Abuse

— Так что ты там кричал так злобно, а, братец? Элайдже смешно, и он смеется, потому что так хочет. Потому что неважно сейчас, как чувствует себя Гэвин — плохо или хорошо. Старшему братцу редко когда это бывает интересно — только в минуты затишья, когда стремление сделать больно, сковать, ограничить засыпает в нем на короткое время. Буря прошла, оставив после себя щепки и комья свежей, мокрой земли. Так было бы в реальности, но Риду кажется, что у него внутри разрушать уже нечего — всплески происходят раз за разом, когда он не успевает прийти в себя, и то, что можно было бы восстановить, стерто в порошок, такой мелкий, что невооруженным глазом не увидеть. У него внутри пустыня, в которой то холодно, то жарко. Где органы превращаются в студень от страха, когда Элайджа говорит об андроидах — и допускает мысль, что сделает робота, похожего на Гэвина. — Ты — не идеальный сейчас, — Камски качает головой, театрально поджимая губы. — Нет. Ты сердился на меня тогда, и сердишься сейчас, я прав? — Нет, — Рид качает головой. Его взгляд опущен вниз, к белым ворсинкам мягкого ковра. — Со мной у тебя не получается лгать, Гэвин. Халат как будто бы угрожающе шелестит при каждом шаге Элайджи, ступающего босыми ногами по прохладному темному полу. Он улыбается — каким-то образом получается это ощутить. Не то седьмым чувством, не то самой кожей, на которую сейчас устремлен взгляд создателя андроидов. С Гэвина содрана куртка и футболка — он стоит на коленях со спрятанными за спиной руками, и холод комнаты с бассейном медленно грызет его кожу, пробираясь коварно к костям и мышцам. От одного представления, что черная веревка на запястьях будет сдавливать со страшной силой, ему хочется потерять сознание. Неожиданно хочется, чтобы брат хоть один раз позаботился о нем, испугался за него — когда он упадет вот так, точно кукла, которой перерезали ниточки, и закроет глаза. Чтобы его хлопали по щеке ладонью, чтобы засуетились, чтобы паниковали и лили слёзы, целуя в лоб. Но этого Гэвин никогда не дождется — и уж тем более не сейчас. Элайджа знает все тонкости связывания — он находит ту тонкую грань, когда больно и тяжело, и тем не менее сознание ясное. За это его впору ненавидеть. — Почему тебе не понравился твой напарник? Гэвин молчит, обдумывая ответ. В общении с братом приходится планировать всё на шаг вперёд, чтобы не упасть, хотя на самом деле он понимает, что падение может со временем стать свободой — только духу не хватает. Внутри всё задушенное, истоптанное, растерзанное. А на Элайдже новый шелковый халат. Еще красивее прежнего. — Он — андроид. Больше ему нечего сказать — он считает этот довод решающим. Камски ведь прекрасно известно о его нетерпимости к поганым пароваркам, которые ни с того ни с сего стали разговаривать и выполнять за людей их работу. Гэвину не то, чтобы жаль кого-то из тех людей, которые каждый день бастуют на главных площадях, потеряв возможность элементарно зарабатывать на жизнь — он просто не хочет стать одним из них. Эти задыхаются в бессильной ярости и машут табличками, попутно выкрикивая громкие лозунги. Интересно, прибавляется ли от этого у них хоть по одному доллару в потрепанные кошельки? — Придется потерпеть. Ты же знаешь это, да? Но мне не хочется терпеть. Я и так терплю всю свою жизнь. Гэвин глушит в себе голос здравого рассудка. Элайджа останавливается перед ним, слабо прищурив