Abuse

Ему снится нескончаемая дорога, темная, без единого уличного фонаря в стороне. Он несется на машине, совсем как вчерашним вечером, как если бы от кого-то убегал, и демоны вместе с паникой, усталостью и безнадежностью шепчут ему остановиться. Гэвин еще не понимает, кто или что за ним гонится — но впереди, прямо на середине шоссе, он замечает девочку, играющую баскетбольным мячом. Времени затормозить нет, резко сбросить скорость он не сумеет и… — Черт! Его трясет от холода и легкого, липковатого страха, разливающегося по мокрым от пота спине, груди, сосредотачивающегося где-то в горле, когда он, хрипя, резко откидывает с себя одеяло и садится на белой постели. Рядом пусто — брат встаёт рано, а его холодно предпочитает игнорировать, не будить, хотя, помнится, Гэвин просил растолкать его на тот случай, если он пропустит сигнал на телефоне. Экран действительно выдает пропущенный будильник в семь часов утра, и Рид чертыхается, запоздало шаря по полу ладонью в поисках стянутого вчера в спешке белья. Краем глаза он замечает звонки от Ричарда — штук десять, с интервалом в пять-восемь минут. Это обстоятельство Гэвина ничуть не беспокоит — он просматривает все оповещения, с каким-то неясным удовольствием ощущая себя бунтарём, который внезапно пошёл против системы, до этого выдавая себя за образцового сотрудника. Рид никогда идеальным не был, и все это осознавали и осознают. Даже Фаулеру невольно приходится с этим мириться. Хорошим работникам прощается всё, это известно каждому. И всё же сейчас Гэвин поехал бы немедленно в участок, но что-то внутри подсказывает ему — у Элайджи еще остался какой-то разговор, явно не оконченный. Он нечасто зовет брата к себе лишь ради удовлетворения собственного самолюбия и похоти. Для Камски было бы слишком скучно. Гэвина всегда удивляло такое двойственное отношение к своему брату. Когда они наедине — он готов, точно послушная и преданная псина, подчиняться и слушать, делать и говорить что прикажут, и не иметь ничего против. Но стоит только освободиться от этих ментальных оков, стоит выйти за пределы его огромного холодного дома — всё переворачивается с ног на голову. Или наоборот. Элайджу хочется убить. Гэвин видит в убийстве единственную возможность стать свободным, но он не хочет в тюрьму и определенно не будет трястись каждую ночь, слыша сирену полицейских машин где-нибудь у себя на улице. Паранойя добьет его окончательно, а он и так не очень здоров психически. По понятным причинам. Его маленькая тайна, которую он никому никогда не открывал. — Ты проснулся, братец? Элайджа заглядывает в спальню с чашкой кофе — вернее, с целым завтраком на специальном маленьком столике. Рид с трудом заставляет себя сохранять нормальное лицо — такое поведение нетипично для Камски. Прислуживать кому-то… Разве Хлои не для этого существуют? Одни и те же, в каждой комнате этой чертовой вилы — Гэвин боится их неживого холода, шарахаясь в сторону всякий раз, когда андроид подступает к нему, чтобы накинуть на плечи халат. Они опасны. Ричард опасен. Все кругом опасны — даже роботы-дети. Всех сжечь. Всех разобрать. А Элайджа, видимо, решил поиграть в доброго, заботливого братца. Что ж, иногда полезно сменять роль со злого гения на кого-то попроще. Хотя, учитывая тот срок, который Камски провёл в своем пугающем и загадочном амплуа, неизвестно, что дается ему легко, а что трудно. — Кофе, булочки, апельсины, лучшее масло и ежевичный джем? — усмехается детектив. — И всё это — в постель? — Я подумал, что ты устал после вчерашнего, и решил немного поухаживать за тобой. У Гэвина нет аппетита, несмотря на то, что он с обеда ни крошки в рот не брал. Он смотрит на дымящийся кофе в чашке, на румяные булочки, и молчит. — Что же ты? Ешь, — улыбка братца не говорит ни о чем хорошем. — А то опоздаешь на работу еще сильнее. Уже час, как он должен быть в участке. Рид разрезает булочку пополам, намазывая её джемом, и вонзает медленно зубы в мягкий мякиш, не спуская глаз с Камски. — Я подмешал туда яд. — Чего?! — Шутка. Ты реагируешь на всё слишком остро, Гэвин. И неудивительно. Как бешеное животное. Любому руку отгрызу. Впрочем, у него есть причины — не зря он рос с Элайджей всю свою юность и знал его склонность к порой фатальным