Fight inside

Я вижу этот полыхающий город, Эти медленно тлеющие страсти. Урок так и не был выучен, Только насилие.

Мне кажется, что меня не существует. Я не чувствую конечностей, не ощущаю ударов своего сердца, не различаю мыслей в своей голове. У меня будто бы нет тела, словно я рассыпалась на тысячи, нет, миллионы маленьких кусочков. «Я умерла?» — подумала я, и каждая частичка меня содрогнулась от леденящего душу ужаса, от поистине животного страха, от невыносимой боли. Я закричала, пытаясь остановить эти мучения, но вместо кислорода, легкие заполнила ледяная вода. Осознание того, что произошло, чередой ярких картинок за несколько секунд пронеслось у меня пред глазами. Вот я расстаюсь с мамой, она обнимает меня и шепчет на ушко, что скоро вернется и обязательно сходит со мной туда, куда я захочу. На следующем кадре она отстраняется и уходит, меня берет за руку Скуало. Он так забавно размахивает своим мечем, и делает такие смешные рожицы, что я невольно улыбаюсь. Мы идем с ним по оживленной улице, я заглядываю в витрины, внимательно рассматривая яркие вывески магазинов и бутиков, оборачиваюсь на идущих по своим делам прохожих, и беззаботно рассказываю мужчине о том, что когда я вырасту обязательно стану такой же красивой как мама и сильной, как папа. Мой спутник заливисто смеется и говорит, что внешность и сила — не самые главные составляющие в человеке. Вот мы походим к красивому резному мосту, перекинутому через широкий канал. Я дергаю Скуало за рукав, и киваю в сторону фургончика с мороженым, светловолосый мужчина просит меня немного подождать, а сам удаляется за обещанной мне сладостью. Я подхожу к кованым перилам и сквозь тонкие прутья разглядываю мутную воду канала. Скуало не возвращается. Я вздыхаю, а затем замечаю на бортике по другую сторону решетки маленькое невзрачное колечко. На тусклом камешке грязно-красного цвета отражались лучи полуденного солнца. Я, словно зачарованная не сводила взгляда с украшения, будто бы боясь, что оно может исчезнуть, раствориться из-за ярких лучей света, попадающих на него. Я, забыв обо всем на свете, начала карабкаться вверх по перилам, использую в качестве опоры, вырезанные из металла украшения ограды; наклонившись через парапет, я попыталась дотянуться до кольца, кончики моих пальцев и незатейливую драгоценность отделяли всего лишь несколько сантиметров. Нужно было ещё чуть-чуть наклониться вперед, и я бы смогла почувствовать гладкую поверхность ограненного камня. Расстояние сократилось до миллиметров. Я задержала дыхания и уже готова была схватить кольцо. Громкий возглас за спиной вернул меня в действительность. От неожиданности, потеряв опору под ногами, я полетела вниз, в грязные и холодные воды городского канала. Вспышки воспоминаний закончились и контроль над телом, наконец, вернулся, но ненадолго. Меня, подобно, пуду железа неумолимо тянуло ко дну. Кислород заканчивался, затхлая вода разъедала легкие, а голова отказывалась работать и отзывалась ноющей болью в области затылка. «Наверное, ударилась, когда падала с моста», — сверкнула мысль где-то в глубине сознания, но почти сразу же померкла. Я попыталась совершить хоть какое-то движение и только тогда поняла, что сжимала в правой руке то самое кольцо. Я улыбнулась, потому что ни на что другое у меня уже не хватало ни сил, ни желания. Все было как-то нереально, неправильно, так не должно было все закончиться. Мне показалось, что я услышала чьи-то голоса. Их было много, сотни, а может быть даже и тысячи, они шептали молитвы, выкрикивали проклятия, просили о помощи. Они были везде, они проникали в каждую клеточку моего умирающего мозга и тела, раздирали и уничтожали. Я не могла разобрать, о чем именно голоса говорили, но единственное слово, слово, которое произносили с боязнью и трепетом, вкладывали в него всю свою ненависть и презрение, я поняла и запомнила. Его будто выжгли у меня под кожей, оставив не заживающую рану. «Вонгола. Вонгола. Вонгола», — кричали, стонали, плакали, умоляли тысячи безликих теней. Меня нет, я не существую, пускай лучше я смирюсь с этим, лучше умру в застоявшихся водах канала, чем буду всю жизнь вспоминать этот ужас. Я не хочу этого знать, не хочу ни видеть, ни слышать. Что-то белое мелькнуло у меня пред глазами, и я почувствовала, что меня тянут наверх. Но мне было уже все равно. Равнодушие и безразличие овладели, сердце замедлило свой ход, а сознание исчезло. Я умерла? Нет, я просто растворилась в агонии тысячи голосов… Я вскрикнула и проснулась. Рубашка была насквозь мокрая, как в прочем и одеяло и простынь. Окна в комнате были распахнуты настежь. Холодные потоки ветра с неприятным свистом врывались в комнату, раскачивая плотные темные шторы. На улице буйствовала гроза: яркие вспышки молний рассекали серый небосвод, деревья, наклонялись до самой земли, а ужасный