мерцающие светлые глаза. Это не те мертвые льдинки, какие были у робота в белой куртке — здесь есть жизнь, но… другая. Безумная. Несущая бурю буйства, дробящая, ломающая его, Рида, раз за разом. Да и когда Камски рядом с ним бывал спокоен? Ему сносит крышу от одной только мысли о том, что младший братец не будет сопротивляться и отдаст себя на растерзание. Элайджа подводит Гэвина к пропасти. Играет, улыбается, а потом ловким толчком сталкивает в бассейн с красным дном. Рид чудом не тонет, вода льется ему в рот и в глаза — он неуклюже, как только учащийся плавать ребёнок, бьет ладонями по воде, но вылезает, вцепившись накрепко в бортик. Камски вовсе не жалко свой ковер и уж тем более не жалко джинсы братца. — Меня это пугает, Гэвин. Шепот на ухо оказывается горячим и неожиданным, и рука хватает за мокрые темные волосы, тянет, требует встать в прежнее положение и не двигаться — Рид кашляет, отфыркивается, как мокрый кот. И молчит. Какие претензии здесь предъявлять? То, что брат вполне мог его утопить? Уже не страшно. Смерть стала бы для него долгожданным избавлением, да и не только для него, а для всех запутавшихся, измученных людей — и всё-таки все они думают так ровно до того момента, пока их жизни не начинает угрожать опасность. Тогда опускаются руки, и детский страх не дает покоя. — Ты не переносишь моих созданий, — Элайджа говорит таким тоном, словно сам факт этого его глубоко разочаровывает. — Ты не сможешь идти против прогресса вечно, братец. Посмотри, они повсюду — в магазинах, на улицах, в домах… Знаешь, они лучше нас во всем. Кроме одного. Чего же? Иногда от них веет смертью. Даже если заложить в их программу страх и послушание, это было и останется суррогатом. Можно этим заменить обычные чувства, это верно… Но ведь между обработанной пищей и органической мы всегда выбираем второе, неправда ли? То, что нетронуто. Такое живое… Длинные и белые пальцы Камски медленно разжимаются на мокрых тёмных прядях, плавно скользя вниз, к заросшему щетиной подбородку, чтобы заставить поднять на себя глаза. — Ты живой, Гэвин, — он переходит на шепот. — Но это не отменяет того, что твой сегодняшний звонок меня разозлил. А если бы я связал тебе руки и толкнул в бассейн прямо так? Ты бы не выплыл. — Элайджа, я… — слова извинения застревают в горле. — Я ударю тебя, если не закроешь рот. Ты такой жалкий, Гэвин. Ты боишься какого-то робота. Я был о тебе лучшего мнения… Я думал, мои дети не вызывают у тебя отвращения. — О, нет, ты прекрасно это понимал. И всё равно… Ему снова не удаётся договорить — слова Элайджи словно эхом отдаются внутри. Жалкий. Трусливый. Ко всему прочему с явно развивающимся психическим расстройством. Всё из-за брата. Брата, который пугал его, сжимая в ладони часть руки будущего андроида. Который на них буквально помешан, и которому совершенно плевать на брата. Это правда. Жестокая, и с ней Гэвин мирится каждый день, как каждый день позволяет бить себя, связывать и бросать на пол, заставляя корчиться на холодном мраморе. — Ты жалкий, — повторяет Элайджа. Негромко и раздельно. — Чего ты добился? Что у тебя есть сейчас? Перечисли. Он наклоняется резко, снова крепко сжимая волосы и дыша почти в губы — от ощущения слабого горячего дуновения у Гэвина как будто сносит крышу. Он закрывает глаза, прячет мертвые белки под воспалёнными веками, куда словно бы угли горящие запихали. — Ты, брат. Только ты.

