Abuse

Сколько он уже не спит? Кажется, второй день. Перед глазами стремительно проносятся картинки — участок, взбешенный Фаулер, притихший андроид рядом, растерянный Бен и вся остальная компания, которой «посчастливилось» упустить Лоренса Белча, когда он был так близко. Капитан, кажется, что-то выкрикивал, стучал кулаком по столу, а потом тяжело опустился в кресло и прогнал их всех. Уходя, Гэвин заметил и у него на лице следы сильнейшего недосыпа. Дальше? Дальше детство. Снежная битва стоит перед глазами, пока он мчит неизвестно куда, просто наугад, вдавливая педаль газа в пол, и не замечая рядом с собой никого вокруг. Робот, на его счастье, не прикапывался всю дорогу — он был непривычно тихим, уставившись перед собой, не моргая. И может быть, Гэвину хотелось бы хоть одно слово от него услышать — услышать некое воодушевление, что он не такое ничтожество, что он раскроет это проклятое дело поймает наркоторговца, однако время шло, а Ричард как будто воды в рот набрал. Заснеженные полупустые улицы навевают печаль, и даже яркие неоновые вывески не в силах ничего сделать с его огромным желанием пустить себе пулю в висок — Гэвин не слышит даже шума за стеклом машины. Он в каком-то своем мире, закрывает на секунду глаза, чтобы вновь их открыть и повернуть руль в нужную сторону — а внутри у него беспорядок, хаос, и где-то среди всего этого забившаяся в закуток, запуганная, растерзанная душа. Ему бы опять грохнуться в эти сугробы, лицом вниз, прикрыв веки — и заснуть. Может быть, даже навсегда, кто знает. В глазах машины, что сидит сейчас рядом с ним, он в тот день видел вопросы. Тысячи, десятки тысяч вопросов, на которые не смог бы дать ответа, потому что так далеко сразу в себя никто не впускает — и он не может, не хочет, не в силах. Гэвин как будто бы все эти годы пытается жить заново, кладет первые кубики, первый фундамент этой самой новой жизни, но его рушат обстоятельства и собственный брат. И если бы существовало такое средство, которое сразу разорвало бы между ними эту порочную, болезненную, высасывающую из него все соки связь, он был бы счастлив. Однако никогда не будет. О таком не расскажешь даже лучшему психологу Детройта — это чертовски опасно. Опасно даже думать — вдруг твои извращенные, сумасшедшие мысли отпечатаются на твоём лице? Всё возможно, всё реально. Гэвину не хочется быть сумасшедшим, а жизнь явно не учитывает его желания. — Куда мы едем, детектив? Надо же, машина наконец перестала молчать. Рид раздумывает несколько секунд, снова приходя в себя. — Мост Амбассадор по ночам весь в огнях. Хочу взглянуть, давно не смотрел. Некогда первый в мире по длине главного пролета — еще в прошлом веке, в тридцатые годы. Не слишком широкий, и по-прежнему самый длинный висячий мост между двумя государствами, между Детройтом и Уинсором. Гэвин помнит, что когда-то ненавидел частые поездки с матерью туда. Он был в юности настоящим идиотом, не умевшим ценить красоту, но его растоптанное внутреннее сознание нашептывает ему на ухо название именно этого места. Оттуда неплохо было бы спрыгнуть, навсегда покончив с измотавшей его жизнью, и даже на это Рид неспособен. Неспособен идти по краю, рядом с проносящимися на полной скорости машинами, глядя на голубоватую бездну под собой. Ночью эта бездна черна, и страшит посильнее всего остального. В ней не отражаются ни луна, ни звездное небо — только тихая, спокойная рябь, взрывающие небольшие волны катера, жажда увидеть дно, на котором ничего нет. Вот что его притягивает и отталкивает в то же время. — Ты же знал, да? — усмехается вдруг Рид, останавливаясь перед очередным светофором. Ричард медленно поворачивает