Abuse

— Это было… дерьмово, не находишь? Детектив резко замедляет шаг и останавливается, и Ричарду тоже невольно приходится остановиться и поднять на него глаза. Гэвину на непокрытую голову сыпется крупными хлопьями снег, и плотная его стена не дает тщательнее рассмотреть следующий проулок — сама его невысокая, коренастая фигура как будто уже занесена сугробами, ему приходится с тихими ругательствами взрыхлять их носками ботинок, чтобы было легче пройти. Лужи талой воды закончились еще в том дворике. Рида явно беспокоит случившееся, но сам Ричард, в очередной раз диагностируя себя во время пути, не находит в себе ничего неисправного — это как будто автоматически ставит галочку в графе «состояние», и вычеркивает такое страшное, запретное слово «девиант». — Почему? — спрашивает он, ловя на ладонь несколько снежинок и изучая узор сканером со скуки. Ни одной одинаковой. — Ты, блядь, мог их ранить. Я понимаю, что роботы не промахиваются, в темноте попадут голубю в глаз, но это слишком. После этого я вполне могу заявить, что ты сломан, и сдать тебя обратно, в твой клоповник под названием «Киберлайф». Тебя это не пугает? Сдать в «Киберлайф»… Ричард повторяет эту фразу про себя снова и снова, опять из любопытства желая проверить, вызовет ли она в нём какую-то панику. Но в деактивации он видит лишь один минус — он не сможет и дальше раскрывать дела, не сможет до конца пройти интеграцию со своим напарником. Если всё закончится сейчас — задача не будет выполнена. Однако то ли Гэвина настолько взволновало происшествие во дворике, то ли он тщетно старался скрыть это под маской читающего нотации моралиста — Ричарда это невольно удивляет. Удивляет, как что-то пока неизвестное, непонятное, неизученное. Нет, так говорят про каких-нибудь ничтожных подопытных крыс. Так не говорят про людей. А как говорят? — Я постараюсь вести себя разумнее, детектив. — Нет уж, — Гэвин с ворчанием отворачивается и снова шагает вперёд. — Слишком разумного робота нам не надо — могу представить, какой бардак ты здесь учинишь. Он и впрямь что-то в себе скрывает — закрывается, кутается в свою куртку с высоким воротником и дует на совсем замерзшие на холодном ветру ладони. Ричард достает из кармана неизвестно зачем припасенные темные перчатки и рассматривает темно-бордовый узор, вышитый на пальцах — взял их со стола Рида, чтобы тот не забыл, но они как будто бы и не нужны. Снег путается в чужих темных волосах, а ветер треплет полы куртки с белыми вставками, дует куда-то под подмышки, царапает ребра, но Ричарду не холодно. Заколоченные окна домов привлекают его куда более пристальное внимание, и ему совсем нет дела до своих ощущений. Такое бывает, когда очень сильно задумываешься. Изучая людей, еще и не такому научишься. Ричарду кажется странным сам факт, что он задумывается. Это как… быть человеком? Если начать говорить об этом с Гэвином, то можно быть уверенным, что внятного ответа или объяснения ты не дождешься. Этот с тобой разговаривать не станет. Этот. Забавно. — Почему ты выстрелил? И этот вопрос тоже достаточно забавный сам по себе. — Не думаю, что это уместно обсуждать в данный момент, детектив. — А я хочу, чтобы мы это обсудили. Что-что? Хочешь мне возразить? Гэвина, наверное, считают сумасшедшим всюду, где бы он ни появлялся, и ему было нелегко к этому привыкнуть, как и многим другим — маска чудовища, навязанная обществом, врастает в вас, как тысячелетние корни в землю. Корни эти можно обрубить какой-нибудь бензопилой или любым похожим инструментом, но где гарантия, что после этого не погибнет всё дерево? А гарантии никто не дает. Книги иногда полезно читать даже андроидам, и отнюдь не полезно запоминать и вырывать оттуда цитаты — ты начинаешь вдумываться в их смысл слишком тщательно и забываешься. — Я выстрелил… Хороший вопрос, детектив. — Выстрелил… Наверное, не интересуйся Гэвин так этим вопросом, он бы не утерпел, и всё же просьб пошевелиться с ответом от него не слышно — ему и вовсе словно наплевать, ведь он так быстро идет вперёд, что Ричард не успевает за ним, оставаясь всё время где-то позади. Ричард — вдумчивый андроид. Тормоз, как выразился бы Рид. У Рида на лице отпечаток затаенного страха, как у жертвы, над которой круглые сутки занесен нож, и при любом лишнем движении он обрушиться на неё, раздерет, как тушу свиньи, и визжать, наверное, эта жертва будет точно так же. Странные ассоциации, невольно приходящие в голову — его, Ричарда, конёк. Ему сейчас хочется отрапортовать информацию о разыскиваемом субъекте, хочется броситься снежком, спеть безумную песню или станцевать дурацкий танец — что угодно, только не выяснять причину своего поступка. Не он, Ричард, должен быть так называемым пациентом. — Потому что мог, — отвечает он, позволяя холодному ветру снова забраться куда-то в подмышки. Квартиры заняты в доме только на половину, и несколько этажей стоят пустыми, но несмотря на усилия жителей туда всё равно продолжают свободно проникать бездомные и прочие мутные личности. Незанятые, пропахшие затхлостью помещения, куда ни у кого нет желания заходить — идеальное место для хранения и производства наркотиков. — Подозреваемый — некий Лоренс Белч. Его долгое время не могли опознать, помогла фотокарточка водительского удостоверения. К нам поступила информация, что он хранит в одной из пустых квартир наверху крупную партию «красного льда», и оборудование для его производства. Местные туда не наведывались, дело решила крупная сделка с нашим информатором. Белчу, по всей видимости, сильно нужны деньги, о безопасности он особо не печется, как и о конфиденциальности. Нам не составит особого труда взять его, если он на месте. — Да он самоубийца, — хмыкает Рид в ответ на его слова. — Я думал, дилерам до сих пор в кошмарах Андерсон снится. Те аресты должны были чему-то их научить. Как у него были дела с законом до этого? — Без судимостей. Видимо, умел заметать следы. — О’кей, тогда этому говнюку пора вкусить радость пребывания за решеткой. Забавно видеть, как настроение детектива улучшается с каждым преодолеваемым этажом на лифте — как он взводит курок и то прячет пистолет в кобуру, то вновь достает, не зная, куда деть руки. Ричарду наблюдать за ним интересно, к своему стыду, как за опасной экзотической зверушкой. Такие сидят в клетках зоопарков, где непременно есть табличка, запрещающая совать пальцы между прутьями — откусят по самый локоть. Но если держаться на нужном расстоянии и бросать куски сырого мяса — животное к вам потянется. К Гэвину понятие «животное» почти применимо. У него внутри как будто бы живет какое-то чудище. Живет и медленно пожирает его, и как дороги те моменты, когда оно, насытившись, погружается в сон. Всем ясно, что это отнюдь ненадолго, но каждый раз в сердце теплится надежда, что чудище в один прекрасный день сломает об тебя свои клыки, подавится твоим отравленным жизнью в этом мире мозгом, выплюнет этот ненужный кусок мяса и издохнет в мучениях. Гэвин — один из таких мечтателей. Мечется меж справедливостью и собственным скверным характером. Ему бы быть преступником, а он стал полицейским. — А ведь это неплохо, — бормочет Рид, поднимая пистолет вверх. — Жить себе в целом заброшенном доме. Не платить налоги, не знать бед… — Вы же понимаете, что это невозможно, детектив. — Дай помечтать, ведро. И вообще — кто тебе слово давал? Ты идешь первым. — Боитесь? — усмехается Ричард уголком губ. — Я и не таких арестовывал. Дверь хлипкая, выбивай. По моей команде — раз, два… Для Ричарда уход от вопроса — как заведомый проигрыш, и повод для еще одной усмешки, из-за которой детектив Рид так забавно багровеет со злости и отпихивает его в сторону, с одного толчка вышибая дверь так, что та чуть не слетает с петель, да так и остается на них висеть, жалобно поскрипывая, по звукам напоминая забившегося в угол плачущего котёнка. Темный, обшарпанный коридор с местами сорванными обоями — неприветливое зрелище, и покачивающаяся одинокая лампочка в проволочном чехле не внушает доверия, а уж тем более желания пройтись по комнатам. — Она перегоревшая, не старайтесь. Гэвин опускает руку, потянувшуюся было к выключателю. — Что тут у нас? — бормочет он, делая шаг вперёд. — Запах чувствуешь? Здесь он