***

— Вы замёрзли, детектив. Гэвину так не кажется — он стоит на холоде, не захватив с собой даже перчаток, и чуть нервно постукивает каблуком ботинка, дожидаясь большого стаканчика с кофе. Ветер буквально швыряет в лицо снежинки и больно царапает, но воздух словно чистый, и раздолбаные тротуары блестят от холодной влаги, покрытые лужами. Сугробы кое-где подтаяли. Ему сейчас вообще никак. Ни холодно, ни жарко, ни тепло — он надел куртку с воротником повыше, стараясь скрыть следы развлечений Элайджи, но красноречивый и слишком любопытный взгляд тостера, таскающегося за ним теперь повсюду, не даёт ему покоя. Гэвин очередным резковатым движением поправляет воротник. Мог бы захватить шарф, но дошло, как обычно, в последний момент. Так было бы надёжнее. — Отъебись, — коротко советует он андроиду. Это невольно вырывается даже — во многом потому, что робот стоит слишком близко, и это нервирует. Когда спинным мозгом чувствуешь, как тебя сканируют раз за разом, хочется невольно начать скандалить. Прямо здесь, дожидаясь, когда вручат коробку пончиков и кофе. Не для питья, а скорее чтобы погреть чуть красноватые ладони. — Мы могли бы зайти куда-нибудь внутрь и пообедать, — пластмасска не унимается, игнорируя его предупреждение. Гэвин, не удерживаясь, оборачивается резко, дергая пальцами за полы куртки. — Я бы мог зайти внутрь и пообедать, а ты бы продолжил стоять снаружи, понял? Так было бы, если бы я оказался хлипкой девкой, которая боится щечки застудить, но сейчас я хочу свои пончики и чёртову бодрость. И тишину, мать твою. Так что заткни свою пасть. У него раздражение с самого утра — в душе и под кожей, под алеющими следами на ключицах и груди. Это злоба кипит и, подобно кислоте, медленно разъедает, постепенно убивая — так что излечиться хоть ненадолго он может лишь обедом. Не очень здоровым сегодня, но когда у тебя не так много времени, то приходится забыть о здоровом образе жизни. Забирая пончики и кофе, Гэвин критично оглядывает себя, прежде чем отойти к ближайшему столику. — Вы сегодня едите вредное? Любопытство железки чуть было не лишает его аппетита. — В этом мире все вредное, хочешь верь, а хочешь — нет. Тебя это не должно ебать, робот. Ты не поймёшь прелесть еды. Вообще-то трансжиры ему давно не по душе, но в той ситуации, когда попросту некогда искать что-то более полезное, легче обойтись напичканной сахаром выпечкой. — Вам нравятся коты, детектив? Он даже не давится куском пончика — просто замирает в какой-то момент, а потом медленно проглатывает, отводя угрюмый взгляд. Любопытный и чересчур внимательный робот наверняка успел приметить пылинки шерсти — у него же есть сканер и всё такое, ничего удивительного. Это поистине ужасно, когда тебя видят почти насквозь. -Да, и что? — подозрительно прищуривает глаза он. — Мне интересно, как их зовут. Наверное, интересные имена, как у вас. Гэвин… Встречается редко. — Ты хотел меня сейчас оскорбить или что-то вроде того? — Так как их зовут? Ветер стихает, и из-за жемчужно-белых туч проглядывает солнечный лучик. Рид доедает первый пончик и молчит, грея руки об кофе. — У меня есть перчатки. Нужны? Гэвин качает головой. Его голова всё еще забита мыслями о том, что коты — единственные, кто ждет его дома. — У меня есть… — он усмехается. — Мистер Ублюдок, Звездный Лорд, Арахисовое Масло и… Косолапик. Этот самый маленький. Допрос окончен, пластиковое ничтожество? Местечко явно далековатое от Даунтауна, и немного запущенное, больше похожее на экспозицию полузаброшенного промышленного района. Бочки? Есть. Ящики? Вот же они. Выбитые стекла и полупустые, разбитые улицы? На месте. Гэвин не очень хорошо знает это место — помнит, что была парочка задержаний в полузаброшенных