Reflexus

      Сидя на песчаном изгибе морского берега и ощущая прохладные руки нежного ветерка под белой тканью рубахи, он тихо наблюдал за мгновенно подбегающими и так же незаметно убегающими изумрудно-лазурными волнами, подхватываемыми морским бризом и разбиваемыми о злосчастный берег.Который стал границей, которую им не дозволено переступать, затапливая своим могущественным видом, и плыть дальше, плескаясь в собственной клетке, словно бьющиеся о стеклянные стены аквариума невольные гости морской фауны.       Здесь, на краю сознания, нет границ и четких линий, выделяющих горизонт и очерчивающих штрих-пунктиром облака. Всё кажется смутным и расплывчатым, но в тоже время ясным и четким, спутывающим нити сознания в огромные клубки, которые уже и не надеются на последующее долгое и нудное спасение — распутывание. От тишины, висящей в воздухе и прерываемой лишь движением волн, тревога засыпает внутри, успокаивается, отступает, а броня из прочной стали согревает и обволакивает снаружи.        Щурясь правым глазом и вовсе прикрывая левый, он смотрит в тускнеющий на закате огненный шар, вечером не выглядящий так уж жутко и обжигающе больно. Пожалуй, это лучший закат на его памяти: заходящее солнце, прячущееся за рваными облаками цвета сахарной ваты, пурпурное марево, пожирающее края картинки, подбираясь все ближе и ближе к эпицентру. Пронизывающие стрелы оттенка сирени и у границы между морем и небом огромное кровавое пятно, выступающее языками пламени над котелком с солнцем, и кружащиеся в танце над водой исписанные синими чернилами выброшенные листы бумаги. Схватив один из них и прочитав отчетливое и острое «это омерзительно», написанное знакомым почерком, парень разрывает режущий руки листок и прощается с недолгим умиротворением. Падает, раскидывая руки в стороны, и просыпается.       Садится на кровати и наблюдает, все еще одурманенный сном, за поддергивающими шторами, плотно спрятавшими осеннее холодное солнце. Открывшаяся реальность топит по самое горло. И от этого всего дыхание застыло, но он сам разжег пламя воображения, начавшее пожирать рамки сознания. Обследовав еще пару минут чужую комнату, Чонгук снова касается головой подушки, упираясь стеклянным, невидящим взглядом в белый потолок. Потолки давно стали для него чем-то большим? Не то развлечением, не то отвлечением, хотя потолки априори не несли никаких развлекательных мотивов, как ты не смотри. Сон, не желающий уходить в обитель ночи и тянущий за собой потерю черты между реальностью и выдумкой, все еще стоит перед глазами, его вторая часть не отпускает, вгрызается.       «Это омерзительно», — стало первой фразой отца, когда парень переступил порог дома, до сих пор преследующей парня, разжигающей пламя ярости и вызывающей потерю контроля над гневом. Каждую ночь эти три слова вползают в голову парня, поедают его, скребя когтями, выкручивают изнутри и потешаются, овладевая; каждую ночь Чонгук хватается за голову, пытаясь вытрясти их оттуда, заглушить, расчленить и сжечь, дабы получить необходимые покой, тишину и сон. Предавая изводящие, рушащие, распарывающие мысли забвению, но все безрезультатно. Никто не учил его падать и вставать, ища свет в конце тоннеля.       