Reflexus

      Под выключенный свет, скрывающий в ночи образы и оставляющий в дар прикосновения и записанные голоса, идеально подходит для обмана людей, что считают окаменевшего тебя не одинокими, разрешая упасть, разбиться и сломаться, но по-прежнему кутаться в тенях собственной квартиры, прячась в воздушных замках и подсчитывая калорийность полученных обещаний.       Тэхен, прижимая парня ближе, желает чувствовать горячее дыхание на своей груди, обнимает, гладит по волосам, успокаивает, запрещая бояться. Сильнее укутывает, пропуская чужую ногу меж своих, сжимая и целуя в растрепанные волосы. Чувствуя себя нужным и необходимым, выравнивающим весы зависимости, делая ее обоюдной, Чимин просит, заполняя громкими словами комнату: — Поцелуй меня, хён, — подтягиваясь к лицу старшего. И Ким безоговорочно целует, пытаясь отнять всю грусть, выпить всю боль и непокой из этого хрупкого тела. Нависает, разделяя четыре стены на двоих, теряя голову и ладонями к ладоням прикасаясь, пальцами переплетаясь и искры в глазах зажигая, молча крича о любви друг к другу, застрявшей в геноме.       Стянув футболку младшего, не забыв о своей, парень оставил Чимина. Выходя и возвращаясь с тюбиком в руках, откладывая тот в складки одеяла, Тэхен возобновил исследование чужого тела, приоритетно расцеловывая пухлые губы, доводя до покраснения, граничащего с жжением. Кусает мочку, спускаясь по шее к вычерченным ключицам, пропадая языком в ложбинке между ними, пересчитывает длинными пальцами ребра. Подкладывает подушку под поясницу, принимаясь стягивать чужие пижамные штаны, одолженные им самим, вместе с бельем, видя как полыхает чужое лицо, прячась за миниатюрными ручками. И Тэхен искренне не понимает, как настолько идеальный для него человек может стесняться себя и своего тела. Тела, за которое Тэхен мог бы расплатиться собственной жизнью, и даже это было бы дёшево. Он разводит руки и целует, воруя воздух и отдавая взамен свой, отстраняясь и выдыхая в чиминов рот, когда тот нащупывает его возбуждение, трется своим, и начинает надрачивать, постепенно набирая скорость. Кусает его, отплачивая, и задерживает чужую руку, подбирая лубрикант и нанося на пальцы, осторожно входя, позволяя привыкнуть. — Это мой первый раз, — признается Пак, пробегая по сильным, рельефным рукам, сжимая, впиваясь короткими ногтями и царапая, скатываясь вниз. — Расслабься, — шепчет на чужое откровение Тэхен, ставя чувства парня выше своих. Продолжая двигаться со всё той же бережной осторожностью, Ким, не жалея средства, добавляет на пальцы еще, вводя еще один. Двигается глубже, порой разводя пальцы в сторону и мастерски игнорируя простату, от стимуляции которой Пак уже мог бы кончить. Отбрасывая непривычные неудобства, затмевая их, Чимин лишь извивался под уже тремя пальцами, крепче прижимая блондина, сцепливая ноги на его спине и кусая свои губы. — Тэхён-а, я хочу начать, — перерывами шепчет Чимин, откровенно наслаждаясь действиями парня. Увидев горящий свет, Ким начинает, только этих слов и ждав, вытаскивая пальцы и вставляя член, постепенно углубляясь под напором чужих ног. Лихорадочно двигавшийся Чимин сводил с ума, его стоны, отражаясь от стен, ударяли в голову блондина. Нежный, щемящий где-то внутри Пак казался падшим божеством, произведением искусства, взгляд которого стоил тысячи прожитых тэхеном жизней. Влажные пухлые губы, взмокревшие черные волосы, томный взгляд и охуенный голос, отрывающий от себя громкие стоны с тяжелым дыханием, к которому сквозь собственные прислушивался Ким, задыхаясь вместе с ним, чувствуя как тела слились во что-то единое, неразрывное, целое. Разве так уж велика цена одной его жизни за возможность лицезреть бессмертный шедевр? Да нисколько. Глубоко и размеренно трахая, чувствуя спрятавшийся невдалеке экстаз, Тэхен берет в руку член младшего и доводит до разрядки, выходя и изливаясь следом, пачкая чужой живот и смешивая спермы, падая рядом и принимая на плечо голову Пака. Вырывавшееся, бившееся волнами на языке признание так и погибло, не вылившись в слова. Слова, в которых не было нужды, потому что любовь была уже здесь, внутри комнаты: в воздухе и на кровати, под шкафом и на комоде, в спутавшемся одеяле и отброшенной подушке, восстанавливающемся дыхании и касании губ, служившем едва ощутимым поцелуем, дразнящим и ленивым.

