моя душа в твоей ладони

      Дни тянутся медленно в «Эхо прошлого и Антиквариате». Работа не особо захватывающая. Большую часть времени Чонгук тратит на расстановку и перестановку вещей, протирание пыли, а затем чтение какой-нибудь из тех старых книг, что хранятся в магазине. Много ему открылось семейных историй, которые он прежде никогда не слышал, мемуаров, о существовании которых никогда не подозревал.              Хотя скука по-прежнему никуда не девается, а тиканье часов за спиной только лишний раз напоминает о том, что его короткие смены в этом магазинчике длятся вечность. Никто здесь кроме них с Чимином не работает, поэтому Чонгук периодически разговаривает сам с собой, чтобы окончательно не сойти с ума.              Редкий покупатель заглядывает к ним, иногда даже покупает какую-нибудь безделушку, но чаще просто шатается из угла в угол, убивая время, чтобы в конечном итоге вернуться обратно в свой современный, суматошный мир снаружи. Чонгук же застревает в прошлом, окружённый чужими воспоминаниями.              Он и сам частенько слоняется вокруг, иначе тело его начинает сводить от долгого сидения в том невозможно старом кресле-качалке, что стоит за прилавком. Чимин больше не выходит к нему так часто, как в первые дни, справедливо полагая, что работа достаточно проста, чтобы быстро освоиться. Они в принципе видятся только на пересменке, когда Чонгук направляется к себе за послеобеденным сном перед началом занятий, — и на этом всё.              Довольно неловко признавать, но Чонгук почти с нетерпением ждёт тех коротких моментов, когда им удаётся пересечься. Чимин, кажется, не особо улыбчив, всегда тих и серьёзен, но у Чонгука обычно неплохо получается вытянуть у своего начальника слабое подобие улыбки своими ужасными шутками или каламбурами, завязанными на окружающих его в магазине предметах.              Чимин к тому же не очень разговорчив, редко можно услышать скупую пару слов или тихий смешок, когда Чонгук перебарщивает со своей дурашливостью настолько, что становится неловко. От его краснеющих щёк Чимин улыбается ярче всего, поэтому у младшего уже входит в привычку ставить себя в неловкое положение ради слабой тени радости на чужом лице.              С Чимином легко говорить, хоть ответа зачастую ждать бесполезно. И всё же Чонгуку безумно нравятся эти их тихие разговоры, какими бы короткими они ни были. Естественные, успокаивающие. Чиминовых сдержанных ответов, зачастую на вопросы о том или ином предмете из магазина, что цепляет Чоново внимание, достаточно.              Старший никогда не заговаривает первым, никогда Чонгука ни о чём не расспрашивает, никогда не начинает разговоры, но, кажется, при этом совершенно не против их, поэтому Чон и не останавливается. Ему нравится нежное молчание старшего, его долгий, внимательный взгляд глаза в глаза, словно он самый очаровывающий мужчина на всём свете.              Ему нравится, что Чимин с каждым разом спускается на пересменку чуть раньше, чтобы сесть за прилавок и немного дольше послушать Чонгука перед тем, как тому придётся уйти.              Ему нравится, как деланно-холодный Чиминов вид рассыпается перед ним, только перед ним, не выдерживая яркой улыбки и мягких слов младшего. Ему нравится знать, что за прочной стеной ещё столько всего скрывается и что Чимин, кажется, не в силах больше сопротивляться естественному желанию открыться… Медленно. Очень медленно, но верно.                            Чимин всегда открывает магазин до прихода Чонгука на смену: он сам работает несколько часов с утра, затем Чон меняет его, а после старший снова сидит один уже до самого закрытия. Пак постоянно на месте, проверяет записи в журнале, бормочет мягкое «позже вернусь» и спешит наверх, вероятно, чтобы поспать. Он всегда выглядит уставшим. Всегда.              Однако сегодня по приходе Чонгук обнаруживает, что дверь заперта, а перед самым его носом висит табличка «ЗАКРЫТО». Он отступает на несколько шагов назад и хмурится, чуть наклоняя голову, чтобы заглянуть в окно.              Магазинчик находится прямо на углу улицы, сам угол скошен расположенной прямо на нём дверью, а стены, расходящиеся в две разные стороны, почти полностью перекрыты большими окнами, через которые виден товар внутри. Поэтому Чонгук возвращается к самому краю тротуара на углу, чтобы попытаться заглянуть в окна наверху — в те, что всегда остаются закрытыми, чтобы никто не смог подсмотреть за Чиминовой личной жизнью.              Чонгук не должен был приходить, выходит? Может, сегодня какой-то праздник, о котором он забыл? Хотя Чимин не звонил, чтобы сказать про выходной.              