голову в его сторону, приподняв бровь. — О чем, детектив? — Ну… Что я — брат твоего папочки? Забавно, м? Кто ты мне, получается? Племянник? Меня всегда бесила мысль, что родители будут капать мне на мозги и всучивать мне детей Элайджи, пока тот будет купаться в лучах славы. Но этот говнюк предпочитает тихую и уединенную роскошную жизнь. Если бы я вдруг услышал об этом тогда… — Когда? Гэвин, вновь прикрывший на секунду веки, слабо хмурится. — Ты о чем? — «Если бы я вдруг услышал об этом тогда»… Когда? — А… Во времена моей невеселой юности. Ты не ответил. Знал всё-таки? Амбассадор уже сверкает огнями где-то впереди — почему-то при виде них у Гэвина немного отлегло от сердца. Ему легче становится дышать и держать управление машиной — он терпеть не может все эти автопилоты и прочие технологии. Скоро люди даже с диванов перестанут вставать, если всё так и будет идти дальше. Но ему всегда нравилось водить, и получения прав он ждал больше, чем чего-либо еще. За рулем ощущаешь себя хоть чуточку свободным — можешь умчать в соседний штат на уикенд, или вовсе взять и перевестись в департамент другого штата, и пусть ты вновь скатишься до уровня простого офицера, но ты вспомнишь годы после академии. Почти счастливые, славные годы, которые утеряны вместе со всем остальным. Вместе с формой патрульного и машиной, внутри которой на крайний случай лежали помповый дробовик, винтовка и ружье в секретном месте, если уж совсем прижмет. Тогда он жил своей работой. Что случилось с тех пор, как его психическое состояние начало ухудшаться и в его жизни появился этот андроид? — Что-то знал, — Ричард молчит несколько секунд. — База данных содержит всю информацию. — Да, жестянка. За это я её и не люблю — ты не можешь ничего держать в секрете. Там указаны твой рост и вес, твои общие характеристики… Небось указывают даже, с какой девкой ты кувыркался пять лет назад в День Благодарения на пьяную голову. — Полиция ведь должна быть уверенна в своих сотрудниках. — Но она не обязана при этом влезать в их личную жизнь, как это делаешь ты. Едкая горечь в голосе пропадает, оставляя после себя только почти полное безразличие. Если Гэвин продолжит говорить — его понесет всё дальше и дальше. Есть так много дерьма, которое он хочет высказать. Главное — найти кого-то, для этого подходящего. По-другому ведь, кажется, никак — ты должен открыться этому человеку, вытрясти из себя всё своё дерьмо, дать себе шанс, как пытался уже до этого. Вопрос в том, сделаешь ли ты правильный выбор? Схватишься ли за данную тебе возможность? Я чертовски напуган. Я в такой растерянности, что даже сам не верю в это. Около парка Риверсайд ему становится совсем плохо. Почти невыносимо. Гэвин приглушает мотор, глядя на синие холодные огоньки моста. Диод у Ричарда мигает точно таким же светом — загадочным, казалось бы приманивающим стайки несуществующих мотыльков. В его случае — непрошеных мыслей. Город, залитый неоновым сиянием в зимнюю тихую ночь — депрессивное зрелище, что бы там ни говорили. Это же сияние постоянно направлено в спальню Рида, не давая ему сомкнуть глаз. У него легкая бессонница не проходит с того момента, как он начал работать с Ричардом, но при всем своем мерзком характере Гэвин осознает, что не жестянка тому причина. Все эти тревоги, трудности начались еще давно. Его грызут сейчас изнутри смешанные чувства — страх, некое подобие депрессии, безумное вдруг желание позвонить Элайдже, хотя тот до сих пор держит обиду. Но он не может просто тупо пялиться в пустой экран телефона, на котором некогда было по пять-десять пропущенных вызовов. Он не может без брата, однако мечтает о нормальных