Единственным успокоительным становятся сигареты, впускающие ядовитые пары внутрь, хоть ненадолго отравляющие мысли, уничтожающие их и выносящие далеко в ночь, за пределы головы. Вот и сейчас брюнет находит временное спасение в кармане брюк, кажется, чужих брюк, висящих на спинке стула, стоявшего рядом с огромным шкафом. Долго не терзая себя угрызениями совести, которые уже просто не влазят в забитую мыслями голову, Чонгук достает сигарету и зажигалку, подходя к окну и открывая его. Впуская прохладу, все еще пахнущую ночным дождем, зажигает сигарету. Наблюдая за ее тлеющим концом и огненным кольцом, идущим вдоль, глубоко затягивается, выдыхая облако дыма и рассматривая сонную улицу. Постепенно просыпающиеся квартиры, зажигающие одна за одной свет в окнах, и людей, с угрюмыми гримасами в настроение погоды, идущими по своим делам. И только Чонгук — единственный свидетель того, сколько раз он мечтал взлететь выше, как птица. Правда только чтобы разбиться. Хотелось жить, а не просто выживать изо дня в день.       Несмотря на все эти побочные желания, связанные с высотой, Чонгуку нравилось вот так сидеть и рассматривать людей, придумывать им имена и обстоятельства, заставляющие их попрощаться с теплыми постелями, места работы и наличие или отсутствие семьи, увлечения — все это успокаивало парня, заставляло забыться и думать, что все люди также несчастны как и он, только лучше умеют это скрывать. Выпуская сизый дым, смешанный с тёплым дыханием и принимая через нос холодный, парень докурил сигарету и встал, решая, что одной ему точно не обойтись. Вытянул ещё одну, прихватив всю пачку, возвращаясь на нагретое им место, продолжая разглядывать светящиеся окошки, выгодно сияющие на фоне хмурого неба и тёмных улиц. Из затягивающего времяпрепровождения парня не вырвал даже слабый скрип, вещавший о госте, коим оказался крадущийся за вещами Намджун. Полноценно войдя и обнаружив пустую постель с откинутым одеялом, парень поежился от холода, захватившего комнату, и подошёл к курящему Чонгуку. Сидящему на подоконнике с подтянутой к себе правой ногой, сторожившей пачку сигарет и зажигалку, и свисающей к полу левой. Присев напротив и взяв сигарету, парень тоже закурил, разглядывая лицо младшего, направленное куда-то вдаль, усердно что-то рассматривая.       С той же точностью и внимательностью, с которой Чонгук рассматривал молодую семью, вспоминая о своей и думая, что нужно уметь ждать, будь то человек или счастье, потому что дождавшись, ты обретаешь всё, Намджун водил взглядом по нему. Проводя четкую линию носа и подбородка, обводя родинку под губой, вычисляя длину ресниц и задерживаясь у губ, прячущихся за тонкими изящными пальцами. — Извини, что взял твои сигареты, не спросив, — вернулся к сидевшей напротив реальности Чонгук, докуривая очередную сигарету. — Всё в порядке. Вернешь потом пачку, — пытаясь разрядить атмосферу, потребовал старший, видя ответ в форме приподнятых уголков губ напротив.       Установившийся между ними контакт прерывает вибрирующий где-то в снежном коме одеяла телефон, без которого Чонгук не засыпает, словно без детской игрушки, стерегущей кровать от ночных монстров. Отыскав в лавине одеяла аппарат и увидев долгожданное и родное «папа», гордясь тем, что дождался, отвечает, слыша на теплое приветствие лишь еле сдерживающие эмоции. «Мы уехали. В коридоре твои вещи. Забирай и катись ко всем чертям. Ключи оставишь в почтовом ящике. И, будь добр, больше не звони и не приходи. Мой сын умер. Я всё сказал». Стоя, будто пораженный молнией и превратившись в грязный пепел, парень старается удержать телефон, после все же роняя. Глаза ищут точку опоры и находят на футболке Намджуна, наполняясь соленой жидкостью, отпрыски которой быстро скатываются по овалу лица, застывая в предсмертном падении на подбородке, и падают, разбиваясь о пол. Чонгук больше не хочет и не может их сдерживать, он устал, ему больно. Плачет навзрыд, от чего тело судорожно покачивается, прикрывая лицо дрожащими руками, падает на пол и бьет кулаками по нему, надеясь, что это что-то