Чонгук вздыхает, доставая запасной ключ из кармана. Чимин дал его просто на всякий случай, если вдруг понадобится открыть или наоборот закрыть магазин. Чон заходит, оставляя табличку так, как она есть, чтобы никто не вошёл следом, потому что вдруг магазин и правда сегодня не откроется совсем.              Внутри тишина стоит мёртвая, робко прерываемая разве что теми проклятыми часами на стене.              — Чимин?              Есть что-то жуткое в этом месте так рано утром. Не когда Чимин дожидается его здесь, а в моменты какой-то парадоксально неправильной по ощущениям тишины и неподвижности. Не покидает чувство, что со всех сторон пялятся тысячи душ из окружающих вещей, словно к ним привязано что-то, клубится облаком, наблюдая и удивляясь, почему какой-то юнец стоит вдруг здесь как какой-то дурак.              Чонгук всегда нейтрально относился к идее существования призраков или чего-то подобного. Наверняка ведь он не знал, а строить из себя просветлённого в этой области не хотелось. Такое ему не по силам, и он это осознаёт. Чтобы там ни было, Чонгуку ещё слишком рано об этом знать, но почему-то именно сейчас сильнее всего кажется, что каждый призрак на свете смотрит внимательно на него.              — Чимин? — пробует он снова, направляясь к прилавку. Чуть вертит корпусом, пытаясь скинуть со своего плеча сумку, и случайно рукой проводит по одной из ваз, проходя мимо. Он не слышит ни единого привычного звука сверху.              Чонгук останавливается у основания лестницы, вглядываясь в площадку наверху: дверь в квартиру Чимина чуть приоткрыта. Ну и раз уж так, то, может, Пак и вовсе не против будет, если Чонгук просто поднимется проверить, всё ли в порядке? Может, он просто проспал и нуждается в своеобразном будильнике?              Какая-то часть младшего по-прежнему считает, что нельзя вот так просто врываться в чужое жильё, но более настойчивая часть подстрекает проверить, всё ли действительно хорошо. Что если Чимин серьёзно пострадал каким-то образом, и Чонгук единственный, кто может ему помочь?              Вопреки здравому смыслу, Чонгук бросает сумку у своих ног и поднимается медленно наверх. Только он собирается позвать ещё раз, как слышит слабые звуки кашля и плеск… Рвота? Чимина тошнит?              Чонгук спешит внутрь, не тратя время на разглядывание интерьера. Глаза его лишь нервно бегают взглядом по квартире, пытаясь найти Чимина. Он даже сильнее прислушивается, надеясь хотя бы так старшего отыскать.              — Чимин? — зовёт ещё раз, делая несколько нерешительных шагов вперёд.              Слышно, как Чиминово горло сводит в очередном рвотном спазме, а затем ещё раздаётся глухой звук.              — Н-нет. Не входи… Спустись вниз, Чонгук.              Ему хотелось бы послушаться, сделать так, как просит Чимин, но он просто не способен заставить себя бросить того, кто нуждается в его помощи, — кого бы то ни было, а особенно Чимина.              — Ты уверен? Чимин… может, тебе помочь?              Он движется неуверенно ещё чуть вперёд на звук кашля, на звук болезненного, ужасного свиста из горла. Протягивает руку, легко проходясь кончиками пальцев по бледной, деревянной двери. Он слышит Чимина по ту сторону и хочет ворваться внутрь, чтобы помочь, но что-то по-прежнему сдерживает его.              — Просто… просто уйди… — Чимин давится, заходясь снова кашлем, и Чон слышит, как он оставляет всё содержимое своего желудка в туалете.              Ждёт зачем-то несколько минут и после толкает легко дверь, но та раскрывается слишком быстро, являя тем самым Чимина, бледного с тёмными кругами под глазами и блестящей от пота кожей. Спутанные пряди волос липнут ко лбу, руки трясутся, а во взгляде мелькает что-то опасное, когда он встречается им с чоновским.              Сердце младшего заходится в груди, болезненно ноя от одного только вида парня. Чимин никогда ещё со дня их знакомства особо здоровым и не выглядел, но вот сейчас словно бледнее и слабее в тысячу раз. Походит на мумию или зомби из фильмов ужасов. Он и реальным-то почти не кажется, так что Чонгук начинает даже подозревать, что ему снится какой-то нездоровый кошмар.              — Чимин, тебе нужно…              — Я сказал тебе уйти, — взрывается Пак, яд в его голосе словно бы толкает Чонгука в грудь, заставляя отступить назад. Мягкий, нежный, тихий Чимин. Чон впервые слышит его таким, — Я сказал тебе проваливать! Что с тобой не так? Уходи!              