Abuse

Он задумывался об этом целую тысячу раз, и всегда менял решение проблемы на отказ — это, кажется, первая и единственная вещь, или даже человек, перед которым Гэвин отступал и отступал все эти годы, начиная с юности. Его машина мчится вперёд, он уверенно выворачивает руль, поджав губы и поглядывая по давней привычке в зеркало заднего вида — сегодня поездка личная, если не сказать приватная, и мигалка рядом со стеклом не горит, и нет андроида на соседнем сиденье, который должен содействовать в работе. Сегодня всё по-другому. Хотя бы потому, что он едет не утром и не поздним вечером, а днем — без приглашения, по-непривычному, но с достаточной решительностью. Элайджа не ожидает его, но должен впустить — они же всё-таки братья. Гэвин тешит себя этой уверенностью — какой-то слишком большой в случае с Камски. Прежде он всегда думал, что сказать при очередном их свидании, как следует себя вести. Он и с Элайджей был тем, кем являлся по сути, в душе, кем работал — детективом. По голосу его определял настроение, пытался лавировать между внезапными его изменениями, однако чаще всего проигрывал, потому что Камски тоже обмануть было трудно, и в этом виновата была их некогда слишком сильная, да и сейчас не меньшая привязанность — когда чувствуешь малейшие колебания друг друга, когда даже слов не нужно было, чтобы понять, кто о чем размышляет в этот миг. Он еще неточно знает, что скажет брату, как преподнесет ему своё желание порвать с ним любые отношения. Любые, потому что просто родственниками остаться не получится. Потому что Элайджа найдет способ, найдет слова, чтобы заставить его вернуться — так он манипулировал родителями с детства, получая всё, чего только мог пожелать, будучи ребёнком. Он не стеснялся этого, считая свой «талант» неплохой чертой, которая непременно пригодится ему в будущем. И для чего… Вдох-выдох — простое упражнение, главное не переборщить и не поперхнуться морозным воздухом, ударившим в салон сквозь приоткрытое окно. Гэвину это дается нелегко, ведь он один, и поддержки никакой рядом нет. Нет ни Ричарда, ни кого-либо другого. Да и кому быть, если только андроид в курсе всей правды? Сраный андроид… Рид нервно улыбается. Как бы робот не стал шантажировать его столь ценными сведениями. И всё же, несмотря на стремление по привычке высказаться о нем плохо или совсем отвратительно, Гэвин вспоминает о нем с каким-то внутренним теплом, не обращая внимания на зимний холод. Синие огоньки моста и крепкие руки — это он помнит, и это не нужно стирать из головы. Он впервые ощутил себя дома где-то еще, кроме постели с Элайджей, да и то не добровольно, когда в последние часы, минуты окончательно исчезают границы между безумием и реальностью. Быть в безопасности рядом с андроидом… Гэвин уже не удивляется ни одной своей глупой мысли из головы. Он списывает всё на жуткий недосып — сегодня ему удалось проспать всего четыре часа, когда он ворочался, мял одеяло, не в силах справиться с волнением от приятного решения. Он был возбужден и не особо представлял, чем всё закончится — на понимание и милосердие рассчитывать не приходится. Не с таким человеком, каким является Элайджа. Под подошвами у него поскрипывает чистый, блестящий мелкими кристалликами снег — Гэвин останавливается, чтобы рассмотреть их у себя под ногами получше, и неожиданно ловит себя на глупой мысли о том, что видит белоснежные хлопья в последний раз. Его несёт совсем не туда. Решительность как будто медленно-медленно испаряется, стоит сделать следующий шаг. Но Рид не боится. Нет. Чего ему бояться? Испуг — то чувство, которого он должен стыдиться в этой ситуации. Решить проблему — вот его цель.