грохот, казалось, мог поднять даже мертвых. В помещение царил настоящий хаос: тетради, конспекты, заметки и просто исписанные листы, вырванные из толстых блокнотов, устилали пол в комнате. Ещё здесь было холодно, температура со вчерашнего вечера, опустилась, как минимум градусов на пять. Покой и творческая атмосфера в моем уютном маленьком оплоте «соплежуйства» были уничтожены. Я сидела на жестком деревянном полу, потирала ушибленное при падении колено, содрогалась в мокрой рубашке от порывов ледяного воздуха и мысленно проклинала стоящего надо мной Реборна с улыбкой на лице и ведром воды в руках. Так и началось мое первое утро под опекой репетитора. Времени выражать свое недовольство, у меня не было. Понежиться под горячим душем мне не дали, совершенно наглым образом отключив воду. Завтрака мне видимо тоже было не суждено увидеть, так как Реборн, увидев меня в форме, вручил мне услужливо собранный им портфель с моими школьными вещами и, сказав, что опаздывать для будущего босса — это не есть хорошо, выставил меня за порог собственного дома. Кажется, его совершенно не волновало, что сейчас только шесть часов утра, а занятия начинаются в восемь. На меня упали капли дождя, и я поежилась, зонтик я с собой взять не успела. Я уже хотела постучать в дверь дома, но поняла, что это не сработает, только бабушку разбужу. Вариантов у меня было немного. Либо остаться у порога дома и надеяться на чудо, либо идти в школу и ждать там избавления от всех мучений в лице Хибари. Такие перспективы меня не радовали, а мне ведь больше некуда было идти, хотя, в голове всплыли обрывки вчерашнего разговора со Скуало: — Если тебе вдруг понадобиться помощь, звони в любое время, — мужчина протянул мне сложенную вдове бумажку. Я развернула её, на ней неаккуратными размашистыми иероглифами были выведены номер сотового телефона и домашний адрес. Я вопросительно посмотрела на варийца: — Ты уж прости за такой почерк, для меня японская каллиграфия всегда была за пределами чего-то непостижимого, но я надеюсь, что там написано — разобрать сможешь, — я растерянно кивнула и убрала бумажку в боковой карман сумки. Я проверила свой портфель и действительно нашла там листок с адресом и телефоном. С одной стороны тревожить людей в такой ранний час не хотелось, но с другой, Скуало сам сказал, что я могу обратиться, если мне понадобиться помощь. Ждать под дождем начала учебного дня я не хотела, да и в животе неприятно заныло. Я достала старенький телефон и, набрав дрожащими руками номер, поднесла сотовый к уху. В трубке некоторое время раздавались только гудки, я уже было решила бросить это затею и придумать что-то ещё, как вдруг соединение установилось и на другом конце провода послышалось оглушительное «Врой!». Спустя полчаса я уже сидела в уютной гостиной маленького особняка на окраине Намимори, пила горячий чай и слушала недовольства разбуженного варийца. После нашей кратковременной беседы и разъяснения моего печального положения, Скуало предложил прислать за мной машину, чтобы отвезти меня к нему домой, где я бы смогла спокойно позавтракать и переждать грозу. — Вы уж извините меня за то, что подняла Вас так рано своим звонком, — с сожалением произнесла я, не решаясь поднимать взгляда на мужчину. — Да ладно, — он махнул рукой, — все равно бы выспаться у меня бы не получилось, — вздохнул он, отпивая из кружки свежеприготовленный кофе. Я не стала расспрашивать его, просто наслаждалась горячим чаем и вкусной пиццей, которую мне так любезно предложил Скуало вместо завтрака. Я украдкой поглядывала за варийцем и силилась разгадать его, понять причины его верности моему отцу, но вопросы я все же не решилась задавать. Я вздохнула и окинула взглядом комнату: в углу стояли старинные антикварные часы с золотистой резьбой, чуть правее — небольшая тумба, заваленная журналами и различными бумагами, в противоположной части комнаты находился обеденный стол, предназначенный на шесть персон, за которым мы сейчас и сидели. — Ску — сан, — обратилась я к нему, — а это Ваш дом? — я обвела взглядом гостиную. Мужчина усмехнулся и покачал головой: — Нет, это собственность Вонголы, особняк специально отреставрировали к нашему приезду. Я вздрогнула: — Вы сказали к «нашему» приезду? — переспросила я. — Что, прямо так и сказал? — нарочито удивленно проговорил он, — значит оговорился. Правду мне явно говорить не хотели. — А Реборн, — начала я, подавляя в себе желание, оглянуться и проверить, не стоит ли вышеупомянутый киллер у меня за спиной, — у него всегда такой, — я попыталась подобрать нужное слово, — такой неординарный метод обучения? — закончила я, наконец. — Он профессиональный убийца, — заметил Скуало, — его навыки, опыт поистине впечатляют. Он является ключевой фигурой в мире мафии, его все знают и практически все уважают, а если не уважают, то хотя бы бояться, — добавил