***

— Юнги, мне больно. Ты можешь осторожнее. Отпусти, ты меня сейчас разорвешь, блять, — просит Хосок, получая в ответ лишь грубые шлепки, окрашивающие кожу, и ухмылку на пол лица. — Ты всё еще не понял, милый? Ты здесь не для того, чтобы согревать мне постель холодными ночами, а ублажать меня и исполнять любые прихоти, пока я трахаю тебя. Уяснил, сладусик? — разъясняет Юнги, грубее вдалбливая тело в постель, должно не растянув. — Хотя, знаешь, можешь уебывать. У меня на тебя даже не стоит, — натягивая обратно узкие черные джинсы и дорогое белье, злорадствует Мин, застегивая ширинку. Садится в кресло, стоящее против панорамного окна с влекущей темнотой ночи, видя слабое отражение себя и закуривает, переводя внимание на кольца дыма, поднимающиеся к потолку. — По-твоему, я похож на мальчика по вызову? Или на заправскую блядь? Захотелось — позвал, расхотелось — выставил за дверь? — Мне казалось, я ясно дал понять, подцепив тебя в клубе, что дальше ширинки тебе не пробраться? Если ты себе чего-то надумал, навоображал семью и детей и счастливый конец, то это твои проблемы. Мне не нужны ни твое нытье про вечную любовь, ни ты сам. Улавливаешь? Секс без обязательств, слышал? Или ты настолько наивный придурок, что веришь в любовь с первого взгляда? Хах, не смеши. — А Чимин, значит, пробрался? — горько усмехаясь цедит парень. — Пробрался… И засел, не переживай об этом.  — И к слову, о великой любви я не мечтал, но рассчитывал, как минимум, на нормальное человеческое отношение, а не как к вещи, на которую после использования всем похуй.       И все в комнате стояло на своих местах после этих слов: и книги на полках мирно спали, и деревянный столик, и бокал виски на нем. В этой чертовой комнате стояло всё, кроме Хосока. Только он падал в никуда, не зная за что ухватиться, и как не захлебнуться в этой пучине отчаяния. Еще один выстрел и это закончится. — Тебе правда плевать? — дрожащим голосом, окончательно разбиваясь, спросил Хосок, желая отрицать, не принимать, но, блять… — Ты еще спрашиваешь? Хаха. Со временем ты легко научишься плевать на людей и ломать их, каждый раз вспоминая того, кто сломал тебя, — не награждая даже взглядом, спокойно отвечает Юнги, будто не видя, как парень за спиной натягивает одежду, обнимает себя, склеивает, обкручивает скотчем.       Бессильно опустив руки, парень поплелся к выходу, подбирая себя, тянущегося сзади шлейфом, и запрещая глазам наливаться слезами прямо здесь, между стенами, каждая из которых пропиталась энергетикой Мина и смотрит. Только не при нем. Найдя выход из бесконечных кругов ада, воссозданных Мин дьяволом Юнги, Хосок тихо закрывает за собой дверь и спускается спиной по стене, прижимая колени к груди и обхатывая их руками.       Легкие наполняются расплавленным металлом, тянущим еще ближе к земле, а ноги утопают в бетоне, под раздирающими мыслями и сожалениями. Разве может человек так просто прийти и устроить бардак в голове, не убрав? Разве может вывернуть душу, ради минутного интереса? Разве может упиваться чужой болью, смеяться над чужими чувствами? Разве может удушать, словно удав? Разве может убивать Хосока его же руками, оставляя литься по ним ручьи крови, при этом сохраняя собственные перчатки белоснежными?       И как-то особенно больно плакать в тиши, слыша каждый шорох, смешок, закрывая глаза и видя жуткие картинки. Плакать невольно, от разбегающихся перед глазами причин. С налитым комом в горле, парень сдирает себя, снимает отмершие клетки и нажимает кнопку лифта, ожидая. Выходит из здания и ежится от холода, но глаза жутко щиплет и ноги не идут. Но идти нужно, домой нужно, за лекарством, выдуманным самим парнем, способным освободить, выпустить всю застрявшую поперек горла боль, что не отхаркивается, не вылазит сама, сидит внутри словно клещ.