Он поднимает глаза к жуткому черному камню. Обещай, что вернешься сюда. Ричард потребовал от него этого, когда они расходились. Гэвин — домой, затем к брату. Андроид… Куда угодно, только не с ним. Только не в качестве поддержки. Осознание этого факта дарит облегчение и одновременно злит. Ему уже трудновато представить себя на работе без Ричарда, как трудновато было ехать сейчас в тишине — впору начать с собой же разговаривать, но самое лёгкое уже преодолено, а впереди ещё много сложного. Беседа с Элайджей. Беседа, которая должна пройти как можно менее болезненно для них обоих — Гэвин так считает, потому что жалеет брата, а ещё потому, что их токсичные отношения повлияли на него местами необратимо. Чего-то он никогда не забудет, даже если перестанет видеться с Камски окончательно. Каждый раз, когда он подходит к этой двери, что после мелодичного звонка должна с лёгким шипением отвориться, впуская его в мир мягких, приятных запахов одеколона Элайджи, шороха его халата и плеска воды в его бассейне, ему становится страшновато. В этом приходится признаться хотя бы себе самому — ты впиваешься взглядом в стены, в панорамные окна, пытаешься рассмотреть несуществующие, казалось бы, камеры наблюдения. Гэвин отчаянно верит, что они есть. Что Элайджа уже в курсе его прибытия. А потеря эффекта неожиданности портит всю его четко выстроенную схему поведения. Но когда он жмёт на кнопку и прячет замёрзшие руки в карманах, ему открывают далеко не сразу — может быть, братец намеренно решил пойти на эту опасную в какой-то степени для себя игру, решил в кои-то веки следовать правилам Гэвина. А может быть, его мысли в действительности являются паранойей, с отсутствующими доказательствами, и он напрасно взвинчивает себя. Вдруг Элайджа проявит снисхождение. Он ведь способен на него — он смог создать андроидов, черт побери, так неужели для него трудностью будет отпустить совместное с младшим братцем прошлое? Гэвин ведь заранее знает ответ на свой вопрос. Разумеется, для Камски это трудность. — Сейчас, — твердит себе он, топчется перед порогом, напоминая больше торчка, дожидающегося своей дозы от дилера. — Боль пройдет… Всё пройдёт. Как он способен не простить брата после всего? Он ведь простит Элайджу? Сам не понимает. Неясное чувство благодарности пересиливает отвращение. Это называется — путаться в расставленных сетях… Он так долго ждал этого момента — и всё ради того, чтобы стоять на холоде, вслушиваться с видом настороженного лесного зверя в звуки за дверью, и ощущать рождающееся внутри сомнение. А стоит ли игра свеч? А есть ли шанс? Почему? Почему же она, эта пластиковая идеальная кукла не открывает ему по обыкновению дверь? — Ну же, — шепчет сбивчиво Гэвин. — Я… Я пришел порвать с тобой, черт возьми, и не говори, что тебя нет дома! Сукин сын… Его уже колотит, когда Хлоя наконец-то появляется перед ним — Рид замечает её мигом изменившийся взгляд. Кусок мертвого пластика смотрит на него как будто бы растерянно, безразлично и одновременно пытается улыбаться. Его передергивает. — К брату. Его голос точно такой же, какой и всегда, но он со стыдом понимает, что глаза его перебегают то на один предмет, то на другой, и руки дрожат так нервно, как у конченого алкоголика, растерявшие эту решимость с первых шагов к двери справа, не обращая внимания на роскошный интерьер, хотя раньше Гэвин постоянно осматривал все комнаты этого дома по несколько раз. Он до сих пор не совсем в состоянии поверить в то, что это принадлежит его брату. Он не в силах поверить и в то, что сам в числе этой собственности. Есть вещи, которые я не могу принять. Он повторяет заученный почти текст, эту абы как придуманную им самим чушь, которую в итоге всё равно не скажет, что не было бы очевидно, пожалуй, только маленькому ребенку. Перед встречей с братом всегда начинает трясти, и пугающая белизна комнаты, эта роскошь — всё то, до чего ему, простому копу, так трудно дорваться, — всё скребёт по сердцу, по живому. Он хочет уйти — тут же, как только вошёл, — и это сравнимо с ответом перед учителем в школе, когда крутившаяся на языке фраза исчезает из памяти по щелчку чьих-то пальцев. На лбу проступает холодный пот — Гэвин этого не ощущает. Он медленно идёт вперёд, почти нащупывает в комнате глазами стоящую у окна изящную фигуру. Робот сообщил Элайдже о его приезде, и как глупо, наверное, будет выглядеть брат, если сейчас повернется к нему с мертвой, кафельной улыбкой и скажет, какая приятная для него неожиданность — видеть Гэвина здесь. Пришедшего самого. Загоняющего себя добровольно в ловушку ради слабой надежды. Проклятая болезненная привязанность. — Гэвин, — в голосе Элайджи слышна улыбка — Рид в эту же секунду останавливается всего в паре метров, как будто на невидимую стену натыкается. И хочет, очень хочет внимать именно такому голосу, такому Элайдже, который назовет его своим единственным, который скажет, что никакие андроиды и никто другой не заменит его… Элайдже, который охотно признает свои серьезные недостатки — и хвалит, выделяет Гэвина, называет его тем, кто всегда примет его. Любым — бедным студентом, создателем андроидов, напутствующим старшим братом. Кем угодно. Это Гэвин всегда рядом. Ведь так? Кто же ещё? Конечно, он. — Элайджа, — произносит он, тщетно пытается вспомнить, что же хотел выпалить, сказать в первую очередь, начать череду признаний, но язык не слушается. — Я ждал твоего звонка. — Мне казалось, ты ещё зол на меня. Разумеется, это было не так — и как он вообще смел думать плохо о брате? Предполагать, что он обижен… Элайджа улыбается. Правда улыбается — от этого зрелища Гэвин не сдерживает ответной улыбки. Очарованный, одурманенный — сама святая наивность, сама уверенность, что все беды пройдут сами собой. Блестящий глазами и жмурящий веки, когда брат берет в руки, будто в чашу, его лицо. Жест, знакомый с детства. Такое не забывается. Его ладони пахнут лавандой. В юности они пахли бумагой и карандашной стружкой — Элайджа много чертил в своем стремлении создать андроидов. И… И у него получилось, черт побери. Получилось все, что он задумывал. Так почему же Гэвин в какой-то момент споткнулся или свернул не туда? Почему не следовал за братом? — У меня важное дело, — срывается всё же с его губ, и контроль над собой снова возвращается на какое-то время. — Я мог бы молчать, но не стал. Чертовски неожиданно, а? Возможно, как раз эту фразу говорить и не стоило — потому что улыбка с лица Элайджи стирается резко и внезапно, превращая губы в тонкую линию. За эти годы она переменилась — в ней больше холода, а юношеское упрямство куда-то исчезло. — Ты же понимаешь, что у меня и своих дел хватает, Гэвин. Неужели ты в очередной раз попал в неприятности на работе? Подрезал машину начальника? По выражению глаз брата ясно, что он не притворяется и действительно еще не подозревает, о чем пойдет речь. Более того — он делает ошибку в своей же тактике, практически опуская Рида с небес на землю. Ехидная насмешка похожа на сильную и внезапную пощечину, словно бы кто-то прямо сейчас заглядывает в его, детектива, побледневшее лицо и кричит — остановись, открой глаза, прекрати поддаваться этим играм. Гэвин моргает несколько раз, закусив нервно губу. — Нет, — он качает головой. Разумеется, дорогой братец, ничего подобного не произошло — я просто хочу бросить тебя и всё, что связано с тобой. Несмотря на такой отрезвляющий эффект, он всё же совсем не удивлен — разве что разочарован, который раз в своей жизни. А жизнь, видно, разочаровалась в нем, когда он родился. Родители разочаровались. Элайджа нередко разочаровывался и таил обиду вперемешку со злостью без причины. Впрочем, это часть его образа. Образа абьюзивного сукина сына, который проявляет агрессию и несправедливое отношение, чтобы через полчаса подойти, извиниться и в сотый раз