он. Я нервно сглотнула. — И давно он занимается репетиторством? — поинтересовалась я. Скуало сощурил глаза, мысленно что-то прикидывая: — Он был репетитором у моего друга детства — Дино Каваллоне, а потом наставником твоей матери — Десятой Вонголы, — заявил он. Я, почувствовав легкое головокружение и тошноту, мельком взглянула на часы, стрелка приближалась к семи часам. Мне нужно было срочно выйти на свежий воздух и вдохнуть в себя как можно больше кислорода. Неясные воспоминания о недавнем кошмаре всплыли перед глазами. Я должна была поговорить об этом со Скуало или с Реборном, с кем — то, кто сможет мне объяснить что, черт возьми, со мной происходит или уже произошло и вдохнуть необходимого мне сейчас кислорода. Сначала улица, а потом уже познавательные беседы. В просторной комнате вдруг стала до невозможности душно, я начала задыхаться. — Эй, ты в порядке? — обеспокоенно осведомился Скуало, бросая на побледневшую меня встревоженные взгляды. — Я, пожалуй, пойду, я и сама смогу, — ответила я на немой вопрос мужчины, — со мной все будет в порядке, спасибо за беспокойство и заботу, Ску-сан, — выпалила я за несколько секунд, и схватив сумку, побежала к выходу. Только на улице паника медленно начала отступать и ко мне вернулась способность ясно мыслить. Мое состояние меня пугало, я не могла объяснить эти странные метаморфозы, произошедшие со мной. Сначала до ужаса реалистичные сны, от которых перехватывает дыхание и сердце начинает биться в бешенном ритме, а теперь добавились головные боли и головокружение. Мне срочно нужно было обратиться к кому-нибудь за помощью. Неизвестность убивала меня. Я вздохнула, встряхнула уже мокрые волосы, с которых стекала вода и под сильнейшие порывы ветра, от которых деревья наклонялись до земли, побрела в направлении школы. — Хей, — обратился ко мне Осаму, махая рукой и поправляя съехавшие на нос очки. Я оторвала взгляд от земли и сообразила, что весь путь от особняка Скуало до школы, я проделала на автомате, совершенно не отдавая отчета в своих действиях. Сейчас же я могла, наконец, перевести дух и хоть как-то успокоить расшатанные нервы. Теперь не только с моих волос, но и с одежды, промокшей под моросящим дождем, целым водопадом текла вода, образуя на полу некое подобие лужи. Я вспомнила свое пробуждение и вздрогнула. Не мой сегодня день. Я кинула свой взгляд на циферблат часов, стрелки мерно отбивали свой ход, шел седьмой час. Я стояла, устало облокотившись на свой шкафчик в коридоре школы, и взирала на своего друга, главного заводилу школы и по совместительству старшего брата Сузуме. Удивительное сочетание, не правда ли? Хибари Осаму был поистине уникальным человеком. Он был старше меня почти на четыре года, но эта разница никак не отражалась на нашем общении. Я уже и не помню, как с ним познакомилась. Скорее всего, это произошло сразу после того, как я перешла в среднюю школу. Да, именно тогда. Стоило нашим взглядам пересечься, как я поняла, что, наконец, нашла то, что искала. Я, несмотря на свой весьма наивный в некоторой степени возраст, не верила в любовь с первого взгляда. В дружбу с первого слова и заразительной улыбки — да, а в вот в любовь — нет. Хибари старший в корне отличался от своей сестры. Хоть он и был долговязым, жилистым парнем, в нем чувствовалась сила, решительность. В каждом его вальяжном, расслабленном жесте сквозила уверенность. Хибари был достаточно умным, чтобы выделяться среди других и в меру скромным, чтобы не хвастать своим положением. Он был любимцем школы, в любой компании он сразу оказывался в центре внимания. Сказывалась его природная обаятельность. Несмотря на повышенное к нему внимание других учеников, Осаму не любил большие скопления людей. Ему больше по душе приходятся разговоры наедине с интересным ему собеседником или чтение книги, вдали от всякой суеты. Если бы меня попросили бы указать три факта о Хибари старшем, я бы не задумываясь, назвала бы следующие: Осаму обожал животных, а в особенности различных птиц, и как ни странно рептилий (у него дома жил подаренный отцом на десятилетие попугай Какаду, излюбленной фразой которого было «забью до смерти», и достигший почти метра в длину, королевский питон — Ян). Во-вторых, Хибари очень сильно любил свою младшую сестру, он был заботливым старшим братом, и порой я даже немного завидовала их отношениям, и третье, самое важное, Осаму терпеть не мог дисциплину. Уж не знаю, что на него так повлияло, но его главным принципом жизни были слова: «Правила созданы для того, чтобы их нарушать». Конечно, на этой почве у них с Сузуме нередко случались ссоры, которые почти сразу же перерастали и в небольшую драку (хотя со стороны это выглядело, как избиение невозмутимого Осаму, который не то, что ударить, а словами обидеть девушку не мог). Осаму и Сузуме входили в ту редкую категорию людей, отсутствие