Полынь

Джебома мутит все одиннадцать часов полёта. Он не может спать, есть, читать и вообще жить. Джинён за перегородкой сопит и больше не смотрит на него, как мама, когда он, впервые напившись, вытоптал целую грядку помидоров в парнике. Джебом хлещет воду и пытается посмотреть фильм. Цветные кадры беспорядочно сменяют друг друга, он никак не может сосредоточиться, и в итоге зарабатывает еще более сильную мигрень. Он ставит кино на паузу и просто смотрит перед собой зудящими глазами. Джебом совсем не помнит вечер. Какой стыд. Он уже почти дремлет, как сбоку с тихим шорохом сдвигается дверца перегородки. Джинён опирается локтями на проем и смотрит на Джебома уже без материнского осуждения, но глаза его полны любопытства и притворного сочувствия: — И что это было вчера? Джебом стискивает зубы и морщится: — Я сплю. — Ты не спишь. — Ну, тогда я смотрю кино, — говорит Джебом и демонстративно надевает наушники. Джинён тянет за провод, и наушники сползают: — Ты нас вчера перепугал, хён, — он молчит, глядя на него не моргая. Наверное, ждёт, что Джебом что-то ему скажет в оправдание. Джебом физически чувствует этот взгляд и ему хочется куда-нибудь спрятаться от него. По-детски накрыться одеялом и сказать, что в домике, например. Джебом ёрзает на месте, ему совсем некомфортно, ему стыдно, ему обидно, что Джинён от него не отстаёт, хотя видит, что он не готов и не хочет ничего обсуждать. Джебом в отчаянии натягивает капюшон толстовки по самые глаза и затягивает завязки так, что наружу торчит только его нос и небритый подбородок. — Джинёна, — тянет он гундосо, — будь другом, отстань. — Я тебе друг, — отвечает Джинён, — и поэтому не отстану, — он опускает подбородок на сложенные руки и смотрит в самую душу, — прекрати изображать гусеницу в агонии и поговори со мной. Джебом вертится на кресле и пыхтит в отчаянии. Его тошнит нестерпимо, а голова начинает болеть еще сильнее, и он практически стонет: — За что ты мне мстишь… — Ну, — протягивает Джинён и приподнимает голову, — может за то, что ты вчера обблевал мне пижаму и ковер в номере? Мне пришлось платить, между прочим. Джебом пылает, кажется, весь целиком и прячет лицо в ладонях: — Если ты сейчас от меня не отстанешь, — бурчит Джебом, — я тебе и эти брюки испорчу. Он спихивает руки Джинёна и пытается задвинуть перегородку. Джинён подставляет ладонь и не пускает: — Хватит вести себя как ребенок. “Веди себя как взрослый!” — всё еще звучит в ушах. Джебом стягивает капюшон с макушки, пытается пригладить волосы и говорит очень официозно: — Всё нормально, Джинён. Мне нечего с тобой обсуждать, — сматывает нервно наушники, крутит телефон и не знает куда деть руки, — Извини, что напугал вчера. Я извинюсь еще раз перед всеми, когда мы, ну, соберёмся все вместе. Когда-нибудь. Он отворачивается к окну, где мимо проплывают цветные облака. — Прекрати тащить всё один, — говорит Джинён ему в затылок, — Джексон прав: ты надрываешься и не вывозишь, — он делает долгую паузу, может, ждёт реакции или ответа. Но, не дождавшись ничего, припечатывает, — И ведешь себя как ребенок. В голове Джебома звучит гонг. — Ты слышал, да? — выдыхает он, когда удаётся справится с эмоциями. — Слышал, — и быстро добавляет, — Я не специально, не подумай. Так вышло. — Ладно, не важно, — говорит Джебом и снова тянется за наушниками, пытаясь закончить неудобный разговор. Он думает, что Джинён всё равно мало что должен был понять из подслушанного, и даже как-то особо не волнуется, но Джинён продолжает мстить за пижаму, не иначе: — То, что ты сделал, хён, не правильно. — Джинён, давай не будем, ладно? — он снова закипает, — ты просто не знаешь всего и, поверь, тебе знать не нужно это совсем. Тем более сейчас, когда уже...всё. Джебом грубо спихивает чужие руки и задвигает перегородку с хлопком. Резкий звук отзывается в затылке. Боль делает его эмоциональнее обычного, чувство вины и стыда перекрывают голос разума и он, теряя контроль над собой и ситуацией, начинает грубить. Так было всегда, сколько бы он с этим ни боролся. Это часть его, которую можно только понять и простить. Джинён понимает, прощает и деликатно стучит со своей стороны. — Я знаю всё, — слышится из-за стенки. Джебом замирает. Он лихорадочно соображает, чем может быть это “Всё” в понимании Джинёна и осторожно уточняет: — Что значит “Всё”? — Это значит, что я знаю историю о том, как вы с Джексоном сломали свою двухъярусную кровать в старом общежитии. Джебом складывается пополам и стонет от смущения и ярости в свои колени. Он грязно ругается и нелепо пытается влезть в свою толстовку вместе с ногами, надеясь скрыть себя от мира. Джинён, не открывая перегородку, тихо