пообещать, что такого больше не будет. Он достигает своей цели — добивается прощения почти сразу. Это правда, никакой не миф. Вспоминая сейчас все те моменты, Гэвин стыдится своей неуверенности и страха потерять опору. Страх провоцирует появление злобы. Элайджа виновен. Виновен во всех происходящих с ним бедах. Если бы в ту ночь, когда им было по семнадцать, он сказал бы «нет», и если бы оттолкнул, уперся ладонями в грудь, если бы ушел из дома — это было бы верным решением. — Я не счастлив, — Рид умолкает на секунду. — Моя покорность тогда не давала тебе права заставлять меня трахаться с тобой. — И тем не менее… Во взгляде Камски прослеживается медленное осознание происходящего. Но Гэвин не дает ему в очередной раз завести свои чарующие речи. — Ты догадывался, что это случится, да? Что я приду и скажу, что не хочу тебя больше видеть и слышать? — Существует много способов бросить человека. Уехать в другой штат. Продать дом и поселиться в другом районе, сменить номер… — Думаешь, я не знаю, кто такой мой брат? Сделай я всё это — ты бы нашел меня в считанные часы. Так зачем бежать? — Гэвин… — Ты расшатал мне психику до такой степени, что я трясусь и боюсь лишнее слово сказать при тебе. Что я еду к тебе как на долбаную казнь. Нравятся такие откровения? Рид невольно повышает голос — он замечает собственную безрассудную смелость в последний момент, но не отступается, чувствуя, что силы постепенно возвращаются. Пусть рядом нет Ричарда — что с того? Он обещал вернуться обратно к нему. Обещал уладить проблему самостоятельно. Прошли те дни, когда можно было кидаться в объятия к родителям и пальцем тыкать в обидчика. Они с Элайджей вполне в состоянии уладить свои проблемы без чьего-то вмешательства со стороны. Камски поджимает губы еще сильнее. — В чем-то я действительно перегибал палку, но… Ты, как мне казалось, вырос, и не мне было объяснять тебе нюансы человеческих отношений, Гэвин. — Так ты думаешь, что всё делал правильно? — С обеих сторон были косяки, скажем так. — В чем я провинился? — Влюбился в андроида-напарника? Рид вздрагивает, но заставляет себя устоять, стерпев такой бесстыдный выпал. Он едва не срывается, хочет закричать, что это абсолютная неправда — и, слава богу, удерживается. Истерика была бы стократным подтверждением слов Камски. — Брось, я шучу, братец. Зная о твоей ненависти к ним, подобная мысль кажется глупой. И всё же… Вспомни, Гэв, что у тебя никого нет, кроме меня. И никогда ты ни к кому не был так привязан, как к своему брату. Я прав? Даже если ты начнешь приводить какие-то доводы, мои слова останутся правдой. Ты… Единственный интересующий меня в этом мире человек. Когда мне нужен был кто-то другой? — Когда ты обижался и злился на меня по пустякам? Когда уговаривал, а я отвечал тебе «нет»? Сколько раз это было, Элайджа? Сколько раз ты лишал меня своего внимания и не объяснял причины? Объясни хоть сейчас. Ну, давай. Этого, черт возьми, достаточно, чтобы я изменил своё решение. По опыту прошедших лет он знает, что ничего не добьется. И ведь правда, кто он, Гэвин, такой, чтобы чего-то требовать от создателя андроидов? Чушь. А самое страшное то, что ту же мысль он видит в светлых глазах напротив — ты попросту не имеешь права спрашивать и выяснять. Терпи, потому что ему так удобно. Потому что ты всю жизнь терпишь, и на другую судьбу рассчитывать тебе не приходится. — Послушай меня, Гэвин. И эта фраза, такой нетипичный и неожиданный ответ на его вопрос, такое внимание к этому вопросу, хотя прежде Элайджа предпочитал его игнорировать — все это играет с Ридом злую шутку. Оно приковывает его внимание — к каждому шагу Камски, приближающему его к Гэвину, и к его улыбке. Она кажется такой доброй, почти родной. Такой, какой ей и нужно быть — что-то в сердце схватывает в тот же миг, и Риду хочется, чтобы Элайджа