которых очень остро ощущается и общения с которыми, не хватает до дрожи в руках и до болезненной пустоты в душе. — Неважно выглядишь, — как бы, между прочим, заметил Осаму все это время, наблюдая за мной. Я лишь вздохнула и пожала плечами. Он улыбнулся и кивнул мне головой, чтобы я последовала за ним. Когда я оказалась в кабинете Сузуме, которой отчего-то не наблюдалось на месте, Осаму приготовил мне горячий чай, чтобы я согрелась, и отправился в раздевалку за моей физкультурной формой, которую я к счастью для себя, иногда оставляю в школе. Я вдохнула терпкий аромат зеленого напитка и впервые за все утро улыбнулась. Чувствовала я себе гораздо лучше, хотя, конечно, мокрая, прилипающая к телу школьная форма, большего удовольствия не доставляла. Я подумала, что было бы неплохо после уроков заглянуть в медкабинет, чтобы попросить что-нибудь от головной боли, а потом отблагодарить Скуало за его доброту. Я разбудила его почти в шесть утра, а он согласился помочь мне, прислал машину, накормил завтраком, проявил по отношению ко мне огромную заботу, а я так быстро с ним распрощалась, даже не сказала элементарное «Спасибо». Я уже почти допила чай, когда Хибари вернулся в кабинет, держа в одной руке пакет с одеждой, а в другой — книгу. — Где Сузуме? — задала я давно мучавший меня вопрос. Осаму чуть нахмурился и машинально поправил очки, он делал так всегда, когда не хотел прямо отвечать на вопрос. — Вчера в город вернулся отец, — с явным нежеланием продолжать протянул парень. Я только кивнула. У Сузуме и Осаму были очень сложные отношения с их родителем. Хибари старший, кажется, его звали, Хибари Кея, был строгим и суровым человеком. Много лет назад, когда еще моя мама ходила в школу, Хибари-сан был главой дисциплинарного комитета и наводил ужас не только на учеников средней Намимори, но и на всех остальных обитателей маленького провинциального городка. В школе о нем до сих пор ходили легенды, о «подвигах» Главы можно было услышать из рассказов преподавателей, которые работали в школе не первый год. Так или иначе, его фамилия также как имена его детей, были у всех на слуху. Вообще, изначально именно Осаму должен был занять пост блюстителя дисциплины, но в силу того, что его просто воротит от порядка, он очень быстро отказался от этой должности, чем, наверное, очень расстроил своего отца. Сузуме же, наоборот, во многом была похожа на Хибари-сана, но отношения между ними от этого не улучшались, потому что от четырнадцатилетней девчонки требовали невозможного на мой взгляд. Отец Осаму, как и мои родители, тоже не жил со своими детьми, хотя довольно часто приезжал к ним. Ребятами в его отсутствие занимались многочисленные нянечки и гувернантки, которые воспитывали детей в лучших японских традициях. Мне не довелось лично встретиться с легендарным Хибари Кеей, да я и не особо этого хотела. За все это время, что я общаюсь с ребятами, я заметила одну очень интересную вещь. Стоит только главе семейства появиться в городе, как Осаму из жизнерадостного и решительного парня превращается в замкнутого и не особо разговорчивого человека с ужасными синими кругами под глазами, которые он безуспешно пытается скрыть за линзами очков. Сузуме же таинственный образом приобретает еще более суровый вид, еще крепче сжимает оружие в руках и с огромным усердием ищет нерадивых нарушителей закона. Но в её серо-зеленых глазах я все чаще начинаю замечать непередаваемую тоску и призрачную надежду, которые обычно скрыты за пеленой тумана. Несмотря на все это, где-то в глубине души я завидовала им. В конце концов, у меня не было даже этого. Я не стала задавать больше вопросов, прекрасно понимая состояние Осаму. Я сделала еще один глоток уже успевшего остыть чая, взяла пакет с аккуратно сложенной формой и в полном молчании покинула комнату, оставляя Хибари наедине с собой. За оставшееся до занятий время я успела сделать домашнюю работу и привести в приличный вид свою школьную форму. Так что на первый урок английского языка я, что даже удивительно, не опоздала, чем вызвала несколько глупых шуточек со стороны одноклассников. За пятнадцать минут до начала занятий я, с заплетенными в небрежную косу волосами, в чуть помятой, но относительно сухой одежде, сидела за предпоследней партой у окна и рисовала кривые рожицы в тетради, рисование никогда не входило в список моих сильных сторон. Погода за эти пару часов не улучшилась, порывы ветра лишь усилились, а дождь из моросящего превратился в проливной. Я вздохнула и обратила свое внимание на вошедшего в кабинет учителя. — Если расскажешь, станет легче, — заметила я, когда мы с Осаму обедали в столовой во время большой перемены. Он, до этого не отрывавший свой взор от коробочки с бенто, посмотрел на меня. В этих серых, как пасмурное небо сейчас за окно глазах, я увидела самую настоящую бурю эмоций, от его