***

      Вернувшись, Хосок находит. Новую, еще запечатанную пачку лезвий. Отбрасывает куртку, оставаясь в футболке, подносящей в виде позднего ужина теперь уже открытые руки, садиться на холодный кафель ванной, касаясь головой стены и достает телефон. Указывает нужный номер и слышит в ответ долгие гудки, не обещающие ровным счетом ничего. — Ты можешь приехать? — один единственный вопрос и нужный ответ под сонные мелодии на проводе. И Чимин приезжает, ни секунды не раздумывая. Врывается в квартиру и интуитивно бежит в темную ванную, где зажигает свет, режущий глаза, и смотрит на дрожащие руки, продолжающие водить лезвием по окровавленной руке, выпуская остатки съедающей боли наружу, чтобы та расползалась по углам. — Что случилось? Почему снова взялся, хотя обещал мне больше не прикасаться к этому никогда? — глядя на плачущего Чона с исполосованными руками, пусть порезы и не глубоки, спросил Чимин, беря окровавленные в свои. — А ты обещал, что не бросишь. Никогда, — грустная улыбка пополам с сожалением. — Прости меня, — шепчет Чимин, обнимая, и продолжает: — Я херовый друг. Конченный эгоист. Нашёл кусочек счастья и сбежал. — В следующий раз, когда я попрошу тебя уйти, останься, ладно? — Останусь, — обещает Чимин, беря аптечку и принимаясь заниматься руками друга, что не сопротивлялся и даже не шипел от боли.       Выдержав небольшую паузу, Хосок снова безэмоционально спросил: — У тебя бывает такое, что тебе хочется просто закрыть глаза и не проснуться? —интересуется брюнет, разглядывая чужие волосы. Хосок помнит их мягкость и лёгкий аромат, щекочущий нос. — Иногда. — И как ты справляешься? Как отказываешь этому? — Продолжаю просыпаться, как ни банально. А в моменты, когда дело совсем худо, я просто откладываю своё муниципальное желание на завтра. И так каждый день. Быть может завтра наступит, а быть может и нет, — закончив с перевязкой, парень поднял Хосока и повел в спальню, укладывая. — Хах, неплохо. А я пытаюсь придерживать мысли, что это не жизнь плохая, а только день. Но, как видишь, не особо получается. К слову, я знаю, что ты теперь не один. Видел. Но, можешь в последний раз поцеловать меня? — Ты же знаешь, что последний раз абсолютно ничего не значит, все равно что обещание наркомана? — Сейчас мне это чертовски нужно. Мне не хватает тебя и твоего тепла. Хочется почувствовать себя хоть немножечко нужным.       Взвесив все за и против, мысленно извиняясь перед Тэхеном и обещая рассказать всё, Чимин накрывает чужие губы в нежном трепетном поцелуе и отпрянув, укрывает одеялом, ложась сбоку и обнимая. — Наверное, я сам виноват. В самом начале, когда отверг твои чувства, прося быть друзьями и продолжая при этом всём требовать от тебя заботы, поцелуев, уютных вечеров. Если бы не этот факт, мы могли бы быть сейчас вместе, не нуждаясь в чужих утешениях и любви. Как лучшие друзья, с детства мечтающие построить огромный дом и жить там вместе, ни в ком кроме друг друга не нуждаюсь, — утопая в чужих объятьях, хоть и дружеских, парень думал о недвижном айсберге под названием Юнги, о чьи габариты ему и суждено разбиться и затонуть. — Не каждый человек может стать лекарством, но твой человек тебя определённо где-то ждет, а я лишь твое временное обезболивающее.