отношениях. Семейных, не извращенных, не на грани расправы друг над другом. Хоть в какой-то момент не ехать к знакомой вилле с тяжелыми мыслями и обреченностью во взгляде. — Тебе повезло, — неожиданно произносит он, делая громкость приемника пониже. Ричард даже не вздрагивает от неожиданности, приоткрывая медленно глаза. — Почему? — негромко спрашивает он. — Ну… Перекидывание памяти, разные тела… Мне кажется, это в какой-то степени неплохо. Если бы я мог, я бы стёр половину того, что видел в этой жизни. Всякую херню, которую не хочу вспоминать. — Вы знаете, что это невозможно, детектив. Люди должны смириться с прошлым, каким бы мрачным оно ни было. — Ты что, психолог? — Я ведь работаю с преступниками, и должен применять к ним разный подход. И к напарникам тоже. Гэвин не отвечает на легкую улыбку. Ему бы тот самый нейролизатор из старого фильма «Люди в черном» — он заменил бы свои проклятые воспоминания какими-нибудь другими. Может быть, он бы даже не помнил Элайджу таким. Ему много чего хочется изменить — в особенности того, что уже не поправишь. Амбассадор, казалось бы, начинает сиять еще ярче. По всему Детройту продают открытки с видом на этот проклятый мост — Гэвина тошнит от их вида. Сейчас должно тошнить от самих этих синих огней, но он вглядывается в них совершенно спокойно, слабо вслушиваясь в лопочущий тихо на заднем плане приёмник. — Ты задавал мне вопросы, — снова не удерживается он, прикрывая на мгновение глаза. — Я отвечу на них. При условии, что ты выйдешь из машины, когда я закончу, и уйдешь. Без слов. — Детектив… — А иначе я промолчу, и удовлетворять твоё любопытство не стану. Как забавно… Мне так плохо, что я хочу вывалить всё душевное дерьмо на андроида, который… Которому будет плевать. Которому лишь бы, наверное, собрать обо мне побольше инфы, и ничего. Но даже если и так, но я определенно понимаю, что жаль мне не будет. Если ты осмеливаешься лезть ко мне с поцелуями, если даешь свои идиотские советы из разговорника типичного психолога — значит, тебе не совсем насрать. И не вздумай сейчас говорить о том, что это твоя обязанность, как напарника, я тебя умоляю. — Хорошо, детектив. Я не скажу. Придурок… Как-то слишком мягко для вас, неправда ли, детектив Рид? Но ведь жестянка сейчас не столь раздражает — она послушная, не докапывающаяся. Пялится на него своими глазами-льдинками, ждет. Признаться, и это капает на мозги, однако Гэвин медленно расслабляется, когда слышит согласие в чужом голосе. Это ощущение внутри похоже на то, что появляется у тебя в момент первой затяжки легкой «травкой». Тебе кажется, что ты вот-вот взлетишь, и тело твоё словно ничего не весит. Ты никому и ничего не должен — ты рассказываешь обо всем здесь и сейчас ради собственного душевного успокоения, и неважно даже то, о чем ты хочешь рассказать. О том, как кто-то в твоём студенческом общежитии обрыгал свою койку во время нелегальной вечеринки в полночь? О самой лучшей девице, с которой ты кувыркался в колледже? Или о коллекции трусиков девчонок, что были украдены хитроумно из раздевалки? Или инцест с родным братом? При этой мысли Гэвин даже не давится слюной, как было бы в прошлые разы. Его сделка с Ричардом будет особенной и запомнится ему на всю жизнь. Он ещё никому не раскрывал тайны своих отношений с Элайджей. Даже со внутренними голосами не обсуждал. — Чтоб ты понимал… — он поднимает взгляд кверху. — Я должен был обмастурбировать эту историю с кем-нибудь очень давно. Это безумно важно. Мне насрать на то, что ты машина — я просто хочу освободиться от всего своего дерьма. Может, ты спасешь чью-то жизнь, жестянка? Впрочем, кого Ричард спасет в итоге — Гэвину пока не