химичил, всё сходится… — Не только, — андроид прищуривает глаза. — Еще кое-что. — Ты о чем? Солнечные лучи едва проходят сквозь щели между досками, неплохо подогнанными друг к другу — окна заколочены, и внутри стоит духота, смешанная с тем самым характерным запахом наркотика, и ещё чем-то, что Гэвин должен был ощутить ещё с порога. Чтобы подобраться к этому чему-то нужно пройти по всему коридору до конца, свернув чуть налево, по пути замечая сломанную почти в щепки мебель и сваленный в кучи непонятный мусор, который явно пытались сжечь. Но всё это — пустое. Есть то, что скрывается за старой, облезлой шторкой для ванны — за ней, покрытой темными пятнами, лежит то, о чем Ричард догадывается раньше детектива, точнее распознавая запахи. Тело. — Черт возьми, — Рид закашливается, закрывая рот ладонью. — Вот уж точно красный лёд… — Труп просто замёрз в воде, — андроид наклоняется, потянувшись пальцами к иссохшейся щеке мертвеца. — Черт, избавь меня от этой херни… Я сблюю прямо на улики, если ты возьмёшь это в рот. — Анализ вряд ли потребуется, — Ричард пожимает плечами. — Я не думаю, что Белч стал бы поливать тело чужой кровью. Могу просканировать лицо — он лежит здесь чуть больше одного дня, серьезное разложение ещё не началось. Нужное имя обнаруживается в базе данных очень быстро. — Некий Дик Кин, тридцать семь лет, безработный. Имеет судимость за торговлю и употребление наркотиков. Мертвый мужчина выглядит неопрятно — рваная одежда, заросшее щетиной лицо, такое худое, что скулы, казалось бы, вот-вот порвут кожу. Длинные засаленные волосы скрыты под выцветшей кепкой с логотипом «Детройтских машин». — Все остальные комнаты пусты. Возможно, он был здесь, и даже сегодня, и даже каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут назад, но мы всё упустили! Из-за тебя, долбаная консервная банка… Где нам его теперь искать? Где?! Ричард вдруг понимает, до какой степени ненавидит эти крики. Он возненавидел их ещё в тот, первый раз, когда Гэвин выругался матом на весь кабинет, вылетев из комнаты начальника — это началось там, и там же продолжилось, как будто в таком отношении нет ничего неприятного. Гэвин позволяет себе обзывать его. Гэвин унижает его, и неизвестно, чего хочется больше — проучить его по-настоящему или же убить. У Ричарда прекрасно получится и то, и другое. Он стоит, глядя в чужое, искаженное злобой лицо — обветренный рот, выплёвывающий грязные, злые слова, делает это слишком быстро, а слух словно бы сам невольно пытается абстрагироваться, приглушает окружающие звуки, как будто они доносятся из-под толщи воды. Это слоу-мо — жутковатое, не как в старом кино из десятых годов. Эти руки, сгребающие, комкающие ткань форменной куртки — не внушают никакого доверия. Этот человек — опасность. Блюдо с перцем чили; попробуешь кусочек — выдохнешь огнем. — Замолчи… — Что-что? Что ты там бормочешь? Ох, надо же, испачкал свой пиджачок в грязи из-за детишек, какая жалость!.. Ты в нем гладенький как собачье дерьмо, как хорошенькие мальчики из моего детства, и знаешь, что с ними делали? — Хватит. -… Их окунали головой в школьный унитаз, ушлепок, и это было худшее, что могло произойти с тобой, на глазах у всех. — Замолчи, перестань, я же сказал тебе закрыть рот! Ричард замечает, как на Рида действует повышенный тон — он действительно подчиняется, и эти первые секунды тишины вдруг приносят невыносимое облегчение, хотя в голове и во всем теле что-то шумит, стучит изнутри, как неисправный механизм, из-за которого резко затруднилась работа всех прочих шестёрок. Гэвин Рид — главная тому причина, или же что-то в нем, какая-то черта, стопорящая всё. Он из тех людей, об которых обжигаются, спотыкаются, ранятся, пока не найдут к ним подход, и если вам это действительно удалось, то вы встанете на их место. Когда Ричард снова, тихо, уже в последний раз требует от Рида заткнуться, у него как-то резко, разом саднит в горле — горячо, трудно говорить, и биокомпоненты на мгновение словно сдавливают стальные пальцы. Это ощущение, близкое к человеческой боли, заставляет остановиться, напрочь забыв о