Abuse

Около огороженной полицейской лентой двери заброшенной квартиры быстро собирается народ с нижних этажей. Робот вызвал коллег, и они довольно быстро прибыли на место, вместе с коронером. Обычно тот всегда немного запаздывал. Гэвин смотрит на лежащее в ванне тело, вмерзшее в лёд, и с трудом сдерживает желание расстаться со съеденным за обедом пончиком — мерзкий сладковато-гнилостный запах уже сочится в воздух, и подходить к трупу без зажатого носа и рта кажется очень неразумным, особенно если ты недавно ел. — Ну что там, Бен? — нетерпеливо интересуется детектив. — Нашли что-нибудь про этого Дика Кина? Похоже на то, что он явился сюда за очередной дозой, или, что вероятнее, намеревался её украсть, а Белч пырнул его ножом и утопил в ванне. — Насчет утопления пока не совсем ясно, — старый полицейский подходит ближе. — Мы вынуждены сидеть здесь и ждать, когда всё это растает, иначе забрать тело не представляется возможным. Его несколько раз ударили ножом в грудь — раны расположены хаотично, нанесены явно в приступе ярости. Лоренс Белч сам был наркоманом, и не исключено, что под конец у него начали сдавать нервы из-за нестабильной психики. Нам предстоит возиться здесь еще несколько часов, но вы с андроидом, пожалуй, свободны. — Я свободен, — отзывается сквозь зубы Гэвин. — А он отправится в ад. — Что с тобой сегодня? Всё в норме? — Досадно, что мы не поймали его. Не успели. Бен опускает взгляд на труп, помолчав. День плавно перетёк в сумерки, и в темноте зрелище стало еще непригляднее, вонь усиливалась. Гэвин отходит в сторону, решив пройтись по другим комнатам. Там изучают оборудование для создания наркотика, и упакованные в коробки пакетики с «красным льдом». То, что Белч бросил такую крупную партию, говорит о его спешке и панике. Что заставило его испугаться — загадка. Не сделка же с информатором, который добыл для участка требующуюся информацию. Тогда что же? Вообще-то под конец для он не должен бы больше думать о деле, предоставив доделать оставшуюся работу другим, но сегодня особый случай, и Риду это понятно, хотя он всячески старается перестать об этом думать. Он словно алкоголик, у которого бутылка находится вечно на виду, куда её ни прячь, а ему бы продержаться до какого-то момента — а до какого, даже ему неизвестно. Но даже если вы потерпите, допустим, до завтрашнего дня — не сорветесь ли вы, как только наступит утро, день или вечер? Пять часов, десять? Если уж избавляться от привычки, от чего-то, что гложет вас, не дает вам уснуть или причиняет вам вред — то только вырывая это из собственной груди одним разом. Вам будет больно. Ненароком вы даже можете выдрать из себя сердце, кто знает. Однако боль пройдет — рано или поздно. Только скажите ей «до свидания» и помашите на прощание белым платочком. У Рида перед глазами маячит вовсе не пиво и не виски, а конкретный андроид, стоящий около входа в квартиру, в том самом обшарпанном коридоре, где уже пахнет табачным дымом — кто-то из патрульных закурил, наплевав на то, что из-за здешних ароматов уже можно задохнуться и окочуриться. Андроид неподвижен и диод у него мигает желтым — видимо, отправляет рапорты. Гэвин чувствует, что ему неожиданно становится совершенно неинтересно, кто и находящихся здесь чем занимается. Он вроде бы собирается домой. А дома коты, которых нужно покормить и заменить им воду. Нужно проехать через весь Даунтаун, по старинным, оживленным вечерним улицам, любуясь старыми желтыми светофорами с облупившейся краской, и фонарями, которые стоят здесь, казалось бы, с незапамятных времён. Можно было бы напеть тихонько что-нибудь под нос, если бы было настроение. И на этих самых улицах ты встретишь какого-нибудь одинокого парня с гитарой или саксофоном, а может, и целую группу — живая музыка нынче как глоток воды в пустыне. И все, все в этом городе выживают, борются с трудностями — каждый день, или через день, или через год. Крепкий ли ты малый? Сохранишь ли доллар для себя или дашь его тому, кто побелевшими от холода руками перебирает струны? Ничто не известно наверняка. Молись, чтобы ты не оказался на его месте. Но… Вдруг это — твоя настоящая судьба? Вдруг и ты найдешь своеобразную чертову романтику в этой бесконечной борьбе? — Детектив? Он вздрагивает, поднимая взгляд. — Я