Reflexus

      Проходя сквозь десятки тел, путаясь в длинных подолах женских платьев и попадая в кольцо чужих рук, вцепившихся кандалой в запястье, утянутый в разговоры и любезные поздравления-прогибания, Джин наконец рассекает надоевшие джунгли и подходит к стоящему у барной стойки Намджуну. Внимательно следящему за ловкими движениями Чонгука, выдающего ловкие броски из руки в руку, смешивая напитки в коктейль, украшая кусочками фруктов, и придвигающего готовую смесь к восхищенным зрителям. И настроившись на нужную волну, прижимается, пропадая в чужих руках, и медленно, паузами, шепчет: «Отведи меня в кабинет, я до одури пьян», упираясь подбородком в чужое плечо. Обязанный прервать начатое дело, Намджун, подхватывает парня за талию и, аккуратно маневрируя вокруг пар, проводит розоволосого по коридору в кабинет, закрывая дверь и усаживая того на диван, пытаясь поудобнее уложить. На что тот лишь сильнее сопротивляясь притягивает к себе за ворот черного, недорогого, но качественно отделанного пиджака, заставляя Намджуна потерять равновесие и упереться коленом меж ног старшего. Нависая, расставив руки по обе стороны плеч, находясь запретно близко к приоткрытым губам, излучающим алкогольные пары, чувствуя каждой клеточкой бессовестные руки, передвигающиеся в своевольном порядке, хаотично оглаживая, и губы, тянущиеся к чужим и потерпевшие поражение, упираясь в щёку. — Ну и какого хера ты творишь? — удерживая себя на грани между плетеным мостом и пропастью, Намджун, вырываясь из плена цепких рук и отстраняясь, обреченно описывает происходящее одним лишь словом «блять» где-то у себя в голове, заменяющим красноречивые разговоры и цветущие метафоры.  — Джин, слушай, сейчас ты непозволительно пьян, поэтому полежи здесь, а я вызову тебе такси, — оборачивается со взвешенным решением Намджун, становясь жертвой смертных поцелуев, бегущих в неизвестном направлении, истаптывая лицо и шею, калеча пиджак и скользя по крепким бедрам, подбираясь к паху. — Чёрт, да что ж ты делаешь. Успокойся, — перерезая путь настырным рукам и уворачиваясь от несущих в ад, обрекая на вечные страдания, поцелуев, просит, перемешивая с приказом, Джун. — Не могу, — проталкиваясь в волосы, крепко удерживая затылок, шепчет, разрываясь изнутри, Ким и ловит быстрый, отторгающий его поцелуй.       Отворачиваясь и направляясь к двери, Намджун, кажется, на минуту-другую полностью теряет способность ясно мыслить, видя за приоткрытой дверью мокрые глаза. Что ни секунды не медля убираются прочь. И, блять, это один из тех самых ломающих тебя пополам моментов, когда ты понимаешь, что именно ты сейчас антигерой собственной историй. О таких «героях» лишь слагают байки с худшими концами, без всяких там надежд на лучшее будущее. И такие, как правило, редко находят что-то стоящее в жизни, либо теряют, как сейчас Намджун, не успевая даже насладиться. Он просто не заслуживает того лучика света, маленького и наивного, но именно он, Чонгук, и влез в его жизнь по уши. Если сейчас ничего не сделать, то всё в очередной раз канет в глубокую яму разочарования.