конфликте. — Пошли, — мрачно бросает Рид. — Здесь дышать невозможно, подождем на улице наших. Надо им обо всем сообщить. Не забудь про коронера. Что-то происходит ещё в лифте, пока они спускаются на первый этаж — Ричард сверлит взглядом чужую спину. Его подёргивает, и с каждым мгновением это состояние ухудшается — неописуемое, непонятное тем более для него, достигающее своего пугающего апогея, когда они выходят на заснеженную пустую улицу, слепящую блестящим белым полотном. Он накидывается сзади — нечестно, даже подло и по-хищному изящно, улучив удобный момент, — и валит чужое тело на снег, но как будто бы совсем не для того, чтобы драться. Гэвин с руганью выворачивается в крепкой хватке, его пальцы стискивают складки куртки, дёргают — до опасного треска разрываемой ткани, который становится своеобразной отмашкой. Они катаются по сугробам не как не поделившие мясо бродячие коты, а как озлобленные друг на друга любовники — когда удары-то по большому счету не существуют, а существует пустое махание руками из глупого желания показать себя лучше другого, выпендрёж и грязные игры, где правил никто не придерживается или они попросту бросаются в топку. Снег набивается им под одежду, в ботинки, в волосы, но победитель по-прежнему неясен — Гэвин то перехватывает у Ричарда инициативу, то теряет её. Он кормит его снегом, вдавливая лицом в землю, и его дыхание, такое живое, злобное и торжествующе-злорадное, ненормальное, горячее, переплетается меж проговариваемыми словами, наделяя их какой-то силой при звучании под аккомпанемент скрипа рыхлых сугробов под тяжестью тел: — Сраный сломаный тостер! Ешь, ешь этот чертов снег, когда человек тебе приказывает!.. Теперь не переживаешь за свой пиджак? Ты был в нем настоящий дэнди, если хочешь знать… Миленький мальчик, каких засовывают головой в школьные унитазы в первый день!.. Что же ты, блядь, молчишь и подчиняешься?! Прямо как… как… Над головой раздается слабый смех, но хватка не слабеет. — Ты же у нас легко всему обучаешься — так учись, учись, черт возьми, какого хера ты позволяешь мне унизить тебя?! Прострели мне башку, как прострелил мяч той девчонки! Ну, давай!.. Резко выпрямившись, он грубо и бесцеремонно хватает Гэвина за ворот куртки. На его загорелой шее видны алые отметины рядом с чередой конопушек — Ричард замечает это краем глаза, скользнув взглядом по коже. Доля секунды, чтобы осознать, что же такое горячее равномерно ложится ему на губы. Его дыхание — перец чили, не поспоришь. Его куртка с высоким воротником — чтобы скрыть поистине дикие, наверняка болезненные, беспощадные, нешуточные укусы, в точности повторяющие неровную линию мелких родинок, заходящую куда-то под футболку, выглядящую так же пикантно и маняще, как белая ткань трусиков, виднеющаяся из-под подола короткой юбки симпатичной девушки. Его разбитые, приоткрытые то ли намеренно, то ли по случайности так чувственно губы — то, что нужно для французских поцелуев, как и трепещущий где-то в глубине розовый язык. Эта мысль словно током поражает Ричарда и становится последней каплей, последней единичкой или ноликом во внезапно взбесившейся программе — всё, что было до этого, становится последним и на удивление неважным, когда он неуклюже и грубо впивается в рот Рида непрошеным поцелуем, сталкиваясь с ним зубами и кончиками языков — как краями двух искрящихся проводков под огромным напряжением, как притянувшимися друг к другу железом и магнитом, обречёнными на одно совместное мгновение, прежде чем разорваться и погибнуть или быть навсегда разделенными снова. Ричард выбрал бы первое. Гэвин врезает ему кулаком в скулу с такой силой, что костяшками буквально стирает скин с этого места на лице, обнажая серый корпус. — Ты!.. — он красный, точно рак, и вскакивает на ноги, отплевываясь. — Блядь!.. Ричард медленно встаёт с колен, глядя спокойно на направленный на себя пистолет. — Сделаешь так опять, — Гэвин задыхается от ярости, часто моргая, — и я прострелю твои роботовские мозги. И никакое… Никакой перенос памяти тебя не спасет, сучий андроид. У него текут слёзы. И Ричард знает, что это такое. Это страх.