домой, — мрачно бросает Гэвин. — Можешь здесь остаться, если тебе так нравится проводить время с вмерзшим трупом. — Разве мы уже не нужны? — Бен сказал, что они сами со всем разберутся. Их задача — конфисковать всё, что здесь есть, и достать тело изо льда, чтобы коронер мог им заняться, уже в морге. — А мы? — Не мы, а я. Поеду к себе, напиваться и размышлять о хорошем и плохом. Ты — куда угодно. Лучше — в помойку вниз башкой. Он хочет пройти мимо, но Ричард бесцеремонно встает в дверном проходе, не давая выйти из квартиры. — Детектив, мне следовало извиниться перед вами. — И ты делаешь это только сейчас, спустя… шесть часов, пока мы здесь шатаемся. Обычно запасной выход под названием «извинение» остается открытым в течение максимум получаса. — Вы постоянно держали пистолет. — А по-твоему мне стоило широко раскрыть объятия и предложить тебе сходить в гей-клуб, чтобы пропустить шот-другой? — Я готов быть вашим собутыльником. — Нет уж, блядь, дай мне хоть пить спокойно, наедине с собственным одиночеством или… в общем, типа того. Сгинь с моего пути. Домой — кормить и гладить котов, хотя они наверняка не доели и то, что насыпано у них в мисках с утра. Его животные едят часто и понемногу, разумно, почти как люди. Уж они-то держат себя в форме, ведь каждому не больше шести лет, и они еще могут с первого раза запрыгивать на шкаф со спинки дивана, не обдирая об него когтей. Если Гэвин заметит хоть одну царапину — кому-то несдобровать. Одно он знает точно — Косолапик пока слишком мал и неуклюж. Ему достается меньше всего наказаний. — Вы устали, детектив? Я могу вас подвезти, — всё равно не отстаёт Ричард, но Гэвин устало и обреченно прикрывает глаза, пропуская его предложение мимо ушей. Сам доедет — не такой он человек, чтобы просить у робота помощи и чтобы позволять ему доставить себя домой, дабы он перестал ощущать некое подобие вины. Рид ему не девчонка с вечеринки, которую достаточно напоить, чтобы она согласилась на что угодно. Снаружи от кромешной темноты спасают только уличные фонари, в свете которых он выходит из дома и останавливается на мгновение, чтобы вспомнить, где оставил свою машину, а потом нехотя направиться в сторону дворика, в котором случилось то самое неприятное дневное происшествие. На подходе слышны чьи-то тихие шаги, и Гэвин с удивлением замечает ошивающуюся около столба с кольцом девчонку — ту самую, мяч которой Ричард прострелил в порыве неизвестно чего. Они обмениваются короткими взглядами. Она — внимательным, даже настороженным, словно пойманная за чем-то нехорошим. Гэвин — немного удивлённым, с лёгким любопытством. Девочка поправляет шапку на голове и отворачивается. Детектив проходит мимо, засунув руки в карманы. Он ощущает вибрацию и нашаривает пальцами надрывающийся телефон. На экране высветилось три пропущенных вызова от брата. — Да? — нехотя приходится ответить, скривив губы и остановившись на середине внутреннего дворика. — Ты не отвечал на звонки, — голос злящегося Элайджи именно такой, как сейчас — ленивый, растягивающий слова и пронзительно холодный, как вечерний ветер. — Работа, братец. Ты же знаешь, что полицейский должен выработать привычку вскакивать хоть в два часа ночи, чтобы метнуться на место преступления. — Но мы оба понимаем, что ты торчишь там отнюдь не с двух часов ночи. Слушай… Может быть, ты игнорируешь меня, м? — Нисколько. Я хотел поехать домой и… — Домой — то есть ко мне? Ты хорошо помнишь, где твой дом, не так ли, Гэв? Слишком хорошо, хочется ответить Риду, однако вместо этого он поднимает глаза к темному небо и шарит свободной рукой в карманах куртки. — Кого ты поймал сегодня? — теперь Элайджа говорит как будто обеспокоенно и с интересом, но Гэвин уже научился распознавать эту ложь. Ему приходится отвечать на неё так, как будто он этого не понимает, и его такая ситуация не на шутку бесит. А что еще можно делать, если ты долгие годы находишься в психологической зависимости? И нет, черт подери, он ни за что не потащится к этим трахальщикам мозгов, которые сидят с сытыми рожами в своих офисах, в каком-нибудь небоскрёбе, и украшают свою проповедь такими вопросами, как: «почему Вы это сделали?», «чего Вы заслуживаете по собственному мнению?». Они этим зарабатывают деньги, всё верно, и это можно и нужно