исправит, но становиться лишь больнее. Тело слабеет и беспомощно склоняет голову к полу, высыпая все навязчивые мысли и надежды, рассыпаясь. И если бы не присевший и крепко обнявший Намджун, поднявший парня на колени, тело сломалось бы, наверное, под напором терзающего груза. Пару раз с силой ударив обхватившего парня в грудь, тело оседает легкой пылью в руках, тая как первые снежинки, умирающие до того, как достигнут земли. А Намджун лишь крепче сжимает, упираясь щекой в непослушные, щекотящие волосы, пропахшие болью, заразившую всё вокруг, выхватывающую бессильного Чонгука из рук старшего, пытаясь утянуть за собой, утопить и утолить жажду сладостной порцией боли. Упираясь носом в основание шеи, парень, проглотив слезы, тихо прошептал, всхлипывая: — Он велел забрать мне вещи. Хён, он убил меня за то, в чем я не виноват, — путаясь в руках Намджуна, касаясь кожей кожи, тяжело дыша, раскрыл все карты младший, отдаваясь желанию тепла и поддержки. — Я съезжу с тобой и помогу с вещами, — простое и понятное, лучше всяких слов о том, что все будет хорошо. — Хен, скажи мне… Скажи, я правда настолько омерзителен? Почему все люди в моей жизни только бросаются словами и убегают. До последнего я пытался… Пытался отрицать это. Я запутался в себе… Сколько раз мои ноги стояли на краю, сколько раз я пытался отделаться от этого и просто плыть по течению в одиночку… Но я даже на это не способен, — с паузами сквозь слезы переходит на шепот Чонгук. — Люди много врут и кидаются словами, расстаются и убегают. И, как ни печально, но это неизменно. Бывает сложно увидеть свет в конце тоннеля, но важно сохранить этот самый свет внутри самого себя. И нужно быть полными придурками, уж прости, чтобы бросить собственного ребенка из-за ориентации. Право на выбор кого любить есть у каждого. И когда этот выбор пытаются насильно отобрать — такое прощать нельзя.       Отстранившись от согревающего тела, излучающего защиту, и подняв заплаканные покрасневшие глаза на Намджуна, прикусывая нижнюю губу, парень еще несколько секунд смотрит на приоткрытые губы и, сглатывая неуверенность, резко тянется к гостеприимно приглашающим губам. Целует, ища в них тепло и заботу, которые всегда обходили парня стороной, нежность и ласку, которых требовали душа и тело. И найдя все, что искал, отрывается, отодвигая лицо на несколько миллиметров, все еще невесомо, совсем слабо, касаясь чужих губ, выдыхая боль и поглощая успокоительное, распускающееся розами по телу. Приподнимая и опуская голову, нарочито задевая своими губами чужие, после проводя языком по нижней губе, Чонгук продолжает играть, забываясь и наслаждаясь, заставляя старшего мучиться. Который, не выдержав, углубляет поцелуй, добавляя язык, исследующий рот Чона. Освобождаясь от пухлых губ и сжимающих рук, парень резко отодвигается, и, упираясь взглядом в пол, прикрывая область лба и глаз, говорит: — Прости, хён. Я просто… — не успевает договорить Чонгук, прерываемый важным заявлением старшего. — Это было взаимно, — твердо и внятно выдает Намджун, глядя на вынырнувшие из-под руки глаза, завораживающие своим блеском, и подходит ближе, обнимая, поглаживая спутанные после сна обсидиановые волосы, и не без тяжести продолжает:  — Чем быстрее мы справимся с этим, тем меньше ты будешь об этом думать, — и от этого незамысловатого «мы» от Намджуна, в парне зарождается то, чему он пока не может дать названия, боится, но обещает лелеять это чувство и хранить в бархатном футляре. Выждав недолгую паузу, обдумывая слова и собирая потерянные частички себя, парень соглашается, прося полчаса на сборы, и, еле заметно улыбаясь, провожает взглядом парня.