выходкам. Он ученый — следовательно, для него нет почти ничего живого и близкого, чем он дорожил бы до такой степени, что пожертвовал бы наукой. Нет, Камски не таков. Его создания, эти сраные андроиды — он называет их детьми, и всё равно позволит себе пристрелить хоть всех Хлой, если возникнет такая необходимость. Не задумываясь, нажмет на спусковой крючок. Направит пушку даже на ту, что была самой первой. Это ли не проявление поистине… бесчеловечности? Нет, неправильное слово. Оно не должно применяться к роботам. Тогда какое подойдет? Грубо говоря, Элайджа может и не подсыпать туда яд, но подсыпет снотворное — и всё оправдает своими какими-то интересами. Гэвин кусает осторожно, медленно, и тянется чуть подрагивающей рукой к чашке с кофе, молясь, чтобы тело не подвело его и не дрогнуло. Портить белоснежные простыни братца — опасное занятие. Элайдже надоедает сидеть рядом и он направляется к шкафу, оглядывая висящую одежду. — Знаешь, — он делает маленькую паузу, — я сегодня очень разочаровался. Даже отказался от завтрака — произошедшее меня довольно сильно разозлило и огорчило. — Что, «Киберлайф» отказались принять тебя обратно? — отваживается пошутить Гэвин, доедая вторую половинку булочки. Эта тема для брата болезненна, и действует на него как красная тряпка на быка, но после такого приятного сюрприза как завтрак в постель, Рид внезапно обретает какую-то поистине безумную смелость. Как только мы понимаем, что обстановка в целом благоволит нам, мы начинаем позволять себе больше, чем следовало бы. Для многих эта ошибка становилась роковой — излишнее расслабление, да еще после целых лет напряжения во время всех их встреч, не сулит ничего хорошего. — Нет, — удивительно спокойно отзывается брат. Глаза его неожиданно холодно поблескивают в белом свете ламп. Снаружи еще темновато, солнце тщетно пытается пробраться сквозь белую пелену туч, едва-едва розовея где-то на горизонте. А снег как будто бы и не прекращался. Гэвин допивает кофе и не притрагивается к апельсинам — он с детства сохранил нелюбовь к цитрусовым, и странно, что Элайджа это забыл. Он ведь брызнул соком Риду в лицо, когда им было шесть-семь лет. — Помнишь наш разговор об андроидах? О моих созданиях? — Как же не помнить. Ты о них постоянно говоришь, братец. — Я был расстроен, когда узнал, что тебе они совсем не по душе. Что ты мечтаешь избавиться от своего напарника. А я так старался. Почему-то мне казалось, что тебе должно понравиться. Но… Кое-что здесь не так. Взгляд Гэвина быстро скользит в сторону двери, ведущей из спальни в комнату с бассейном. — Не возражаешь? — он кивает на лежащую на полу одежду, однако не дожидается чужого позволения, и нервно натягивает джинсы, отставляя в сторону поднос с почти пустой посудой. — Очень мило звать того, кого ненавидишь, во сне. Рид останавливается, медленно поправляя на себе футболку. Ботинки уже на нем — так что есть большой шанс сбежать от намечающихся разборок, деталей которых он и понимать не хочет. Не в состоянии. И верить в то, что он звал Рика во сне, он тоже не в силах — потому что это бред. Потому что Гэвину слишком хорошо известен характер Элайджи, и его тяга к страданиям родного брата. Он найдет способ, лазейку, чтобы обвинить и наказать. Камски часто забывает о справедливости. Да вообще, если бы мир был справедлив, андроиды бы в нем не появились. И он бы сейчас не шарахался от всего подряд, если бы слышал в толпе голос, хотя бы отдаленно напоминающий тембром Элайджу. Это не было бы так невыносимо. — Я звал? — переспрашивает он, вздергивая бровь. — Не помню. Брату не объяснить того страха, который он почувствовал, когда Ричард впился в его рот, царапнув зубами десну и укусив в губы — наверняка случайно, от гребаного отсутствия опыта. В этом Гэвин почему-то оправдывает его сейчас. Но в остальном… Что подтолкнуло робота на такой поступок? Нет, черт возьми, это пустяк. Это не столь важно. Важен сам факт произошедшего — факт, который в его памяти похож на киноленту, на бесконечный фильм с одной-единственной сценой. Может ли поцелуй вызывать ужас? Оказывается, да. Но удивительно то, что вы целуетесь не с прыщавой, дурно пахнущей старухой, и даже не с разжирневшей хрюшкой с гнилыми зубами, далёкой от слова «женщина» — вы