***

      Выходя, шатаясь от накатившей слабости к ногам, парень плетется к выходу, на свободу, в объятия холодного отрезвляющего ветра, стягивая по дороге пиджак, оставляя в качестве прикрытия лишь белую рубашку. Сделав пару затяжных вдохов, парень кричит в небо, срываясь на бег, задевая ничего не знающих людей, и заворачиваясь в теплые, обжигающие предательством мысли. Ругая себя, унижая, ровно до того момента, пока глаза не наполнялись слезами, пока горло не рвали глухие крики собственного бессилия, пока глаза и тело не теряли точку опоры, пока не начинал истерично громко смеяться над тем, что снова остался один, слыша как внутри бьется хрусталь, впиваясь осколками. Пока не бил себя, не уродовал, нанося повреждающие кожу отметины, за очередное обольщение к хорошему отношению. Слепое доверие и кружащуюся от настолько быстрой замены голову, будто его, Чонгука, никогда и не существовало. За кладбище, на котором больше не осталось места для могил с предателями, которые крали с собой по кусочку души, опустошая и без того не живущий, а существующий сосуд, называющийся телом. Пережив желания и разлюбив, параллельно возненавидев, мечты, Чонгук зарывал себя, погребая заживо, и выбирался, учуяв вновь легкий аромат надежды, полелеявшей день, месяц, год и саморучно вырывший новую яму. Каждый раз все глубже, удаляя от спасения, от поверхности, за которую тот цеплялся и рвался сквозь землю.       Цепляясь за стены и чувствуя, как звуки и даже собственное дыхание приносят боль, Чонгук будто интуитивно находит подъезд, поднимаясь, и оседая на последнем лестничном пролете, выворачивая карманы в поиске сигарет. И, не найдя, входит в квартиру, проходя в их, выдуманную Чонгуком, комнату. Находит пачку, практически полную, и впускает холодные потоки в комнату, выпуская горячие. Пытаясь согреть, ветер, выдувающий все мысли и свистящий где-то рядом, вглядывается в безликое лицо, обнимает. Слыша поворачивающийся в замочной скважине ключ и такой же идентичный внутри, выпускающий разрывающие, гнусные слова на старт, парень докуривает сигарету и встречает вбежавшего Намджуна. — Быстро ты, — кусает Чонгук, желая утопить, закопать в собственную могилу, присыпая слоями боли. — Ты всё неправильно понял. Ничего не было и не будет. Да, я проебался, но не до такой степени, — подходит ближе Намджун, пытаясь укротить, унять бушующее чудовище ревности внутри младшего. — Пошел нахуй. Отказал мне в тот раз, чтобы трахать за моей спиной эту принцессу? Ну и пожалуйста, — уже рычит брюнет, отбиваясь от рук. — Нет, солнышко, трахать я буду только тебя. И прямо сейчас, — безнадежно обхватывая рвущееся тело, Намджун кусает нежную тонкую кожу на шее, оставляя следы зубов. — Блять, отъебись от меня, — кусая в плечо, не уступает Чон и шипит: — Вали к своей подстилке, небось ему сейчас сильно не хватает своего ебыря. — Правда хочешь, чтобы я вернулся к нему? — вопрос остался без ответа. Но Намджуну он и не нужен был. — Мне похуй, кому там и чего не хватает. Потому что мне сейчас не хватает тебя и твоей беспардонно нарывающейся задницы, — чувствуя как град ударов стихает, Намджун забрасывает младшего на плечо и несет в спальню, бросая на постель и восседая на бедрах, разрывая на рубашке ровный строй пуговиц и стягивая с плеч.       