***

Солнце только-только ворвалось в это утро, позволяя осеннему порыву унести с собой последние следы лунного света, а Намджун уже, распустив тихонько кольцо из согревающих рук, аккуратно выбрался из постели и направился в ванную, заранее включив электрический чайник. Без кофе ему сегодня просто не выжить. Приняв бодрящий контрастный душ и убирая мокрые волосы со лба, что без зазрения совести лезли в глаза, парень двинулся на кухню. Где с приятным кофейным запахом, успевшим заполнить маленькое пространство кухни, уже сидел и сонный, потягивающийся Чонгук, с растрепанными волосами и в соскальзывающей в разные стороны майке, оголяющей ключицы от любого верного и неверного движения. Подойдя и обняв со спины, Намджун поцеловал брюнета, ответом которого стало " доброе утро» в паре с невесомым поцелуем с крепким горьковатым вкусом кофе, поддразнивая. Не стерпев такой дерзости, Намджуе сам притянул за подбородок, впиваясь в улыбающиеся губы, следом шепча бодро, будто и вовсе не спал, но немного лениво «так-то лучше». Сев напротив, Намджун принялся обнимать горячую кружку, выдувая струи холодного дыхания на кипящий напиток, а Чонгук, поглядывая на неуклюжего парня, неуверенно начал, вырывая из себя каждое слово: — Я тут подумал и хочу сказать, что больше не вернусь на работу, но ты не должен уходить, если не хочешь. — Мне и самому не хочется там оставаться, но Чимин… Не знаю, подумаю об этом позже, — говорит Пак, прекрасно видя, что говоря одно, тот надеется на совсем другой ответ.       Бессмысленно прослонявшись по дому в бесконечных сомнениях, так и не выбрав правильного пути решения проблемы, пока младший вычитывал объявления, рабочие часы подступали, заставляя отвлечься, собираясь и выходя на улицу. Где снова хозяйничал дождь, размывая дороги и раскидывая людей по домам, отчего улицы казались безжизненными и пустынными. Только стоящие на остановках люди, недовольно ожидая автобус с нужным номером, провожали транспорт Намджуна покрасневшими белками глаз. Без сверкающих красных и зеленых вывесок, все казалось серым и грязным, пустыми бетонными громадинами — в тон тротуарам и лицам прохожих. И, кажется, улыбнись хоть один из них, солнце перестало бы прятаться, прогоняя дождь и рисуя улыбки всем остальным.       Добравшись до места, название которого соответствует опиумному состоянию Намджуна, ощущающего сейчас полное опустошение и отсутствие желаний и покоя. Парень, поздоровавшись кивком головы с Хосоком, бронировавшем по телефону заказ, продолжил свой путь, снимая верхнюю одежду и входя в кабинет Сокджина, где невольно вынужден был работать. Никого не найдя в кабинете, Джун принялся просматривать бумаги, временно определившись все же остаться, с одним лишь условием самому себе — держаться на безопасном расстоянии. Но уложившиеся стопками мысли разрушил вошедший Джин, что не сняв дорогое бледно-розовое пальто, сел в кресло, прихватив ручку и документы, делая вид, что вовсе не заинтересован в происходящем, что не хочет безотрывно смотреть в сторону парня, что не хочет поговорить, не зная с чего начать. — Ты снов моих прекрасный ангел, и в тот же миг их сущий бес, несущий в преисподнюю, где мне придет конец, — пропевая что-то невнятное, Джин встал, вешая влажное пальто на спинку кресла и подходя к приставленному столу шатена, и продолжил, садясь на стол перед Паком: — В последнее время я плохо сплю, а знаешь почему? Потому что думал о том, кто не думает обо мне. Ты мне нравишься, Намджун, и я не жалею о вчерашнем. И повторю еще раз сегодня, — пересаживаясь на чужие колени, рассматривает ресницы опущенных глаз Джин. — Хочешь меня? — коротко спрашивает Намджун, поднимая глаза с плещущимся внутри гневом и похотливым огнем. Почему же он просто не может спокойно работать, почему ему обязательно нужно доводить всё до крайностей. Ладно, будет ему шоу. — Хочу, — шепчет на ухо Джин. Встав, сгоняя с колен старшего, Пак разворачивает Кима к столу, прижимая и упираясь пахом в слащавую задницу, трется о нее, вбивая в стол и шепчет на ухо, прихватив за подбородок и развернув голову старшего боком: — Иди в жопу, солнышко. Не нужна мне ни твоя блядская работа, ни еще более блядская задница, — оставляя чужое тело, вжимающееся пальцами в стол, направляется на выход. Думаю, что Чонгук был прав, не желая, чтобы тот возвращался. Этот парень неисправим. — Уверен? Уверен, что не нужна? — Более чем. — На выходе не забудь забрать Чимина. Вы оба уволены.       Джин уже не знал, как укусить больнее, как заставить чувствовать то, что испытывает сам. Получив вместо ответа хлопнувшую дверь, разбивающую, кажется, собственную черепную коробку, парень, подхватив бумаги со стола, бросает в след Намджуну, падая на кресло и наблюдая как те кружатся вокруг. Словно снег, высоко и густо валивший за окном в январе. И слыша как внутри рвутся последние нервы-канаты, Сокджин тянется за бутылкой, решая в очередной раз напиться до беспамятства, заглушающего и заглатывающего чувства.       Выйдя в зал, уничтожая взглядом все вокруг, испепеляя, парень наконец цепляется за разговаривающего брата, увлеченно рассказывающего Юнги о Мельбурнской церковной инсталляции с пойманным дьяволом в проводах электропередач, и хватая за руку, выводит, слушая непонимающие вопросы брата. Останавливается, выдыхая, и просит как можно скорее переодеться, собрать вещи и вернуться. — Я потом всё объясню, иди. Я подожду на улице, — властным, непривычным голосом просит Намджун, выходя. Дождавшись и скупо объяснив, прося не говорить Чонгуку, парни отправились домой.

***

— Ну и что на этот раз? Ты знаешь, что испортил один из лучших диалогов? — Уж прости, но я выгнал их. Обоих. Раз не могу подыграть судьбе, значит поимею ее, — разбалтывая виски, зловеще оповещает Джин, вглядываясь в золотистое дно, похоронившее все попытки «по-хорошему». — Если не мне, то уже никому.