взгляда внутри что-то болезненно сжалось. Единственной темой, которую упорно избегали оба Хибари, это были разговоры нисколько об отце, сколько о матери. Я знала лишь то, что она давно была мертва. Осаму вздрогнул, но не проронил ни слова. Трапезу мы закончили в напряженном молчании. Ближе к двенадцати буря за окном утихла, и на улице установилось та самая будоражащую душу и кружащая голову погода с наполненным озоном воздухом. Уроки я провела за бесцельным созерцанием окрестностей школы в окно. Чувствовала я себя снова неважно. Возможно, сказывалась резкая смена погоды, возможно, я просто не выспалась, однако тревожно чувство, настойчивым колокольчиком звонившее внутри, не давало мне покоя. Я потерла виски и почти легла на парту, удобно устроив голову на учебнике по алгебре. Трудно поверить, что моя жизнь так быстро изменилась в кратчайшие сроки. Реборн, мафия, убийство учителя. Хотелось закрыть глаза и заснуть, крепко, надолго и без кошмаров, а потом проснуться от негромкого бабушкиного голоса, зовущего меня завтракать, спуститься вниз, искренне улыбнуться новому дню и отправиться в школу без тревожных мыслей в голове и неприятного осадка на душе. Готова ли я была взять на себя такую ответственность? Готова ли я была стать боссом и лидером, как мои родители? В состоянии ли я была переступить через свою гордость, принципы и детскую обиду, чтобы понять и простить отца и мать и себя, в конце концов? Заглядывая внутрь себя, все больше утопая в чувствах, я с неким ужасом понимала, что не могу дать точно ответа на вопросы, от которых напрямую зависела моя дальнейшая судьба. В медкабинет я все-таки решила зайти, так, на всякий случай. Спустившись после окончания учебного дня на первый этаж, я тихонько постучала в старую, видавшую виды, дверь, и не дождавшись ответа, легонько толкнула её. Я оказалась в светлом просторном помещении с витающим в воздухе запахом каких-то лекарств. Меня передернуло, но я все же переборола неуверенность в себе, и минуя ряд с пустующими койками, подошла непосредственно к кабинету врача. Дверь была прикрыта, снизу виднелась тонкая полоска света. Я замешкалась на несколько секунд и прислушалась. Приглушенные болезненные стоны, наполненные болью и страданиями, раздавались по ту сторону двери. Низ живота резко и неприятно скрутило, а к горлу подступила тошнота. Я была близка к тому, чтобы потерять сознание, но собрав всю свою силу воли и глубоко вздохнув, шагнула за порог. Кровь, алая, вязкая, чуть терпкая и соленая на вкус. Кровь, что течет по венам любого человека и олицетворяет жизнь и постоянное движение. Кровь, что стремительно растекалась сейчас под корчащимся на полу существом. В этой груде грязного, вымазанного темными разводами, тряпья с огромным трудом угадывался человек. Лицо его было изувечено, правый глаз отсутствовал, вместо него зияла черная дыра. Большая часть лица была покрыта копотью и ожогами, лишь приглядевшись можно было разобрать искореженные волдырями тонкие черты лица некогда красивого молодого мужчины, который превратился сейчас в восставшего из могилы мертвеца. Молодой человек жалостливо всхлипывал, корчился от тупой боли, распространявшейся по телу. Он старался не смотреть на фигуру, стоящую в дальнем темном конце комнаты. Я задержала дыхание и зажала свой рот рукой, чтобы перекрыть рвущийся наружу крик ужаса. Высокий человек в элегантном черном костюме с идеально выглаженным воротником желтой рубашки, казался в данной обстановки чем-то нереальным, неправильным; как будто бы его поставили сюда случайно, вырывая из другой жизни, из иной параллели событий. Тонкие поля шляпы не скрывали лукавого блеска в черных, как ночь, глазах, губы исказились в такой знакомой ироничной полуулыбке. Со всей присущей ему надменностью и садистской жестокостью на свою жертву, унижающуюся и хрипящую, смотрел истинный знаток своего дела, беспристрастный профессионал, известный во всем мафиозном и не только мире, киллер — Реборн. Он произнес что-то на итальянском, я не смогла разобрать слов, но по интонации поняла, что это был вопрос. Человек на полу на секунду замер, а затем из последних сил затряс головой из стороны в сторону, что я приняла за короткое «Нет». Отрицательный ответ Реборна не удивил. Он все с тем же непоколебимым спокойствием дотронулся до покоящейся до этого момента на полях шляпы ящерки, которая неким удивительным образом превратилась в пистолет. Дуло огнестрельного оружия было направлено точно в голову; Реборн не допускал промахов. Я должна была что-то делать, помешать стремительно развивающимся событиям. У меня на глазах совершалось убийство, а я ничего не предпринимала! Тело не слушалось, ноги налились свинцом, а я была обездвижена. У меня создавалось впечатление, что я давно потеряла власть над своим разумом. Я была уже не я. Савада Мими играла роль некой