Высвободив руки из захвата рубашки, Чонгук, вздымая грудь под чужие прикосновения, скользящие по груди, рассматривал чужие глаза, такие зачаровывающие и не позволяющие противиться. Темнота которых разбавилась с мерцающими огоньками от прикроватного светильника. Чон ожидал действий, но Намджун даже не целовал, испытывая и хищно разглядывая, разыскивая слабые места. Но Чонгук не признается, где их и сколько, потому что в этих сильных руках всё его тело будто одна сплошная слабость, тонкая, словно паутина, уязвимость, мишень для Пака. Поддавшись на уговоры полуприкрытых глаз и ровно настолько же приоткрытых губ, срывавшим слабые умоляющие вздохи, Намджун наклонился, целуя и чувствуя наливающееся возбуждения внизу собственного живота и чужих брюк, и сильнее прижал к себе. Потянулся к ширинке брюк, неспособной скрыть накатившее возбуждение. Каждое касание, каждое движение и вздох становились все более стремительными и нетерпеливыми, заставляя старшего со злобой расправиться с собственными надоевшими пиджаком и рубашкой, единовременно с Чоном, принявшимся оттягивать его брюки и не успевшим как следует перевести дыхание от вновь накинувшихся поцелуев, идущих в ногу с избавлением от собственных брюк. Обхватив рукой привставший член, Намджун не торопясь, аккуратно, провел по всей длине, пытаясь отвлечь, двигая вверх и вниз, и входя пальцем, побывавшем во рту брюнета и смазанном повторно уже собственной слюной. Заметив появившуюся морщинку над переносицей, парень наклонился, увлекая в поцелуй, обводя языком чужие губы по контуру, всасывая чужой язык и вытягивая ниточку смешавшейся из двух воедино слюны, вышивая мокрые аллеющие цветы на ключицах, добавляя смазку и вводя еще один палец под глубокий выдох. И попеременно поцелуям продолжая движения, сжигая до нуля терпение и желание вытрахать из смирно лежащего под ним парня ревностную чушь. — Давай, — с силой впиваясь и путаясь в чужих волосах требует Чонгук, разрываемый от мучительного ожидания. Сменив положение, Намджун, укладываясь спиной, усадил Чона верхом, позволяя тому взять в руки свой член и единолично вставлять по мере возможности, давая еще скрутившееся из прямой в спираль время, растягивающее, кажется, самого Намджуна. Рассматривая открытого, совершенно незащищенного, голого парня, Намджун, по-хозяйски схватил за талию, проходясь ниже, к бедрам, оглаживая тело, доверившееся ему, юное и слабое, требующее осторожности и заботы, такое, кажется, невесомое и нежное. Измученный исступлением, Чонгук движется, плавно, но глубоко, переводя дыхание и упираясь руками в раскинувшуюся грудь, надавливая на легкие, что бились в унисон с его собственными. Подкрепив уверенность прикрытыми в удовольствии глазами, Намджун начал бедрами двигаться сам, прижимая брюнета к себе и нежно искусывая, получая ответные ужаливания в зеркально отраженную сторону шеи, создавая их собственную, спрятанную ото всех симметрию, гармонию черного и белого. Вернув Чона в лежачее положение, парень сам насаживает, грубее и глубже двигаясь и касаясь заветной точки, доводя обоих до логичного конца и занимая место рядом с Чонгуком, прикрывшим чужое тело поперечно рукой и ногой, прижимаясь лицом к груди, целуя и прикрывая глаза, выстраивая мысли четким рядом. Он снова был счастлив, он снова ощущал, что Намджун его, целиком и полностью, и снова временная идиллия в душе. — Не могу понять: спас ты меня или разорвал, словно гарпия? Перед глазами всё поплыло, а потом ты, и вновь поплыло, только уже из-за тебя, — задал вопрос Чонгук, разрушая чужие оглушающие в тишине выдохи. — Тебя бросили и ты падал, я лишь уцепился за тебя. Но не стоило тебе позволять хвататься за себя чему попало, прячась в первую же лазейку, — ответил Намджун, понимая как проебался в этот раз. Собственноручно сломав то, что выстроил сам же, уверив себя, хоть и не нарочно, в том, что он, Пак Намджун, не заслуживает любви. Его любви. — Намджун, ты не похож что попало. — На кого же я похож? — На человека, которого я люблю и боюсь отпустить, упав, — поцеловав и вместе с тем поставив точку, парень схватил бессильно лежащее тело за руку и потащил в ванную.