всегда так улыбался. Не только когда ему что-то нужно. Не только, когда такой циничностью он сознательно стремится причинить ему боль. — Брат, — продолжает Элайджа. Так ласково, спокойно, позволяя себе подбираться ещё и ещё ближе, чтобы медленно опустить свои цепкие ладони ему на плечи. — Ты — мой самый близкий человек, Гэвин, и я люблю тебя. А родные люди не должны быть порознь. Понимаешь, о чем я? Его хватка становится крепче, но Рид по-прежнему находится где-то в своем мире, одурманенный, ведущийся на собственные отчаянные желания, мечты, и не слышит голоса разума. Элайджа говорит такие вещи, на которые бы здраво, трезво соображающий человек никогда бы не повелся — не после всего того, что было. В то же время Гэвин чувствует себя чертовой беспомощной куклой, ниточки от которой находятся в пальцах Камски, и он дёргает ими как пожелает, дожидаясь с нетерпением нужного ему результата. А ему нужно, чтобы Гэвин остался. Элайджа хочет так и продолжать владеть им, и выпускать не собирается. — Псу лучше быть на цепи у своего хозяина. Поцелуй неминуем. Рид понимает это уже слишком поздно. Чужие губы и язык решительны по сравнению с его собственными. В какой-то момент он окончательно понимает — Элайджа болен. Болен так же, как и сам Гэвин. Этот психический недуг заложен в них обоих с раннего детства. Когда они были вместе и часто спали в одних постелях, боясь в одиночестве засыпать в грозу. Тогда они оба сошли с ума. Ни раньше, ни позже. Всё встаёт на свои места. — Нет, черт возьми, Элайджа!.. Гэвин мотает головой, пытается отстраниться, давит ладонями на чужую грудь — толчок не помогает, а раззадоривает старшего брата, судя по лихорадочному блеску его глаз, таких живых и будто бы неживых сейчас, потому что Гэвин для него одновременно сокровище и последний мусор, не заслуживающий внимания к себе. Гэвина можно унижать, давить, точно жука, и не получать за это ничего. Элайджа столько лет издевается над ним, играет, лукавит — и всё равно забирает свое. Бросает изредка небрежно подачки — в виде тех редких дней, когда он спокоен и не преследует цели выпотрошить ему, Гэвину, душу. — Я хочу уйти. Отпусти меня, — требует он, прилагая силы, чтобы отодвинуть чужое тело от себя. — Гэвин… Ты понимаешь, что это бесполезно. Как ни пытайся. Элайджа улыбается иронично, даже как-то горько, как будто бы готов заявить — я бы отпустил тебя, если бы была такая возможность. Рид знает, что такую возможность надо заслужить, но он не собирался этого делать. Пальцы старшего брата сжимаются резко и крепко, комкая ткань куртки — Гэвин готов ударить его, чтобы высвободиться, но с удивлением осознает, чувствует, что руки тяжелеют, как будто налились свинцом. И глядя в лицо Элайдже, он по-прежнему, разве что слабее, поддается его чарам. Ударить его? Нет, он просто не в силах. Хочет, пытается, изо всех сил противится, когда его тащат к дверям спальни — но не может выстоять, когда Камски вгрызается в его рот грубоватым, лишенным любви поцелуем, устав уговаривать. Элайджа готов на всё, лишь бы удержать его. Он шепчет это ему в губы — так часто-часто, дыша, как загнанная охотниками лань, впихивая его в комнату. Белую, с огромной кроватью, при виде которой у Рида предательски кружится голова от обилия воспоминаний. — Ты сам не сможешь уйти, нет, — Камски качает головой. На его лице все та же улыбка, за которой Гэвин не в силах уследить, как и за всем другим — простыни холодные, точно под ними спрятана россыпь кубиков изо льда. Он падает спиной на постель и судорожно вздрагивает, дёргается, хочет вскочить и убраться отсюда к черту — тело снова будто бы не его. Оно принадлежит Элайдже — его знакам повинуется, молча лежит, бессильно раскинув руки, как та самая кукла, но которой уже перерезали ниточки за её ненадобностью. — Камски… Гэвин снова хочет