***

      Встретившись в прихожей в назначенное время, Чонгук накидывает поверх черного худи идентично черный бомбер и подходит к высокому зеркалу, пытаясь поправить ненавистный капюшон, с коим происходят вечные непонимания. Но его опережает подошедший Намджун, глядящий в зеркало на парня, аккуратно улаживая строптивую деталь и случайно задевая открытый участок шеи, отчего Чонгук невольно вздрагивает, на что старший удивленно вскидывает брови, после потянув в улыбке, совсем не нравящейся брюнету, один из уголков губ. Отодвигает ткань и, наклонившись, ведет носом по коже, опаляя горячим дыханием. — Оказывается, шея — твоё слабое место? — улыбаясь, подмечает Намджун, поднимая глаза на отражение Гука, но не отрываясь от кожи, вызывая легкие покалывания. Так и не услышав очевидного ответа, парень отрывается от чужой шеи и ведет их на выход.       Выйдя на холодную улицу и пройдя положенные 60 метров, Чонгук мельком взглянул на стоящий перед ним подъезд, который, кажется, абсолютно беспечально принял его предстоящий уход, и зрелых мужчин, привычно курящих поблизости. И, не сумев собраться, разрешая притихшей боли снова забурлить, с силой обхватил руку, рядом стоящего Намджуна, и переплетая пальцы. — Мне подняться с тобой? — разглядывая этажи, поинтересовался старший. — Нет, не нужно. Я справлюсь, — ободряющими словами и поникшим голосом отказался Чон. — Хорошо. Я буду ждать тут, — смирился Намджун и, выпустив чонгукову теплую руку, приложил свою к лицу парня, поглаживая щеку большим пальцем, чувствуя, как поверх нее ложиться рука брюнета. Покончив с сантиментами, парень проходя к двери, слышит грубый прокуренный голос, будто рассуждающий вслух: — Нынче столько пидоров развелось. Омерзительно, — спокойно выдает один из мужчин, дальше затягиваясь и выдыхая. После оборачиваясь на театрально вскинувшего брови Чонгука, стоящего с ним вровень и распиливающего пополам взглядом, после переметнувшего его на Намджуна, усмехаясь, и возвращая заслуженному комментатору. — Что ты сказал? — наступая, задал вопрос Чонгук, сменив лицо на озлобленную маску зверя, распарывающего тело ягненка. — Чонгук! Чонгук, не надо! — убедительно прося кричит Намджун. Замечая, как тот, будто оглушенный, разбивает губу мужчине, на что второй, скалясь, стирает с губы кровь, но не успокаивается. — Мелкий пидор, ты испачкал мне куртку! Но я готов забыть, если дашь себя нагнуть, а? — язвит, поглядывая на отошедшего дружка, не желающего ожидаемых перспектив.       Отпихивая подошедшего и схватившего Намджуна, Чонгук еще раз бьет, разбивая нос и, кажется, ломая его, от чего тот вскрикивает и падает, зацепившись за бордюр. Пряча окровавленный нос в руках, которые с силой разводит Чон, наваливаясь и продолжая бить уже головой об землю, проводя лицом по каждому маленькому камешку, царапая и сдирая кожу: — Омерзительно говоришь? Я скажу тебе, что такое омерзительно, — делает яркий акцент на последнем слове Чонгук и продолжает кричать, окончательно сорвавшись:  — Слышать и видеть уродов вроде тебя, наполняющих этот гребаный мир и вставляющих своё мусорное мнение куда ни попадя — вот что такое омерзительно! Хотел меня нагнуть? С радостью, только немного изменим правила. Приподнимаясь и переворачивая мужчину на живот, скручивая до хруста руку, слыша ласкающий уши крик, парень подбирает с земли подходящую по форме железку. — Расслабься, милый! В первый раз всегда немного неприятно, — ядовито шепчет уже на ухо Чонгук, пытаясь стянуть чужие джинсы, но не успевает. Обхвативший парня до боли сжимая руки, заставив выронить случайное оружие, Намджун оттаскивает Чонгука от тела с лицом, превратившимся в кровавое месиво, ударяя чужую спину о дверь машины. — Отвали! — зверски рычит Чонгук, выбираясь и нанося точный удар в губу, получая ответный туда же. — Какого хера ты творишь? — всерьез волнуясь, переходит на крик Намджун, пытаясь хотя бы повышенными тонами пробраться в голову этого парня и привести в себя.       Ворвавшийся в голову крик и ужасающее зрелище от содеянного разбудили дремавшее осознание, что, проснувшись, не заставило себя ждать. Тяжело дыша, парень смотрит на ползущее на коленях тело и застывает взглядом на обернувшемся, перекошенном ужасом, лице, смотрит и жмуриться, проникая пальцами в волосы, пытаясь вырвать, и спускается по крылу машины вниз, оседая судорожным комочком. Крича и понимая, что как бы быстро он не бежал, ему не оторваться от монстра, потому что тот не за его спиной, а в его голове. Монстр — это он.