***

      И свет во тьме лелеет лицо, и тьма обогнула, не проглотила его, вырастившего бабочек внутри, с мерцающим светом. Лопающимися одна за одной, словно лампочки, на раз, два, три, отправляя тело на глухое, чернеющее дно, посыпанное парнем солью, чтобы больше никогда ничего не расцвело на земле той. Грызущие слова засели внутри так, что хочется выть, завязались камнем на веревке, удушающей горло и тянущей всё ниже и ниже, к перемалывающим лопастям корабля ближе, очищающим кости от уже не надобной плоти. Он ушёл, оставляя розоволосого на пустынной дороге, что неконтролируемым зверем сейчас пытался убежать от себя, попасть в иное место, никак не контактирующее с этим, отрицающее все мысли и чувства, обстоятельства и причины, смывая под холодным дождем, но каждый раз не находил конца, падая и возвращаясь к убивающим лопастям затонувшего корабля, что улыбались так по-родному и долгожданно, повторяя, что происходящее неизбежно. Сердце чешется, не находя спокойствия, а дрожащие руки ищут дорогие бутылки, разбивая о пол, преследуя мысли, что не соизволили смириться. — На что ты рассчитывал? У него же огромными буквами на лбу написано «занято», — подпирает дверь Юнги, сложив руки на груди и рассматривая расползающиеся лужи алкоголя. Больно. Очень дорогого алкоголя. Еще больнее. Может он и был богат, но цену вещам Юнги все же знал. — Блять, а ты можешь не доебывать окончательно? С такими друзьями и враги не нужны, — рассаживаясь среди осколков, отражающими разлагающее поражение, парировал Джин. — Если правда сейчас играет на стороне вражеских доебов, то ты прав. Но, признай, ты ведь и сам все видел, поэтому нет смысла строить слепую невинность. — Нас ждут. Поправь макияж и выходи, — пролжает Мин, подходя и протягивая руку в серебряном браслете, констатируя очевидное. И помогает встать, подтягивая вцепившуюся руку.       И Джин выходит, освежая лицо и поднимая слетевшую маску, долгое время прятавшую вольности и пускай жадную, искреннюю готовность принять одну пулю за двоих, аппетиты, затягивающие в порочные круги, в коих он привык купаться. Улыбается, разглядывая зал в поисках Юнги и принимая бокал с шампанским, сумеречно надеясь увидеть определенную фигуру и прося себя сдерживаться, не найдя. И вроде как виноват сам, подло и нетерпеливо, сиюминутно напав, но жжется везде, болит. Разве грешен он в том, что любит безответно, что обнимать желает его, а не других, что готов хранить сердце чужое в серванте с дорогой хрупкой посудой, выглядящей на его фоне ничтожной, пустой и грошовой, к которому нельзя прикасаться даже самому владельцу, навсегда оставляя за надежным помутневшим стеклом. Что желает лишь существовать к нему поближе, надеясь, хоть раз оказаться рядом с достойным человеком? Нет, но иногда этого слишком мало, чтобы загладить диссонанс, выросший между ними, чтобы запретить Чонгука, идеальным кирпичиком встроившимся в высокую намджунову стену.       Найдя брюнета в компании дам преклонного возраста, парень подошел и удачно влился в разговор, опустошая бокал и взглядом обыскивая ближайшие несколько метров, пытаясь выудить хоть одного официанта с подносом. И рукой подозвав совсем не того, кого ожидал стоящий рядом Юнги, продолжая расстилать цветные дорожки улыбки, бравшей в плен, сменил пустой высокий бокал с остывающим запахом шампанского на белое сухое.       