девочки, которая желала оставаться в тени до последнего или просто не понимала до конца, что происходило у неё на глазах. Рука киллера не дрогнула, когда тонкие бледные пальцы нажали на спусковой крючок, Реборн рассчитывал покончить с этим человеком здесь и сейчас. Звук выстрела, хоть и не был слишком громким, все же оглушил меня, произведя в голове эффект взорвавшихся фейерверков. «Мими», — из уст Реборна это прозвучало не как вопрос, а как утверждение без каких-либо ноток изумления. Я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. Эти глаза, эти гребанные чернильные глаза, в которых отражался свежий, распластанный в центре комнаты, труп, взирали на меня со снисхождением и…наставлением? Это был первый урок, который преподал мне профессиональный наемник: «Если тебе хватает мужества оставаться в тени, наблюдать за совершаемой казнью, ты должна иметь также достаточно сил, чтобы признать ответственность, которая возлагается на тебя за твое бездействие», — читала я в его точеной, темной фигуре. Меня раскрыли. Захотелось зарыдать в голос. Реборн заметил меня уже давно, сразу же, как только я чуть приоткрыла дверь. Колени неприятно ныли. Я обнаружила себя, сидящей на холодном полу в совершенно обычном просторном кабинете. Не было ни изувеченного человека, ни темной фигуры. Сквозь не занавешенное окно в комнату проникали лучи солнца. Погода на улице прояснилась. Я глубоко вдохнула пропитанный спиртом воздух, а затем выдохнула. Повторила эту незатейливую процедуру несколько раз. Я медленно, боясь, что не смогу удержаться на ногах, поднялась, подошла к окну и приоткрыла его, впуская в помещение легкие порывы теплого ветра. Врача не было на месте, возможно, она удалилась на обеденный перерыв, и скоро должна была вернуться, раз не посчитала нужным закрывать свой кабинет. Я не стала её дожидаться, все еще не прояснившимся взором обвела окружающее меня пространство, чтобы еще раз убедиться в реальности происходящего. Я простояла, прислонившись к стене и взирая на трещинку на противоположной стене, несколько минут, судя по часам, висевшим на той же стене. Это видение, галлюцинация или как это еще можно назвать, конкретно выбило меня из состояния душевного равновесия. Как это можно было объяснить? Я закрыла окно, чтобы скрыть следы своего недолго визита, прикрыла дверь и отправилась в противоположную от медкабинета сторону, усердно изучая при этом блекло-серое кафельное покрытие первого этажа средней Намимори. Вовсе неудивительно, что я довольно быстро встретила некую преграду на своем пути. Я досадливо поморщилась, копчик от удара о пол уже начинал болеть, синяка не избежать. Вставать я не спешила. — Заснуть здесь решила? — раздался у меня над головой насмешливый голос, успевший прочно въесться в мое сознание. Я медленно оторвала взгляд от начищенных до блеска ботинок, и мысленно содрогаясь от осознания действительности, посмотрела на нависающего надо мной человека. Все те же непроницаемые глаза, неискренняя улыбка и жест, которым он поправил шляпу, словно острое лезвие резанули меня по натянувшимся как струна нервам. Сначала мне стало страшно, просто до безумия, ладони вспотели, а блузку неприятно прилипла к телу. Передо мной стоял безжалостный убийца, мой репетитор, наставник моей матери и союзник Вонголы. Страх исчез также внезапно, как и появился, на смену ему пришла злость, нет, самая настоящая ярость. Я почувствовала как температура не только моего тела, но и окружающей обстановки повысилась на несколько градусов. Было в моем гневе что-то звериное, необузданное, свирепое. Я не сразу поняла, что это желание растерзать стоящего напротив меня человека. Картины с искалеченным трупов вихрем маячили у меня перед глазами, закручиваясь вокруг одной единственной фигуры с пистолетом в изящной руке. Как он посмел?! Выражение лица Реборна резко изменилось с едко-издевательского на слегка обеспокоенное, как только он заметил мое состояние. Видела я бы тогда себя со стороны: растрепанные черные волосы, побелевшие костяшки пальцев, сжимающие школьную юбку, нездоровый румянец на щеках и горящие ярким пламенем глаза, в которых плескалась такая концентрированная ненависть, что стоило лишь протянуть чуть рук, как можно было сразу же обратиться в пепел. Реборн прищурился: — Мими, возьми себя в руки, — это прозвучало резко, отрезвляюще, как пощечина. Я медленно выдохнула. Я совершенно не понимала, что со мной происходило, такой гнев не свойственен мне. Неужели я хотела причинить вред человеку? Это, правда, я? Ответа не прозвучало, но я чувствовала, как внутри что-то неприятно зашевелилось, как бы в знак подтверждения. Реборн присел на карточки и поймал мой растерянный взгляд. — Все еще ребенок, — это были мысли вслух. Репетитор устало вздохнул, и хотел было взять меня за локоть, чтобы помочь подняться, но я быстро отпрянула назад. Не