целуетесь с идеальным андроидом, имеющим такую же идеальную внешность. Его холодная красота должна заворожить вас, однако она отталкивает. Она — это травма, сидящая глубоко внутри вас. Что ни делай — всё останется по-прежнему. Кинолента бешено будет змеиться перед глазами, пока не заставит вас застрелиться. — Это ревность? — Гэвин демонстрирует усталость, хотя на самом деле напряжен донельзя. — Возможно, — отзывается Элайджа. Его тон не становится теплее. — Ты знаешь, что я ненавижу твоих роботов. Сам бы всех отправил на утилизацию. А тот, которого мне подсунули, возглавил бы всю эту чёртову траурную процессию. — Я не верю тебе, Гэвин. — Это уже привычно. Как будто бы, не берусь утверждать. Твои андроиды и… всё это ломают меня на куски, Элайджа. Ты это видишь, только прячешься, как улитка в раковину. Тебе выгодно… — Ты закончил? Бинго. — Мне действительно стоит уйти? — Опоздаешь в участок. Словно бы братец собрался вдруг следить за его расписанием. Как бы не так. Гэвин накидывает куртку на плечи. Его тело побаливает после вчерашних нагрузок, и внутри явно ощущается недостаток отдыха и нечто вроде пока спрятанной, нераскрытой энергии. Пробежка была бы идеальным вариантом, если бы было время. — Прости, что я расстроил тебя. В этих словах — ни капли сарказма. Взгляд Элайджи к нему не располагает. Это опасно. Гэвин мысленно смеётся над своей трусостью. Всякий раз он обещает себе, что избавится от контроля брата, но до сих пор не сделал для этого ничего. Он — марионетка, ведомая страхом одиночества, внутренними психологическими изломами и собственной ничтожностью. Гэвин хочет иметь союзника. Элайджа как будто всегда готов принять его. Он уходит из спальни, плотнее запахиваясь в полы куртки и слабо поморщившись при мысли о холоде снаружи. Рядом даже Хлои не видно — он сам выбирается в прихожую и открывает дверь, вдыхая морозный воздух медленно, словно бы осторожно. Глаза замечают его машину, припаркованную неподалеку, и чью-то фигуру, прохаживающуюся рядом. Гэвин оглядывается — никто не провожает его, а из комнаты с бассейном вдруг льется классическая музыка. Это означает, что братцу он больше пока не интересен. Его обида напоминает мелкие женские скандалы — прямо плакать от смеха хочется. С другой стороны, он повел себя довольно сдержанно, со свойственной ему лёгкой заносчивостью и попыткой показать, что ему совершенно плевать на происходящее. А как это возможно, если Элайджа — безнадёжный собственник? Значит, лжет. Значит, не так уж ему это и безразлично. Дверь закрывается за его спиной с лёгким шипением. — Вы опоздали на час, пятнадцать минут, детектив. Гэвин даже не удивлен его присутствию. Он ощущает себя опустошенным, ему не до злости на каких-то тупых андроидов, таскающихся за ним покорными собачками. Съеденный почти только что завтрак волнуется в желудке — его вот-вот вывернет при мысли о том, что эта консервная банка рядом. Злиться на неё, конечно, сил нет, но для страха они и не нужны. А страх сам порождает ненависть. Ричард уже доказал, что способен на такие поступки, каких машина не должна совершать. — Что ты тут делаешь? — интересуется Рид просто из приличия. — Как ты… Черт, я в курсе, что опоздал, но на то были причины. — Понимаю. Но по взгляду ясно — нихера он не понимает. Делает вид, да и только. У Гэвина внутри и без того всё трещит по швам — теперь судьбе, если она вообще есть, угодно, чтобы он мучился от нахождения рядом с… этим. — Вы в отношениях? — вдруг интересуется робот. Этот вопрос столь бессовестный и наглый, что Гэвина всего передёргивает от ярости. Он хочет ударить, разбить это совершенное лицо в синюю кашу. Оно так спокойно сейчас — будто бы и не осознает опасности. — Какого хера? — вырывается у Рида сдавленное и захлебывающееся злостью. — Это личная информация, и тебя она не касается. — Тогда мне интересно, за что вы ненавидите андроидов. Или это тоже личное? Гэвин не отвечает, распахивая дверцу машины и усаживаясь в салон. Робот следует за ним, и это совершенно не изумляет — на фоне всего остального такая бесцеремонность кажется сама собой разумеющейся. Ричард бьёт по больным местам, и за это он точно заслуживает отправки на утилизацию. Кем это пластиковое ведро с болтами себя