Так и не застав за оставшийся час нужно человека, брюнет под расходящиеся волны гостей решил лично пройтись, осматривая и замечая черноволосую макушку, которую, Юн готов поклясться, не перепутает ни с какой другой, и, улыбнувшись крохотной находке, блаженно расплывается, надвигаясь и натыкаясь на закрывшего всю картину Хосока, что подарив мимолетный взгляд, прошел рядом, легонько задевая чужие пальцы, чем вынудил Мина сжать кулаки, разжавшиеся только перед Чимином. — Не речь, а настоящая игра на выживание, не находишь? Одно лишнее слово, неправильное по их меркам, и ты социальный мертвец, — улыбаясь, подмечает Юнги, наклоняя голову и вглядываясь в кофейные глаза, оставляя бокал на столе. — У дураков мысли сходятся, — искренне понимая чувства парня и улыбаясь в ответ, подытоживает Чимин, забирая чужой стакан к еще десятку таких же и разворачиваясь. — Чимин, — останавливает Мин и задает еще один вопрос, поглядывая на наручные часы, швейцарское детище с мировым именем — Patek Philippe: — Во сколько ты заканчиваешь? Я мог бы тебя подвезти, уже довольно поздно. — Спасибо большое, я очень благодарен за заботу, хён, но я пообещал встретится с одним человеком, он меня уже ждёт, — неловко улыбаясь за отказ, поясняет Чимин, еще раз улыбаясь и прощаясь, желая хорошо вечера. И Юнги отвечает взаимными пожеланиями, натянуто улыбаясь, стараясь скрыть накрывшее недовольство, покрытое тонким слоем разочарования с назревающей злобой, любезно подставляющей картинки ждущего на улице Тэхёна, пачкающего своими погаными руками заветное тело, прикасаясь. Тело, к которому прикипел Юнги, мучительно соскребаемый вместе с кожей чужими садистскими руками.       Выйдя на улицу под внезапно застывшее уличное движение и мимо проходящих болтающих людей, Мин ненасытно втянул щеки, затягиваясь сигаретой, пока огненный тлеющий круг не исчез. Крутя колесико, поигрывая с выскакивающим пламенем, что было старой привычкой, от которой стоило бы отказаться, но не получается — разглядывал щебечущую парочку, где Чимин, поднимаясь на носочки, быстро поцеловал Кима, оглядевшись по сторонам и улыбнувшись. И в этот момент всё полетело к чертям. Окончательно и бесповоротно, вместе с выброшенной недокуренной сигаретой. Хватая вышедшего Хосока за руку и до боли впиваясь в обветренные губы, деля на двоих ядовитый дым, выдыхаемый в соседний рот Мином, парень утолил грызущий голод. Задыхаясь от нехватки воздуха, неожиданно закончившегося, уступая место поцелую, и дыма, заполняющего внутри, Чон попытался отпрянуть, получая грубый отказ. Еще немного потомив парня, Юнги сам отпустил, продолжая сжимать руку, подводя к машине и усаживая внутрь, громко хлопая и оборачиваясь на давно исчезнувший след чужих задних фар, горящих опасными, ограничивающими буйками перед глазами.

***

      Прорывая черное, расшитое бисером небесное полотно, укрывшись под шипами мерседеса, парни, оставляя слабые днк шин на дороге, режут исполосованную дорогу, направляясь в какой-нибудь уютный ресторанчик, желая разливаться голосами под согревающую жидкость. Снижая скорость, чтобы ответить на вибрирующий телефон, парень роется в кармане и находит докучающий предмет. — Нет, все нормально. Ты узнал? Чёрт. Ясно, спасибо за информацию, — проходясь короткими лезвиями по воздуху, заканчивает Тэхён звонок, отбрасывая телефон. — Что случилось? — неспокойно спрашивает Чимин, видя разъяренного Тэхена, до побледневших костяшек сжимающего руль. — Сегодня утром нашли еще один труп, с которым поработали судмедэксперты. С одним из них я и разговаривал. Снова ничего, абсолютно. Следов сексуального насилия и отпечатков нет. Судя по их заключениям и твоим словам, он не был крайне жесток с жертвами, не насиловал их, не избивал, но сейчас, в последних трех убийствах, всё изменилось. Мне не хотелось тебе говорить и пугать, но, видимо, что-то пошло не по плану. Думаю, мы имеем дело с настоящим садистом, которому важно, чтобы перед