возразить, призвать к какому-то благоразумию, хотя знает, что это всё полная чушь. Брат сейчас не столько удовлетворит похоть, сколько укажет ему, где его место. На цепи. Забыть не получится. Не получится смириться, как советовал Ричард. Воспоминания либо убьют его, оставшись наедине с его искалеченной душой, либо загонят в угол, заставят прятаться и пугаться каждого шока, каждого шага, каждого знакомства, потому что страх повторения всего этого кошмара слишком силен. После Элайджи он вряд ли вынесет такое отношение к себе. Точно прыгнет с проклятого Амбассадора, как всегда хотел. Муки закончатся. Выхода нет. Уйдет всё-таки сам — приползет обратно с извинениями, если только Ричард не прикует его цепями к стене. Подобное делают с наркоманами. Удерживают их, слышат их ругательства, бред во время «ломки», мольбы отпустить — ещё хоть одну дозу, самую маленькую, и больше ничего, ну, неужели нельзя самую последнюю… Это же нашёптывает ему одна сторона его сознания, в то время как другая борется с ней отчаянно, буквально до конца — она говорит его губами, когда он сдавленно, сквозь треск рвущейся ткани собственной футболки, просит, умоляет брата отпустить его навсегда. Так бесполезно, зная заранее его ответ, с удивительным бесстрашием, одурманенно глядя ему в лицо и понимая, что Элайджа не слышит его. — Не надо, брат… В какой-то момент он готов сорваться на крик и мат, снова начать сопротивляться, но это происходит слишком поздно. Камски сковывает его запястья наручниками. Он улыбается пьяно-трогательно, и таким же чуть сбитым, с предыханием шепотом признаётся ему в любви несколько раз, и просит прощения. Просит прощения сквозь сдавленный стон, оказываясь внутри желанного тесного тела — извиняется за то, что насилует Гэвина прямо сейчас, на этой самой кровати, на которой они были вместе и до этого, когда Рид был в счастливом неведении. Это тихое и как будто всхлипывающее «прости» — оно везде. Оно пронизывает Гэвина болью от недостаточного растяжения, оно колет тонкими иглами его мозг, его нервную систему, такую чувствительную сейчас, которую Элайджа крошит, уничтожает, разрушает, и не признаёт этого. Он думает, что все делает правильно, и ошибается. Гэвин устаёт сопротивляться. Он помнит об обещании — как-то смутно, думает о Ричарде и об оставшемся в участке телефоне. Забыл, когда уходил в спешке на улицу. Вряд ли андроид его видел и взял с собой — значит, звонки его уйдут в никуда. В самом прямом смысле этого слова. Да и Гэвину они как будто бы уже не нужны… Нет, нет! Чертовски нужны… Риду больно, Элайдже — хорошо. Элайджа видит перед собой не брата, а игрушку, которая подчиняется и ведёт себя тихо, изредка взбрыкивает, кричит, умоляет отпустить. Это тешит ему самолюбие. Одно дело — владеть андроидом. Другое — умом и душой человека. Ему, Камски, удаётся всё. В этом его такое пугающее и манящее проклятье. Он получает то, чего желает. Гэвину кажется, что-то хрупкое равновесие, которое он выстроил в себе, пока общался с Ричардом, стремительно крошится — после Элайджи там не останется ничего, даже мелкой пыли. Там будет одна сплошная пустота, и он не знает, сможет ли закрыть её хоть чем-то, как не знает, переживёт ли сегодняшний день, переживёт ли то, что делается с ним сейчас. Наручники больно врезаются в кожу, стоит напрячь руки и начать вырываться — Гэвин бросает эти попытки, признавая их бесполезными. Его тело сдается само собой, а он ничего не может предпринять. Рид только отзывается слабым рычанием на будто бы нежное, родное прикосновение к волосам — от испуга, как животное, которое впервые гладят после долгих побоев. Он действительно сидит на цепи. И нескоро освободится. Губы, — то немногое, в чем ещё не растоптана жизнь, — пытаются шепнуть имя андроида, которому он давал обещание вернуться. Но они так и не размыкаются.