домах, очень давно, как-то мутно и с шумом. Дилеры теперь действуют очень осторожно, и поймать их непросто, но сейчас Рид уверен, что держит в руках настоящее сокровище — почти повышение на службе. Наводку, которая способна превратиться в громкое раскрытое дело или, по крайней мере, в громкий арест. Что может быть лучше? В эти секунды, увлекшись, он ощущает себя очень даже неплохо — с мыслями о скором поощрении доедает пончик и допивает остатки подостывшего крепкого кофе. Машина стоит рядом неподвижно, дожидаясь его — до пластиковой башки наконец дошло, что можно просто подчиняться приказам, чтобы не доводить человека, который тебе приказывает, до ручки. Гэвин даже не испытывает стеснения, когда вынимает из кармана небольшой шуршащий пакетик с нарезанными кусочками колбасы, приметив пару вздернутых хвостов, вьющихся около занесённых снегом коробок. Бродячие коты трутся ему об ноги, и мурлыкают, как ему кажется, с большей любовью, чем те, что живут у него дома. Эти всегда голодные, а зимой часто замерзают, но на их место приходят другие. Коты уж понимают, что от бесплатной кормёжки грех отказываться. Белая, идеальная рука с пальцами-клешнями тоже тянется к пакету — так резко и будто бы нагло, что Гэвин отшатывается, сам готов взбеситься прямо сейчас, но Ричард не собирается его убивать. Не хочет свернуть шею, как слабому, недокормленному птенцу — его ладони для этого как раз годятся. Он наклоняет голову чуть набок. — Можно? Коты мяукают и продолжают тереться об старые темные джинсы. Где-то из глубины улиц, во дворах, слышно отдаленно странный звук и смех. — Пытаешься мне в доверие затесаться? — Гэвин скалит зубы. — Нет, — на лице андроида мелькает нечто. Что-то изломанное и чуть неестественное, а может быть Риду так кажется с непривычки, ведь роботы не должны испытывать сильно выраженные эмоции. Он чуть дёргает бровью, а потом непонимающе хмурится. — Просто хочу покормить котов. Ответ Гэвина не то чтобы разочаровывает, однако словно ставит на место, служит окончательным аргументом в пользу того, чтобы нехотя, медленно протянуть остатки. Даже не протянуть, а швырнуть в ладони, как будто это бейсбольный мяч, идеально ложащийся в руку. — Они не будут есть с ладони робота, — фыркает Рид. — Котам все равно, из чего ладонь. Главное, чтобы она их не пугала и заботилась. Вашу ведь они терпят. Смысл сказанного доходит до Гэвина слишком поздно, когда пакет быстро пустеет, а животные уже вовсю тёрлись об андроида, благодарно мурча. — Я — человек, — резко рычит детектив. — Может быть, внешне. Пожалуйста, не пугайте котов. — У нас было достаточно времени, пошли, иначе мы упустим возможного подозреваемого. В этом районе все дилеры за полчаса узнают, что по их дворам шарят копы. Гэвин снимает значок с пояса и убирает в карман — на всякий случай. Он идёт на так давно интересующие звуки, похрустывая снегом под подошвами ботинок, стараясь делать походку более уверенной, чтобы никто не мог подумать, что они здесь с конкретной целью. Рид знает, что такое опасность арестов. Может быть, они уже в курсе, а может, пребывают в счастливом неведении — даже если и так, то все идёт очень уж хорошо для таких мест. Он пришел сюда вместе с Ричардом, это — их первое совместное задание, и нужно проверить робота в деле, прежде чем заниматься чем-то более серьезным. От него должна быть какая-то польза, не будет же он таскаться пустым балластом. Дворы пустых или полупустых зданий, разрушенных складов стоят совсем пустыми. Здесь есть узкие проулки, со сваленными кучами мусорных мешков, которые не поместились в контейнер — это главный признак того, что район в принципе обитаем. Здесь есть и более широкие улочки, заметенные снегом, служащие скорее