смертью жертва видела его, даже если лицо скрывает маска, умоляла о пощаде. Ему необходимо было, чтобы жертва наблюдала за ним, боясь предположить, что же он сделает дальше. Он проделывал все так, что провода, вырванные из телефона и других предметов, становились силками. Одним проводом он связывал запястья за спиной, а после, закручивал петлю на шее, что охватывала ее, и спускался этим самым проводом по спине вниз, к запястьям, провязывал сквозь эти самодельные наручники и сильно стягивал лодыжки. И вся хитрость в том, что петля была свободна, пока жертва лежала с подтянутыми коленями, но стоило выпрямить ей ноги, как удавка приходила в действие, словно лассо. То есть все три жертвы погибли от удушения, но при этом, незадолго до смерти, на теле каждой он оставил свой почерк. И с каждым убийством он становиться все более неуправляемым: у последней женщины были переломаны все десять пальцев и ребра. Как объяснил мне судмедэксперт, чтобы сломать гибкие и прочные ребра молодой здоровой женщины, впрочем как и мужчины, преступник должен был приложить немалые силы. К примеру, стать на нее коленями, придавить. Думаю, он прекрасно знал, что жертва пианистка, преподаватель в музыкальной академии, и нарочно лишил самого ценного — возможности играть и жизни в целом. Признаться, увидев всю эту картину со сбитым одеялом и голой изувеченной связанной женщиной, я будто перестал слышать себя, понимаешь, будто мои крики бились в черепной коробке, казалось, будто голова взорвется и заляпает все моими собственными мозгами. Ее лицо, оно напоминало гримасу издевательской судьбы, восковую маску, прошитую кровоподтеками. Кровь была на простынях, она была под носом и изо рта текли кровавые следы, — рефлекторно ведя машину, парень рассказывал, открывал запрещенное, глядя застывшими глазами куда-то вдаль. — Я слышал, что убив нескольких человек, маньяки сходят с ума, становятся безрассудными. Продолжают убивать на показ, чтобы их вычислили и поймали. Словно болезнь. Он болен и знает об этом, прося помощи таким жутким способом, потому что сам уже остановиться не может, но пытается оградить других, спасти от себя, — не веря в собственные слова, говорит Чимин. — Нет, Чимин. Он вовсе не болен. Он умен и проницателен, всегда на несколько шагов впереди нас, но никак не болен, этот ублюдок точно не желает попасть за решетку. Чем больше он мучает своих жертв, тем больше ему нравится, он развивается в некотором извращенном смысле, хочет придумывать каждый раз что-то новенькое, еще более изощренное. Он удовлетворяет себя таким образом или выпускается эмоции, только, видимо, с каждым новым убийством ему становится все хуже, он не насыщается, удовлетворение не накрывает с головой. Об этом свидетельствуют ставшие короче промежутки между убийствами. Разговаривая с пустотой, переводя взгляд на внимательно слушающего Чимина, Тэхен продолжает, подходя к вишенке на торте: — Самое удивительное в этом всем то, что жертвы не сопротивляются. Ты можешь поверить? Ни у одной из жертв не найдено ни сломанных ногтей, ни ссадин, ничего, что свидетельствовало бы о самозащите? Почему? — наконец прощаясь со всем ворохом мыслей, вываленным в пространство между двумя, Ким тянется к чужой похолодевшей руке. — Я волнуюсь за тебя, Чимин. Очень волнуюсь и боюсь. — Тот номер, с которого было отправлено сообщение, не найден. Сим-карту купили в тоже утро и выбросили вечером. Я пытался добиться для тебя программу по защите свидетелей, но мне отказали, аргументируя тем, что ты не помнишь ни номера машины, ни каких-либо важных зацепок, ничего, что содействовало бы следствию. Прости, — крепче сжимаю руку, уже