спрашивает: — Джебом-хён? — Отстань, Джинён, просто… не надо. Они молчат немного. А потом Джебом, успокоившись, сам открывает границу их переговорного пункта: — И как давно он тебе всё растрепал? — Я знал задолго до того, как Джексон мне рассказал. Джебом смотрит на него вопросительно и всем своим видом требует ответа для тех, у кого жёсткое похмелье. — Я знал уже тогда, когда ты сам еще не догадывался, что у вас с Джексоном что-то происходит, — произносит Джинён, глядя ему прямо в глаза, — ты всё-таки мой друг. Вы оба мои друзья. Джебом рычит в отчаянии и пытается забиться в угол кресла. Какой позор. Джинён всё знал, всё видел! В голове мелькают все нелепые ситуации, которые случались у них с Джексоном, и как они слишком просто и безболезненно разрешались, потому что Джинён случайно оказывался в нужном месте в нужное время, спасая их задницы. Чёртов купидон... Как вообще можно было быть таким наивным и радоваться, что вселенная их бережет?! А что если?.. — Джинёна, — Джебом несчастно тянет из своего угла, — а кто еще знает? — Скорее всего Марк, — отвечает он просто и добавляет, — он умный, внимательный, и, знаешь, такой чувствительный… Джебом вспоминает, как Марк молча, без вопросов, пускал его к себе спать, как держал за руку, ведя сквозь улицу. И это его “Хочешь юнит”, когда Джебому было практически жизненно необходимо отвлечься от того кома эмоций, который давил на него почти что физически, заполняя всего внутри, не давая думать ни о чём. Да, наверное, Марк догадался. Джебом понимает, что полный идиот, раз мог думать, что никто ничего не замечает столько времени, что это можно скрыть, живя всем вместе столько лет. Он прячет лицо в ладонях и упирается снова в колени, лишь бы не видеть и не слышать ничего вокруг. Джинён стучит по стенке: — Извини, что прерываю акт самоедства, но я еще не закончил. Джебом стонет и в особо нецензурной форме просит оставить его в покое. — Деваться тебе всё равно некуда, у нас еще около четырёх часов полёта, — и монотонно бьёт ладонью по стенке. Стук взрывается спазмом боли где-то внутри головы Джебома, заставляя желать вышвырнуть Джинёна из летящего самолёта или выйти из него самому, открыв аварийный выход. — Джинён, прекрати, ты уже отомстил мне и за пижаму, и за ковёр, — Джебом откидывается на спинку кресла и швыряет в Джинёна смятой салфеткой, — Голова лопается... — Сейчас я начну мстить за огромные телефонные счета на международные звонки и бессонные ночи, в которые я слушал Джексона всё то время, пока ты убеждал себя и его, что всё сделал правильно. — Я всё сделал правильно, — говорит Джебом холодно и уверенно, — ему так лучше. Смотрит Джинёну в глаза и поясняяет: — Без меня. Ему будет проще без меня идти вперёд. Возможно, сейчас тяжело, и он не согласен с этим, но, в конце концов, так будет лучше. — Ты перечитал Мураками, хён? — Джинён возвращает ему салфетку, прицельно бросая в лицо, — Что это вообще за болезненный нарциссизм? Ты думаешь, что Джексон болеет и устаёт так сильно из-за того, что тратит время и энергию еще и на тебя? Он закатывает глаза и фырчит: — Честно, первый раз, когда он мне сказал о том, что ты сделал, я тебя защищал. Подумал тогда еще, что ты не хотел ранить Джексона тем, что устал от него или что-то в этом роде, и поэтому повернул всё таким образом. Я выслушал его, попросил дать тебе время. Зная твой темперамент... Ты бы мог передумать через неделю. — Джинён, хватит, — Джебом снова пытается прекратить весь этот ненужный ему разговор. Он чувствует себя так, словно его отчитывают, как дошколёнка, — нет смысла пилить опилки. Всё уже в прошлом. — Это дерево живее всех живых, Джебом, — голос Джинёна становится ниже и вибрирует от сдерживаемых эмоций. Он раздражён, он бесится от чужой упрямости, он явно хочет выговориться. — А потом, Джебом, я присмотрелся к тебе. И ты был точной копией Джексона: дёрганный, страдающий и невозможно тоскующий. Ты никому не сделал лучше. Ни себе, ни ему. Даже если ты думал, что снимешь с себя ответственность за него и тебе станет легче… — Джинён, от меня ему нет пользы. — Джебом психует, ему больно и тошно, — Всё, что я могу сделать для него — помолиться! — От тебя будет больше пользы, если ты просто обнимешь его, когда он прилетит! Просто обнимешь, хён. И это даст ему сил идти вперёд, к своей цели. Он будет знать, что нужен здесь, что ему всегда есть куда вернуться. Мы все давно как семья, все как один, но ты, — Джинён запинается и переводит дыхание, —ты — часть его. Ты полный идиот, если думаешь, что он так просто даст отпилить себе ногу или руку. Он будет бороться до последнего за то, что ему нужно. И ты прекрасно это знаешь.