экранизацией какого-нибудь фильма про апокалипсис. Гэвин их смотреть не любит. Редкостное дерьмо, как и всё, что в принципе снимают на сегодняшний день. Чем дальше от Даунтауна — тем больше запустения. Город, вроде бы, давно восстал из банкротства, но хранит в себе некоторые тайны, и многое ещё не отстроено, не восстановлено. Отчасти это даже радует — сохраняется этакая беспокойная атмосфера десятых. Андроиды тогда по улицам не ходили. Чёртовы «золотые времена». — Нравится тебе Детройт, ублюдок? — спрашивает Гэвин без особого интереса, останавливаясь на месте. Совсем рядом слышно детский смех. Диод Ричарда на мгновение окрашивается желтым, и это на мгновение почти выводит детектива из себя. Он не произносит ни слова в ожидании ответа. — Да. Он живой. Гэвин хохочет. Он готов смеяться до колик над этими словами. А чего ещё ожидать от куска пластмассы? — О да, живее всех живых. — Я сказал не так? — Нет. Ты появился… не так. Должен был отправиться сразу на утилизацию, усёк? Дети. В Детройте даже последние маленькие оборванцы, стоит на них взглянуть, вызывают некое чувство надежды. Ощущение, что ещё не всё потеряно. Здесь снег подтаял и усеян следами различных ботинок, а у баскетбольного кольца на верху столба вьются девочка и мальчик двенадцати-четырнадцати лет. Оба ловкие и подвижные, как две маленькие молнии перемещаются то туда, то сюда. Девчонка обыгрывает. Мяч в подтаявшем снеге и грязи, но она не стесняется брать его в руки. Гэвин за одно только это уже симпатизирует ей больше, чем её приятелю. — Держу пари, железка, ты даже не знаешь, кто такие «Детройт Пистонс», — хмыкает Гэвин, следя за мячом. — Пять раз завоёвывали чемпионский титул. Может, это новые они — только в будущем? Пошли, чего застыл, нам в другое место. Девчонка и мальчишка играют неплохо, даже не замечают их, кажется, увлекшись борьбой за мяч. Здесь все решает скорость и умение попасть. Попасть в белую куртку робота. Ричард останавливается. Взгляд немигающих почему-то серо-голубых следит за отскочившим в сторону мячом. — Что ж, — детектив прищуривается. — Теперь ты не такой идеальный. Подумаешь, испачкался. Нашел, из-за чего жалеть. Пошли уже, тостер. Как же ты меня бесишь… — Эй, брось нам мяч! На мгновение становится даже интересно. Выполнит ли робот то, что ему велено? А детишки именно приказывают — останавливаются и ждут, скрестив руки на груди. Детство в Детройте — штука довольно странная. Гэвин знает это по себе, и потому нисколько не удивляется такому поведению, как не удивляется и тому, что Ричард всё-таки поднимает мяч, целясь с приличного расстояния в корзину. Нашел время поиграться… — Ты сломался, что ли? Нам нельзя опоздать, Рик, какого хрена… Выстрел. Воздух с шипением выходит из пробитой пулей резины, и мяч быстро сдувается, шлепнувшись с мерзким звуком на мокрый от растаявшего снега асфальт. В кольцо робот всё-таки попал. Попал, идеально рассчитав время, и при этом ловко выхватив у Гэвина пистолет из кобуры. Ричард протягивает ему оружие и пинает в сторону вылетевшую гильзу. У Рида чуть подрагивают руки — на его глазах андроид мог убить детей. И почти бы, наверное, сделал это, если бы не прочная стена программного кода, не позволившая ошибке случиться. Эхо выстрела ещё отражается где-то в ушах, в самом сознании, где происходит анализ случившегося, которое никак не поддается никакому объяснению. Нечто чертовски опасное, спровоцированное простой случайностью, которая не должна была так повлиять на андроида. Это ведро с болтами попросту не имеет права на злость. Гэвин бросает взгляд на скукожившийся мяч на снегу, потом на девочку. — Вы идёте, детектив? — раздается за его спиной, как ни в чем не бывало, спокойный низковатый голос.