шепчет на последних словах парень. — Давай не поедем никуда? Мы можем просто поехать к тебе и лечь спать? Думаю, без тебя я сегодня не усну, — жалобно просит Чимин, чему Ким безотказно подчиняется, понимая разваливающуюся на части голову младшего. — Я только за. Может хотя бы за пирожными заедем? — Заедем, — хмуро бубнит брюнет, утыкаясь в окно, не желая отпускать теплую руку, сплетаясь пальцами. Выполнив обещание, покинув машину и купив сладостей на свой вкус, парень возвращается с аккуратным белым пакетом, усаживая тот сзади. — Тэхён, — шепчет младший и несмело продолжает, глядя как тот тянется к ремню безопасности: — Я… Тогда, в тот день, когда ты забрал нас из больницы, я не все тебе рассказал. Видя приподнятую бровь и яркое желание в глазах продолжить, Чимин рассказывает: — В тот вечер я действительно был у друга, Хосока, мы вместе работаем. И… Так уж получилось, что мы ближе чем просто друзья. Я не хотел тогда говорить, но… Думаю должен. Иногда мы засыпали вместе и просыпались, целовались, когда желали, проводили много времени вместе, однажды удовлетворили друг друга руками, но ничего более, — боясь потерять ниточку такого хрупкогого и бесценного доверия, Чимин смотрит смущенно и стыдливо, сминая пальцы, пытаясь их, кажется, сломать, и продолжает: — В тот день он ушел раньше обычно, ничего не сказав, и после работы я поехал к нему. Я знал и о разводе его родителей, и о сестре, неудачно вышедшей замуж и терпящей побои мужа через день, поэтому и волновался. Когда я пришел и пытался понять в чем дело, мы поссорились, он сказал что это не мое дело, но раз уж я такой любопытный, он скажет. И сказал, что его сестра ранила мужа разбитой бутылкой и его не сумели спасти. Несчастный случай, самозащита. И… Он боялся, боялся вернуться. А потом выгнал меня. Но… Я не только об этом не сказал. Я…Когда вы с Намджуном ушли, я пошел в магазин. И на остановке встретил парня, который заговорил со мной, а потом стоял рядом в автобусе и что-то шептал, все остальное будто треснуло и разбилось. Мне снилось будто я… Будто он и я в постели, он целует, надевает какое-то подобие ошейника, кусает меня, а потом ранит. Проснувшись, этот ошейник и засосы были на мне. Я оказался дома, но я не помню как. Он оставил мне снимки и я спрятал их. Прости, я… Я не хотел все это продолжать. На тот момент, мне было все равно, вернется он за мной или нет… У меня была попытка самоубийства после аварии с родителями и меня перестала страшить собственная смерть, скорее наоборот… Я хотел… Это сложно, прости меня. Будучи готовым принять все удары и слова судьбы, парень так и не смог рассказать о прошлом, подпитываемый слезами, подсознательно чуть вжался в сидение, опуская глаза, боясь сверлящих напротив. — Блять, ты серьезно? Почему ты не сказал мне? Он мог убить тебя, — сжимая пальцами переносицу, переходя следом к уставшим глазам, потирая. — Но, подожди, как он попал в квартиру? Откуда ключи? — Сосредоточься и вспомни, были ли у тебя ключи в тот вечер? Были ли они пока ты был у того парня? И не исчезли ли на остановке? — засыпая градом вопросов, Тэхен рассуждал. — Были, я хорошо помню. И даже на остановке они все еще лежали в сумке. — А в больнице? — Мне сказали, что одежда была в непригодном состоянии и они ее как и остальные вещи передали Намджуну, а тот выбросил. Вернул только телефон и сумку с незначительными вещами, ключей там не было. Мне пришлось брать запасные. — Чёрт, чёрт, чёрт, — силой ударяя по рулю, чертыхался Ким, притягивая маленькое тело к себе, и пообещал: — Мы переживем это. И я сделаю так, чтобы ты всегда чувствовал себя в безопасности. А к остальному мы еще вернемся.