столь важно. Он утопает в мягком сиденье, раздумывая, с чего начать. Он надеется, что не придется раскапывать все до конца. Что он просто не успеет до этого момента. — Жить со старшим братом нелегко, — Гэвин берет почти театральную паузу. — У вас, роботов, нет сраного четкого понятия «брат». А для меня им был твой создатель, Элайджа Камски, как ты и узнал из моего личного дела. Я донашивал за ним вещи и мне почти никогда не покупали новых. Разумеется, зачем, когда можно всучить старые тряпки? Элайджа умел бережно относиться ко всему, ничего не рвал и не пачкал, но… надевая его одежду, я как бы становился им. Словно это была не ткань, а шкура. Я обращался в совершенно другого зверя и не осознавал, до какой степени уже эта маленькая неприятность ломает меня. Почти с самого рождения. Элайджа был «золотым ребенком», а я был недоразумением. Ошибкой в некогда идеальной штамповке деталей, искривлённым гвоздём без «шляпки», элементом, который не выбрасывают из общей коробки только в слабой надежде исправить, выпрямить, подковать и подрезать. Элайджа получал шоколадное мороженое с орешками, а мне доставался фруктовый лёд со вкусом лимона, хотя я ненавидел цитрусы. Мать об этом даже не помнила. В её голове всегда находился только первый, совершенный сынок. Я был предоставлен себе, и немногочисленные мои друзья завидовали моей ранней самостоятельности, как я ни убеждал их, блядь, что это страшно. Страшно, когда мать каждый раз норовит назвать тебя Элайджей, вместо Гэвина. Ты заметил такой странный выбор имен? Как небо и земля. Элайджа — это что-то изысканное и красивое. Гэвин — уродливое и не заслуживающее внимания. Всё было бы ещё хуже, если бы мой брат вёлся на все эти семейные игрища. Но он на удивление был добр ко мне в детстве. Он понимал в своем возрасте слишком многое, и слишком много несправедливости замечал. Поэтому, когда он почти взял меня под свое крыло, я был немного, однако счастлив. Я не был трусом и не собирался прятаться за ним, но ведь так приятно найти союзника среди врагов. Я помню, что когда нас собирали на день рождения какой-то жуткой девочки из семьи, с которой дружила наша, мать всучила мне мерзкий ядовито-желтый галстук с уродливыми полосками. Элайджа снял его и отдал мне свой, как только мы ушли за угол, а сам повязал вокруг своей шеи эту гадость. Он не боялся выглядеть глупо, в отличие от меня. Он свободно принимал любые чужие странности, потому что сам был странным. Без всего этого мы бы не увидели такого Элайджу, как сейчас. Это его вопрос заставил меня задуматься, когда он обнаружил меня сидящим в стороне, пока другие играли и носились. — Почему ты прячешься? — спросил он. — Я защищу тебя. В свою очередь мне не было стыдно за то, что иногда ему действительно приходилось это делать. Я твердо уяснил, что старшие защищают младших. Это отложилось в моей голове и закрепилось там прочно. Знаешь, какое это счастье для мальчишки, которого не любят родители? Осознавать, что за тебя переживает обожаемый всеми вокруг брат — это… эйфория. Нечто похожее. Это доверие. Это куча сраных ожиданий, и плевать, что они не исполнятся. По крайней мере, большая их часть. Ведь ты — под его защитой. За это не стыдно. Это и есть семья. Так я думал до некоторого времени, пока не начал стремительно взрослеть — подростковый кризис, все такое, ты знаешь… Когда ты ненавидишь всех — своих друзей, своих защитников, родственников. У тебя как будто глаза открываются. На самом деле на это не стоит вестись. Я все ещё уважал своего старшего брата и души в нем не чаял. Я хвастался им перед другими, не задумываясь — а чем я могу похвастаться за себя? Неужели я держусь