медля ни секунды, я рывком поднялась на ноги и промчалась мимо Реборна к выходу из здания. Он не стал меня задерживать, хотя, если бы действительно хотел, мое нежелание не стало бы помехой. Ноги сами принесли меня на старый пешеходный мост, перекинутый через бурлящую реку, единственный пригодный для купания водоем в черте нашего города. Я облокотилась на хлипкие перила и наблюдала за лучами солнца, скользящими по поверхности воды. Нужно было возвращаться домой, не хотелось заставлять бабушку волноваться. Но встречаться с настырным репетитором не хотелось больше, и я осталась еще на некоторое время. Жизнь — удивительная вещь. С рождения нам дается столько возможностей, а мы забываем о них и тонем в омуте безысходности, когда могли бы парить в вышине. Не важно, что мы делаем: строим ли свое будущее, преодолеваем трудности или же просто плывем по течению, мы все равно живем. Проблема людей в том, что они вечно всё усложняют, придумывают различные правила, принципы и прочую муть, которая мешает им вдохнуть полной грудью. Надо скинуть эти ржавеющие оковы, раскинуть руки и парить. Все стремятся к чему-то своему, но все это, так или иначе, сводится к свободе. Свобода — это крайняя точка, знаменующая собой победу над собой. Свобода — это конец жизни, но всегда ли этот конец смерть? Может быть, просто другая веха в истории? Металлическая ограда натужно застонала и как в замедленной съемке я почувствовала, как опора под ногами исчезает, и я лечу в распростертые объятия водной стихии. Есть множество вариантов умереть, они существует повсюду, зачастую их даже не приходится искать, они сами находит тебя, когда это нужно. Утонуть — это не самый страшный конец. Сначала, ты пытаешься беспорядочно двигать всеми конечностями, в надежде выплыть на поверхность, но ты вспоминаешь, что из-за глупой случайности, произошедшей с тобой еще в детстве, ты не умеешь плавать. Паника охватывает твой разум, словно транквилизатор, впрыскивающийся в кровь. Когда ты перестаешь думать и бороться, когда у тебя исчезает воля к жизни, считай, ты — труп. Ты идешь ко дну, но все еще находишься в сознании и будешь находиться минуты две-три, если повезет — одну. В этот момент ты неосознанно делаешь вдох, потому что легкие режет от невыносимой боли, и заглатываешь холодную мутную воду, которая лишь увеличивает твои страдания. Это похоже на пожар в груди, который разжигает вода. Какая ирония. Находись я в любой другой ситуации, но не в этой, когда я безвольным грузом шла ко дну, изо всех сил стараясь не дышать, я бы посмеялась. Мое положение было не завидным, я понимала это, но как-то смутно, где-то на краю сознания. Что-то мне подсказывало, что подобное уже происходило со мной, но тогда мне удалось избежать печального исхода. Сейчас же надеяться на подобное я не могла. Никто не знал, что я здесь. Я даже предположить не могла, когда найдут мое раздувшееся, посиневшее тело, а главное, где. Глаза закрылись, последние силы покинули меня, и я сделала вдох. Тысячи теней устремились ко мне. Они цеплялись за мою одежду, царапали мне руки, ноги, оставляли синяки и ожоги. Все мое тело превратилось в оголенный нерв. Тьма сгущалась. Призраки прошлого скалили зубы и криво улыбались. «Вонгола», — это слово словно разряд тока пронзило мое тело насквозь, я выгнулась дугой. Я видела полыхающие деревни, рушащиеся постройки, горящих заживо людей, катающей по земле, в надежде сбить пламя. Треск орудий, звон клинков, крик умирающих. Запах паленого мяса, смолы, крови и пота. Все это так четко и ясно вырисовывались передо мной, что я перестала понимать, где нахожусь. — Ты видишь это? — прозвучал незнакомый мне голос. Мягкий, со сквозящей в нем верой. Таким голосом отдают приказы и ведут за собой на смерть. — Что это? — промелькнула мысль у меня в голове. Я чувствовала липкие прикосновения призраков, сквозь бурю пепла, дыма и огня, развернувшуюся в моем сознании. — Грех. Грех Вонголы, — ответил мне голос. Я содрогнулась. Всех этих людей убили некогда члены семьи моей матери. Все эти страдания, ужас и боль принесла семья, во главе которой я должна буду вскоре встать. — Готова ли ты, одиннадцатая, принять все это? Смириться с этим и управлять Вонголой и дальше, открывая все новые и новые возможности? Способна ли ты стать новым боссом, бесстрастным и бесстрашным? — голос сливался с шумом сердца и воды. Я обратилась к себе. Могла ли я согласиться на такое? Замарать свои руки, увязнуть в вонючей жижи из крови и смерти? Смех отца — улыбка матери — черное дуло пистолета. Цепочка замкнулась. Я должна была ответить на этот вопрос. Прежде всего, для себя самой. Ответ я увидела так же ясно, как солнце в ясный летний день. «Нет» — прошептали мои губы. «Нет», — вторили мне призраки, чуть отступая назад. — Я лучше сама пострадаю, умру прямо здесь и сейчас, чем причину боль кому-то