У Чонгука пульс резко взлетает, сердце сжимается от того, как слабые руки ударяются беспомощно о его грудь, умудряясь оттолкнуть, несмотря на видимую нехватку сил. Младший слишком запутан, слишком напуган, чтобы как-то сопротивляться.              — Уходи, — рычит снова Чимин, дрожащий палец указывает безапелляционно на дверь. Непролитые слёзы блестят в глазах. Чонгук не уверен, знак ли они той боли, что заставляет руки старшего отчаянно цепляться за собственные рёбра, или же реакция на то, что происходит перед ним прямо сейчас, на его разочарование в младшем. — Убирайся из моей квартиры…              — Чимин, прости, пожалуйста, — еле произносит Чонгук, но договорить ему не дают.              — … и из магазина моего уходи и никогда больше не возвращайся!              Чонгуку кажется, что слова ударяют его звонкой пощёчиной по лицу, одним резким тоном словно кулаком бьют в живот. Чимин выглядит таким хрупким и слабым сейчас, но ярость его почти ужасает: болезненная тяжесть вины царапает глотку, прошибая диафрагму и падая неподъёмным камнем в самый низ живота.              Он не хотел расстраивать Чимина. Он бы никогда — никогда — нарочно не сделал ему больно. За то короткое время, что они вместе провели, Чонгук совершенно по-особенному привязался, так что одна только мысль о том, чтобы уйти, чтобы оставить прямо сейчас, кажется такой невероятно неправильной. Каждая клеточка его тела кричит, что он не должен. Не должен оставлять Чимина.              Но колкость чужого взгляда и давление в грудь слабой, но настойчивой руки, отпихивающей прочь, заставляют глубокий, внутренний инстинкт замолчать.              Чонгук больше не может выдерживать этот взгляд, не может справляться с этой злостью, этим отвращением, направленными своими острыми жалами прямиком на него. Только не от Чимина. Ему бы не хотелось никогда видеть нечто подобное на его лице из-за своего поступка, из-за своей глупости.              С тех самых пор, как они встретились, единственное, что Чонгуку хочется, когда он находится рядом с Чимином, это делать его счастливым, дарить чувство комфорта, спокойной беззаботности и множество улыбок, ведь меньшего старший и не заслуживает. Странная нужда обеспечить Чимину спокойствие — это именно то, что не даёт уйти. По какой-то причине, его не отпускает ощущение, что он весь мир должен бросать к ногам именно этого мужчины, хоть они и знакомы-то едва.              И тем не менее, вот он, вытесненный из мира Чимина, когда тот наиболее уязвим и, кажется, нуждается в поддержке больше всего, но, к сожалению, Чонгук не в силах это как-то изменить. Не когда Пак снова начинает плакать и отпихивать, умоляя «пожалуйста, ради меня, Чонгук, уходи».              Если таково его желание, Чон послушается, каким бы оно ни было. Всё кажется безумным, бессмысленным и до крайности запутанным, но он послушается. Уйдёт, потому что Чимин просит, потому что, хоть они и знакомы всего несколько недель, Чонгук сделает для него всё возможное. Абсолютно всё.              Даже оставит, когда в нём больше всего нуждаются.              Чонгук сбегает с лестницы с тяжёлой головой и ноющим сердцем, сознание туманами заплывает, а пульс колотится горьким комом где-то в глотке, шумя прибоями в ушах и застилая пеленой слёз глаза. На улицу он буквально выкатывается, дрожа весь путь до дома, дрожа, пока воображение рисует картинку шатко стоящего на ногах Чимина, цепляющегося за дверную раму, чтобы не упасть. Старший выглядел так, словно вот-вот завял бы перед ним нежным цветком.              Чонгук не должен был его оставлять, он знает, но Чимину не хотелось, чтобы он был рядом, — не хочется и сейчас, на самом деле. И никогда впредь. Чон прежде ни разу не видел такой злости, не чувствовал такой ненависти, как в тот самый момент.              Он сворачивается клубочком у стены собственной ванной (прямо как Чимин у себя в ту же секунду в нескольких кварталах от него). Пытается сузиться до минимальных размеров, подтягивая колени к груди, пряча в них лицо, и по миллионам причин, понять которые не в состоянии, плачет.              По миллионам причин, которые вертятся на самом кончике языка, но не представляют никакого смысла.              По миллионам причин, которые он, по ощущениям, должен понимать, но не понимает.              Он сожалеет невероятно. Сожалеет, что не может быть сильнее; что не смог заставить себя остаться, когда должен был. Чимин нуждался в нём — нуждается, — а он просто ушёл, потому что Чимину было больно выплёскивать свою ярость на него.              Он должен был остаться.              Он знает, что должен был.