предотвращать. Например, не записываться к ним на приём в четыре, чтобы не сидеть с ними за одним столом и не пить горький зеленый чай. Гэвин ненавидит его. — Никого, — он даже плечами пожимает, словно брат это способен увидеть. — Твоя консервная банка вытворяет один пиздец за другим, и сегодня мы упустили очередного чокнутого торчка-дилера. Обидно. Возможно, он продолжит свои бесчинства. — Ты так яро делаешь вид, что тебе не всё равно. — Я же коп, забыл? На другом конце трубки слышен негромкий смех. — И правда… Приезжай ко мне. Я скучаю по тебе целый день. — А если я откажусь? — Ты бы сделал это давно, так что не обманывай себя. Поехать придется — Гэвин уже и не задумывается, кто и почему так решил. Он отвечает молчанием, а затем завершает звонок, всё так же медленно зашагав к выходу на улицу, где стояла машина. Напоследок захотелось оглянуться, убедиться, что Ричард не следует собачкой за ним, но теперь там пусто — только снег ложится, тихо поскрипывая под ногами при малейшем движении, и в воздухе вдруг чувствуется почти невыносимое одиночество вперемешку с обреченностью. Как нелюбимая каша на завтрак или предстоящий ненавистный урок — что-то такое повторяющееся из раза в раз. Вроде бы уже привычное, незаметное, мелкое, и в то же время вызывающее отвращение. Желудок внутри вновь разволновался. Рид голоден и хочет спать. Он всё равно гонит свою машину за пределы Детройта, в ненавистный пригород, на этот уютный участок у берега озера, где стоит, словно вмерзший в землю черный камень, вилла братца Элайджи. Гонит — потому что жмет на педаль будто бы изо всех сил, как если бы он был тем самым Лоренсом Белчем, везущим пару кило «красного льда» и пытающимся уйти от погони. Над ним и мимо него проносятся сотни других автомобилей, таблички с названием улиц, оранжевые светофоры — они были здесь во времена его невеселого детства, и горят трехцветными лампами и сейчас. Из-под неприкрытых канализационных люков в морозный воздух валит густой пар, завиваясь причудливой формой и устремляясь вверх — зрелище отчего-то приятное, такое по-своему вечернее, когда неплохо было бы ввалиться в собственную конуру с бутылочкой пива, и забыть до завтрашнего утра, что есть такие вещи, как «работа» и «налоги». Две проклятые вещи в этом мире, сильно переоцененные. Но он сегодня едет не к себе, не к котам, и при всем желании быть с ними — не может этого сделать. Всё потому, что Элайдже понадобилось вдруг увидеть Рида. Хотя почему сразу вдруг… Он ведь обещал себе, что будет честным. Хотя бы с собственным «я». И это самое «я» говорит ему о том, что он систематически на все соглашается. Гэвин ощущает себя виноватым во всех своих бедах. Почти во всех. Но ведь… Если подумать, то не он вынуждал робота целовать себя. Нет, мать твою, ни в коем разе. Легче было бы поверить железке и её оправданиям о какой-то случайности — из Ричарда плохой актёр, и всё его замешательство не может не говорить о том, что он сам в растерянности. Или же потом окажется, что у него есть скрытые таланты. Нет, способности. У андроидов не может быть таланта. Мертвые ведра с болтами. Гэвин прикасается пальцами к собственным губам, держа вторую руку на руле и чуть нервными движениями выворачивая его в сторону. Его гложет жар, как будто какая-то болезнь точит изнутри, чтобы уйти в тень на неопределенный срок, и появиться вновь. Такое всегда бывает, стоит начать вспоминать об Элайдже или переступить порог его дома. Гэвину больно, но он привык терпеть эту боль, сцепив накрепко зубы. Он должен бы насторожиться после сегодняшних выходок консервной банки, но решает ничего не рассказывать брату — почему-то Гэвину кажется, что ничем хорошим это не кончится. Подъезжая к вилле, он невольно кутается в свою куртку, хотя вполне осознает, что скоро нужда в этом отпадет, ведь его с порога начнут раздевать, и никто не спросит у него никакого разрешения, не поинтересуется его желаниями. Он и рад как будто. Ещё не поздно молча уехать — но Рид глушит мотор и выбирается под снегопад. Уже перед самой дверью внутри него вспыхивает желание порвать с этим прямо сейчас, заявить Камски, что он больше не будет бегать к нему как послушная собачка, но объятия Элайджи обезоруживают его, лишая всей решимости разом, выбивая из его рук все