другому! Все исчезло так же внезапно, как и появилось, будто бы кто-то перевернул страничку книги. Теперь я стояла посреди огромного светлого пространства. Только я и он. — Джотто Примо, — представился молодой человек с копной светлых волос. — Савада Мими, — вот так просто. Как будто бы мы столкнулись где-нибудь в магазине, а в не чертогах моего подсознания. Я знала его. Не могла не знать. Это было заложено в меня с рождения, наравне с инстинктами и интуицией. Передо мной стоял основатель семьи, положивший начало этой истории, давший рождение страшному греху. Он был облачен в парадный костюм и мантию. На руках — перчатки с эмблемой семьи. В глазах — решимость и уверенность в своих действиях. Джотто улыбался. — Желание пожертвовать собой — это похвально, — заметил он, внимательно изучая меня своими глазами-рентгенами. Я молчала. — Я умерла? — в моем вопросе прозвучало беспокойство. Примо засмеялся. — Бояться — это не страшно, — сказал Основатель, — Люди должны бояться, потому что страх — это неотъемлемая часть жизни, без него она была бы не такой полной. Твое настойчивое желание умереть, безусловно, показывает твою решимость, но неужели ты забыла своих близких? Я вспомнила бабушку, готовящую мне завтрак по утрам, дедушку, ласково треплющего меня по волосам. Что будет с ними, когда меня не станет? Я вспомнила Сузуме и Осаму Хибари. Кто будет оберегать Хибари младшую и успокаивать Хибари старшего? Я вспомнила Скуало, с которым так и не поговорила нормально и даже не попрощалась. Я вспомнила Реборна, наводящего пистолет на человека. Я вспомнила родителей, с которыми так и не помирилась и маленького мальчика из сна, с которым так и не познакомилась. Я вспомнила всю свою небольшую жизни, наполненную радостью, смехом, болью. Мне стало грустно и внутри поселилось неприятное чувство. — Если я приму все как должное, останусь ли я собой? Останусь ли я человеком, после того, как убью кого-нибудь? — спросила я, не надеясь получить ответ. Мы молчали. Пространство вокруг нас начало меркнуть. — Вы правы, — начала я, — я не хочу умирать, но и убивать тоже не могу. Лучше бы Вонголы вообще не существовало, — прошептала я, не надеясь, что меня услышат. Примо продолжал улыбаться, в его глазах мелькнула такая безграничная тоска, какую я встречала только два раза своей жизни: первый, когда оказалась в больнице с перелом и заметила там женщину, прижимавшую к себе сверток с мертвым младенцем; а второй, когда заглянула в зеркало, сразу после того, как мать снова покинула меня. — Люди, которые живут ради других, становятся сильней. — Я хочу лишь, чтобы окружающие меня люди — были счастливы! — Я, наконец, поняла, что мне нужно было. Ради прозрения мне пришлось перейти тонкую грань между жизнью и смертью, на которой я сейчас с трудом балансировала. Я медленными шагами направлялась к застывшему как каменное изваяние Примо, боль импульсами распространялась по телу, каждый шаг давался с трудом, но я не останавливалась, ибо знала, что это могло стоить мне времени, а времени у меня не было. — Я хочу, чтобы родители были счастливы, чтобы мы, наконец, были одной семьей, — я запиналась на каждом слове, горячие слезы обжигали глаза, — Я буду бороться, слышите?! — я стояла почти вплотную к нему. Разница в росте у нас была существенная, мне приходилось смотреть на него сверху вниз, но это не мешало мне высказывать ему сейчас все, что я думаю. — Вы создали Вонголу, да. Это ваше детище, ваш грех. Вы взяли на себя ответственность, так имейте мужество отвечать! Все ваши приемники, пускай это будет их вина! — я кричала, срывая голос, пытаясь достучаться до пустоты.— Я готова стать одиннадцатой, готова вести Вонголу вперед, но те грехи я не признаю, с теми тенями и призраками прошлого, что терзают меня, я не смирюсь! — мои голос постепенно затихал. Я увидела в глазах Первого удивление, раскаяние, надежду, одобрение, и опять же, веру, но теперь уже не в неизбежность, что отражалась в его взгляде в самом начале, а в лучшее. Свет померк, и пространство растворилось в мелкую пыль. Голова вспыхнула острой болью. Я почувствовала острое жжение в правой руке, но на фоне общей агонии не обратила на это сильного внимания. Тысячи, миллионы искр вились вокруг меня, сплетаясь в нити, которые в свою очередь соединялись в нечто большее. Меня окутывала, сотканная из пламени Неба, огненная сфера, которая постепенно поднималась на поверхность. Я полностью контролировала свою силу. Мне стало тепло и отчего-то спокойно. И я уже не слышала ни хриплого дыхания призраков, ни бархатного голоса Примо; я не видела ни горящих зданий, ни кровавых сцен убийства. Терпкая, вязкая, но приятная темнота проникала в меня. Я возносилась из самого низа к вершинам, чувствуя, что так начинается новый виток в моей жизни, который будет наполнен и болью, и слезами и надеюсь, свободой.