возомнило? Другом? Приятелем, которому выговариваются? «Жилеткой» для слез? — Пошел ты на хер со своими вопросами, чмо, — отзывается Рид — тихо и злобно. — Мне достаточно было того, что ты приперся сюда, и я думал, что ты просто снова объебешь мне мозги про то, что я опаздываю, но нет. Ты, блядь, лезешь куда не просят! — Гэвин. — Детектив! — срывается он, хватая робота за ворот куртки. — Только так, черт возьми, и… Ты бесишь меня, бесишь, бесишь! Куда свалить, чтобы рожи ваши идеальные не видеть? Знаешь? Ты даже… Смотришь так, как будто перед тобой стенка, а не человек. Так что не пытайся ничего понимать и спрашивать. Всё, что тебе надо услышать — это то, что я ненавижу тебя. Каждый твой поступок и каждый шаг, блядь, ненавижу. Он выговаривается и умолкает, шумно выдохнув через нос, словно избавляясь от всего накопленного напряжения. Ричард молчит, и эта тишина нервирует Гэвина ещё сильнее — он заводит мотор и отъезжает от виллы, тяжело выворачивая руль. Снегопад не прекращается ни на секунду, залепляет стекло раздражающими белыми хлопьями, но Рид ничего не пытается с этим делать — он давит на педаль газа, его всего трясет, и тяжёлое молчание разливается между ним и андроидом. Это должно было случиться — этакий взрыв, буря после временного затишья. Однако от неё пострадал вовсе не тот, кто должен был. Ричард молчит, и Риду хочется выругаться. Пальцы, сжимающие руль, чуть трясутся. — Ты меня, блядь, пугаешь. Доволен? Скажи хоть что-нибудь. Лучше назови меня мудаком — я и то буду рад, что мне лишний раз об этом напомнят. Давай! Или кишка тонка? Он останавливает машину на середине шоссе, подозрительно напоминающего такое же, только из сегодняшнего ночного кошмара. В утренних сумерках и зимней белизне почти ничего не видно впереди. Дорога словно и впрямь бесконечная, а у Гэвина будто и правда нет сил. Внутри раздирает, ревёт что-то, такое жуткое и мерзкое. Страх. — Детектив. Он поворачивает голову и с трудом фокусирует взгляд на чужом лице. Блядски идеальном, каждой черточкой своей кричащем о своем совершенстве, которое почему-то теряется в странной белой пелене, не похожей на снег. В пелене, которая застилает ему, Риду, глаза, как если бы он получил сотрясение. Он даже шептать не может, моргает часто, а холод сквозь приоткрытое окно щиплет ему заросшие щетиной щеки. — Дыши. Ему хочется кричать. Кричать, толкнуть, втоптать в грязь, размазать по земле, сжечь, разобрать до мельчайшего винтика — Ричард ведь неживой, он не почувствует боли, если будет умирать. Для них это как… Гэвин не понимает. Лицо напротив тоже теперь напоминает вспышку — когда Гэвин распахивает глаза пошире и изо всех сил сдерживает слезы бессильной ярости, впиваясь пальцами в ткань форменной куртки андроида. На ощупь мягкая… — Дыши, детектив. Всё-таки запомнил. — Гэвин. Меня зовут Гэвин, тварь пластиковая… И плевать, что он там говорил. Детективов много. Детектив Гэвин Рид, с воспалённым, больным сознанием — всего один. — Дыши, Гэвин. И он делает вдох. Самый маленький, закрыв глаза всего на миг — но этого достаточно, чтобы пара соленых капель шлёпнулась на собственную ладонь. Стыдно. Когда Ричард снова опасно наклоняется к нему, Гэвин устало качает головой и накрывает его щеки ладонями. — На помидорах так учись целоваться, чмо — с клыками и прочим дерьмом… Мягче, ладно? Ты меня пугаешь, пора вбить себе это в башку. На десне снова кровь, и боль растекается будто по всему рту. — Мягче, мать твою, я же сказал!.. Тупого андроида все никак не уговоришь убрать зубы — целует он неумело и даже травмоопасно, но старается, так что надо отдать ему должное. Гэвин сам не до конца осознает, какого черта вообще творит. Снаружи чуть ли не настоящая снежная буря, а он в собственной машине учит Ричарда не пихаться языком в рот в первые же секунды. Вся эта мутная затея страшит его, как и сам неожиданно непредсказуемый андроид, но Гэвин слишком не в себе и его слишком трясет, чтобы анализировать сейчас свои поступки. — Так… Шершавый язык — это приятно, оказывается. Такой сухой, царапнувший кончиком кровоточащую ранку на десне. Рида выгибает. Он дышит, и целует андроида на страх и риск — сам не знает, зачем. Может быть, потому что это неплохо? — Поедем отсюда. Его собственный голос удивительно тих.