***

      Схватив за запястье чужую руку, прикрывающую глаза, и, убрав её от лица, Чимин отходит, срываясь на бег, временами оборачиваясь на темную недвижную фигуру в маске, караулящую сломанное старое фортепиано, стоящее позади, и рассматривая бесконечный туннель, освещаемый одной лишь красной лампой со встроенными светодиодами. Которая разносит обагренные кровью лужи света по грязным, обшарпанным стенам. Добежав до стены, служившей тупиком, парень подошел ближе, разглядывая исписанную одним лишь словом lie поверхность, отличавшемся от соседних лишь разновидностью шрифта и стилем. Которое, Чимин знал, означало ложь, как и все выстроенное вокруг. Это лишь сон, внушает себе парень, оборачиваясь и видя вольготно движущийся в его направлении силуэт, плавно двигающий рукой в воздухе под звуки фортепиано. Лаская его, будто маэстро, наслаждаясь собственным творением, дирижер. Подойдя вплотную и вглядываясь в лицо пленника собственных снов, сокращая расстояние до минимума, маска шепчет прямо в губы, обрисовывая рукой линию челюсти. — Ты все еще часть меня. Единственная часть, которую я люблю. Поддавшись на громкие уговоры будильника, ежедневно спасающего ото сна, Чимин открыл глаза, отключая телефон и избавляясь от раздражающей мелодии. Не выспавшийся он устало поплелся в душ, решая, что сейчас от слипающихся век и желания беспробудно спать даже на полу, спасет только прохладная вода. Приняв душ и скудно позавтракав одним лишь крепким кофе, ставшим привычным напитком в рационе парня, Чимин, не застав никого дома, отправился на работу, оставляя в квартире лишь еле слышные шорохи блуждающего одиночества.

***

      Свистящий холодный ветер пробирался под пальто, заставляя парня ежиться, уменьшаясь в размерах, но не застегивать, продолжая идти нараспашку по оживленной улице. Заставленной высотными зданиями, пытающимися уместиться под нависшим серым небом. Неоновые вывески мирно спали, ожидая вечернего перевоплощения, а лица, озабоченные предстоящим рабочим днем, апатично разглядывали асфальт под ногами, следя за движение чужих ног. Дойдя до ожидавшего по обыкновению места, парень вошел, видя в конце холла привычно пляшущего с бумагами Хосока, непроизвольно улыбаясь и приветствуя. Желая доброго утра, сам не веря в подлинность своих слов, глядя на брюнета, что-то упорно искавшего. А впереди его ждал долгий рабочий день, радушно раскинувший для объятия руки.

***

      Распрощавшись с посудой, блокнотом для записи заказов и шаблонной доброжелательностью, парень вышел на ту же оживленную улицу, сверкающую вечерними огнями. Переливающуюся всеми цветами радуги и решил прогуляться, разглядывая пустые взгляды погасших людей, стремящихся вернуть огонь, украв эмоции у сияющих заведений и людей с приторными улыбками, наполняющими их. Увлеченно разглядывая падающее на город небо и сгущающиеся вокруг сумерки, окутавшие парня тревожным чувством, вырвавшим покой, с коим парень собирался прогуляться, Чимин пару раз обернулся по сторонам, с опаской приглядываясь к каждому прохожему, цепляя маски недоверия. Не заметив ничего, что могло бы дать повод для роста опасности, парень продолжил окидывать глазами улицу, бегущую вдаль, щурясь. Заманивающие игровые клубы, торговые центры, сувенирные лавки, ломбарды и небольшие уличные инсталляции — Чимин всему уделил внимание.       Остановившись, чтобы сделать фотографию одной из них, парень снова огляделся, услышав разгоняющие по телу дрожь звуки флейты, доносившиеся из лежащей на противоположной стороне улицы антикварной лавки, и черное очертание, смотрящее прямо на него из-под натянутого капюшона. Но уже без маски, подметил парень, что от слова вовсе не помогло ему, учитывая его близорукость, а скорее наоборот, усугубило ситуацию, раздражающую своей беспомощностью. Напрочь забыв о фотографии, Чимин двинулся с места, не отрывая взгляда с повторившей действие фигуры. Сглотнув комок паники, пожирающей маленькими ложечками горло, стараясь проникнуть дальше, парень двинулся вдоль улицы, ускоряя темп, продолжая косить взгляд на свое искусственное отражение, следующее по пятам. Пытаясь сориентироваться и поймать такси, парень остановился и запустил руку в карман за телефоном, чтобы позвонить Намджуну, что уж явно не откажется встретить парня. Но не успев коснуться иконки, изображающей телефонную трубку, парень вздрогнул, ошпаренный вибрацией телефона с пришедшим коротким сообщением и сжатым чужой рукой плечом: «Тебе не сбежать от меня».