только на нем? Так и было. Не существовало отдельно Элайджи и отдельно Гэвина. Мы стали единым целым. Прекрасным примером того, как не следует строить отношения. Когда два человека вцепляются друг в друга и держатся. С годами это становится труднее, и подобная своеобразная хватка стискивает тебя крепче и крепче. К семнадцати он уже не мог просто отпустить меня. Гэвин умолкает, разглядывая огни моста и пытаясь сосредоточиться мыслями на отдельном единственном моменте. Ричард рядом хранит гробовое молчание. Его диод мерцает жёлтым — видимо, впитывает новую информацию. И ещё не сломался окончательно. Ещё не понимает, к чему подводит Рид. — Связь подкреплялась и тем, что я не имел тогда возможности съехать от родителей и от него. Совсем. Я был настолько привязан к нему, что… что ничего не сделал. Быть с ним… Было тогда лучше, чем трахнуть сотню совершенных андроидских тел. Он ворвался в мою спальню и не выходил оттуда до вечера, пока родители не возвращались с работы. Это… Стало нормальным само собой. Я не отказывался, он не уговаривал, потому что не было нужды. Да и… зачем сопротивляться, если брат — самое дорогое существо? Так я рассуждал в семнадцать. Как десятилетний, блядь. Мне не было стыдно. Он — мой брат. Он мне был ближе всех. Но в последнее время… Я начинаю осознавать, что что-то не то. Нет, мать твою, я давно осознаю это, однако сейчас особенно. Это как чертова зависимость — ты хочешь прекратить, но не можешь. Всё по кругу. Из года в год. Ждёшь звонка и трясёшься, боишься сделать шаг не туда. Это — контроль, железка. Камски — просто чертов дьявол. Гэвин снова умолкает — в ту же секунду говорить ему становится сложнее. В горло протискивается какой-то горячий, тугой комок, снова как будто плывет в глазах от стремительно собирающихся в них слёз. Он смеётся — резко, громко, повернувшись к Ричарду, смахивая трясущимися пальцами влагу с лица. С родным братом. Грязный. Неправильный. Су-мас-шед-ший. Он, этот Ричард, такой смешной, если не странный сейчас. Такой оцепеневший почти по-человечески, по-трогательному… Если сраные андроиды для Гэвина трогательные, то он определенно свихнулся. Уже давно, и дело поистине непоправимое. — Ну? — сквозь смех еле выговаривает он. — Вали. Уговор, все дела, да… Вали к чертовой матери! Оставь меня в!.. Окончание фразы остаётся где-то в ткани андроидской куртки — там же остаются многочисленные ругательства и проклятья, которые на самом деле даже Гэвин не желал бы сейчас слышать. Он кричит, бьётся в истерике, упирается ладонями в грудь, напоминает про сраный уговор всё тише и тише — ведь должен был уйти, ведь машина подчиняется приказам того, кто её создал, или кому она принадлежит… Так почему же этот кусок пластика раз за разом херит свою программу? Что происходит там, внутри, пока он стискивает Рида в руках, не давая вырваться и мужественно терпя сопротивление? Чего он боится сейчас, что его пальцы дрожат, совсем как, мать их, человеческие? Что происходит? — Тебе больше никто не сделает больно, Гэвин. Ему не по себе от этих слов. В хорошем смысле не по себе. Он с обречённым рыком жмурит глаза и опускает трясущиеся плечи, мелко вздрагивая. Этот всплеск, этот чертов взрыв, энергия которого копилась в нем долгое время, которую он вложил в удары, в крик, в маты, затем в требование и уже просьбу отпустить, так и не выполненную — всё это прошлось смерчем по его душе, оставив после себя голую пустыню, в которой неожиданно расцвел оазис. Маленький островок спокойствия и в то же время нахлынувшего острого ощущения вины, заключённый в держащих его бережно руках. — Будь человеком, консервная банка. Хоть ещё на секунду… Будь.