрелив практически в любую часть тела, включая руку. В условиях, когда целиться просто некогда, и преступник потенциально вооружен — неплохое оружие. Палец запросто может отстрелить, потом ни один хирург не пришьет — почти ружье. К тому же, Магнум наиболее хорош для непрофессионалов, включая женщин. Но у него разброс больший, чем у пистолетов других моделей, издалека не постреляешь. — Мне другое интересно, как они узнали о пистолете? — спросила Марго. — А где хранился пистолет? — В одном из сейфов. — Скорее всего, там был датчик веса — магнит такой. Датчик веса показал, что входная дверь банка закрыта, дверь сейфа закрыта, а пистолет не на месте. И вызвал сирену якобы о произошедшей краже. — Потом его увезли на экспертизу, проверяли происхождение, думали из дома свой кто-то принес среди нас. Директрису вызвали в полицию вместе со мной, потом меня отпустили. Сказали, что разговор меня не касается. Ее ругали, мол, почему она не контролирует вопросы, связанные с оружием. — Небось упомянули об этом датчике, о котором она первый раз в жизни узнала. Она могла знать, что сейф оборудован датчиком веса? — Не знаю, может и знала. — А мне кажется, что при коммунизме было полувоенное, полунедоверчивое время. Готовили каких-то директоров и директрис, причем эти так называемые директора не были своевольными начальниками — их еще кто-то проверял, контролировал и мог сместить. — Вот и мой секрет.