козыри. Его поцелуи — это яд, которым надо пытать неверных любовников, старающихся освободиться от ноши, от некогда любимого ими собственника. — Гэв… — голос брата, словно пение сирены, завлекает, манит за собой, между тем как пальцы его сжимают рукав куртки и втягивают в тепло сначала прихожей, потом прямиком через комнату с бассейном — в спальню. Ему страшно противиться сейчас, страшно отказаться. Элайджа целует его и травит, травит, травит. Пока не убьет. Вместе со сброшенной куда-то на пол, рядом с кроватью, курткой, там же остаётся и мобильник — Гэвин отдаленно слышит звук падения, опасается было за целостность экрана, но Камски тянет его на себя, не даёт посмотреть, проверить. Он чертовски ревнует, когда внимание сфокусировано не только на нем единственном — он так жаден до этого самого внимания, этот Элайджа. Нарцисс, любимый брат, мучитель… И когда Камски вылизывает своим юрким языком его соски, когда дразняще касается паха сквозь ткань джинсов — Гэвин улетает на какую-то совсем неизвестную планету. Его член все ещё мягкий, едва поддающийся на чужую ласку, в то время как в голове пульсируют сотни мыслей — мерзких, отторгающих, чтобы тело не вздумало возбудиться всерьез. Он с детства наивно верит, что от него отстанут в случае неудачи, но чужой стояк, так красноречиво вжимающийся в бедро, говорит об обратном. Элайджа всегда получал то, чего ему хотелось больше всего. А он всегда хотел только своего брата. Пока они раскачивали эту до отвращения чистую, белую кровать, телефон Гэвина вибрировал где-то в кармане той самой сброшенной куртки — это вполне мог быть и Фаулер, и кто угодно. Могли появиться новые факты о только начавшемся расследовании — но он, Гэвин, трахается с самим мистером Камски, и проклинает умение Элайджи привлекать к себе, почти гипнотизировать. Люди вслушиваются в каждое его слово и следят за каждым его жестом и поступком. Все до одного. Нет человека, который бы посмел ослушаться. И Гэвин тоже удивительно покорен. Только с ним. В тишине, нарушаемой лишь учащенным, сбитым напрочь дыханием, настойчивые звонки становятся куда различимее. Рид свешивается с постели и нашаривает в куртке телефон. Номер явно не Фаулера. — Да, черт возьми? — раздражённо бросает он в трубку. — Детектив, это Ричард. Поскольку вы не подпускаете меня близко к себе, я буду напоминать вам дистанционно о различных важных моментах. Завтра вы вовремя явитесь на работу. Вы меня поняли? — Пошел ты, — глухо отзывается Рид, всё ещё часто дыша. — Надеюсь, вечер прошел удачно? Судя по чуть насмешливому, насколько это возможно у робота, тону, от железки не укрылся факт того, чем он занимался. — Более чем. Это не твоё собачье дело. И сотри у себя этот номер, я сам знаю, кому, что и когда должен. — Детектив? — Да, черт возьми? Что тебе ещё надо? — День. Я прошу прощения за случившееся. Снова. Вы не держите на меня зла, детектив? Гэвин молчит, устало прикрыв глаза. Где-то рядом Элайджа нежится в кровати, медленно засыпая. Пакетик и использованная «резинка» лежат на прикроватном столике. Риду противно даже смотреть на нее. — Вы ведь не сердиты, детектив? Вы же не сломаете мне челюсть, если я до вас дотронусь? Что же вы тогда сделаете? Сдадите меня в «Киберлайф»? Вы молчите. Это странно. Я опасаюсь, что вы взбеситесь снова. Гэвин сохраняет тишину, уставившись вверх. Впервые в жизни ему нечего ответить, да и не хочется, но он находит в себе силы шепнуть: — На переработку… Знаешь, что такое переработка, Ричард? — Вы отправите меня на переработку лишь из-за того, что я позвонил в «удачный момент»? — Пошути мне ещё тут, умник херов. Тебя разберут по винтикам, и это будет правильным. И лучше бы сделали так со всеми. — Детектив? Гэвин хочет сбросить вызов, но что-то удерживает его в напряжённом любопытстве. — Чего тебе? — Вам было больно днём? Ты поцарапал мне десну своими зубами, хочет возмутиться Рид, но тут же ловит себя на мысли — какого черта андроид спрашивает о таком? К чему вообще он пытается подвести? Его лицо резко пошло красными пятнами, телефон в руке чуть дрожит от закипающей ярости. — Пошел ты в задницу, чмо. Экран после нажатия кнопки показывает, что вызов завершён. Гэвин швыряет мобильник на столик и утыкается обессиленно в подушку. Его плечи чуть подрагивают.